Хозяйка

❝ Жизнь одних зависит от смерти других. ❞

©Долина волков: Западня

Кадир и Кемаль стояли в гостиной особняка Корханов, будто два человека, которые слишком долго избегали одной и той же правды. Утренний свет мягко падал через окна, но напряжение в комнате было плотным, тяжёлым. Кадир устало провёл рукой по лицу и заговорил: — Несколько лет назад мои враги начали угрожать мне… и вам. У меня не было другого выхода, Кемаль. Я должен был исчезнуть. Инсценировать свою смерть. И из тени уничтожить тех, кто хотел нас убить. Кемаль слушал, но его взгляд был ледяным. Внутри него будто боролись злость, боль и желание понять. — Когда всё закончилось, — продолжил Кадир тихо, — я… не хотел рушить твою жизнь. Вы с Зехрой только начали спокойно жить. Я боялся появиться. Боялся, что ты возненавидишь меня ещё сильнее. Кемаль сжал челюсть, но ничего не сказал. В этот момент в комнату вошла Зехра. Она остановилась рядом с Кемалем, чувствуя весь накал момента. Кадир посмотрел сначала на сына, потом на неё. — Мне очень жаль, — сказал он почти шёпотом. — Всё, что я сделал… я не прошу понять, но надеюсь, что однажды вы сможете простить. Он развернулся, собираясь уйти — будто уже принял наказание. Но Зехра внезапно произнесла: — Останься на завтрак. Кадир остановился, удивлённо оглянувшись. В её голосе не было ни нежности, ни злости — только твёрдость. Кемаль выдохнул, будто сбросив с себя часть тяжести. — Мама права, — коротко сказал он. — Останься. А мне… надо всё обдумать. И вышел. Зехра встретилась взглядом с Кадиром. Он подошёл к ней ближе, тише спросив: — А ты… ты сможешь меня простить? Зехра смотрела прямо, честно, как всегда. — Это зависит от тебя, — спокойно ответила она. — Насколько сильно ты хочешь вернуть своё место в нашей жизни. И, развернувшись, ушла к столовой. Кадир, будто получив второй шанс, тихо последовал за ней. *** После долгого, тяжёлого завтрака Кемаль ушёл на террасу особняка. Море блестело под солнцем, волны лениво били в камни, а в голове у него стояла густая, вязкая каша мыслей. Он сидел на краю дивана, локти на коленях, взгляд — в бесконечность. Лейла подошла почти бесшумно. Он даже не заметил, пока она мягко не опустилась рядом и не положила ладонь на его руку. — Как ты? — тихо, но уверенно спросила она. Кемаль выдохнул через нос, взгляд всё так же остался на воде. — Непонятно… — ответил он, словно признаваясь в чем-то постыдном. — С одной стороны… это мой отец. И он правда был хорошим отцом. Тёплым, настоящим. А с другой — он бросил нас. Меня. Маму. Просто исчез. И когда опасность прошла… он всё равно не вернулся. Даже не попробовал. Лейла чуть крепче сжала его руку. — Мне кажется, — сказала она мягко, — он не хотел опять ломать твою жизнь. Представь: вернуться после “смерти” — это шок. Может, он боялся сделать только хуже. Но по нему видно… он любит вас. И ему действительно больно за то, что он сделал. Это не игра. Кемаль наконец перевёл взгляд на неё. В её глазах не было жалости — только понимание. Он тихо кивнул. — Наверное… ты права. — Он опустил плечи, словно напряжение понемногу стравливалось. — Я дам ему шанс. Второй шанс. Не знаю, что из этого выйдет… но попробую. Лейла улыбнулась — мягко, тёпло, по-своему по-домашнему. Кемаль притянул её к себе и обнял, положив подбородок ей на макушку. Она обвила его руками в ответ, и на несколько секунд терраса стала самым спокойным местом в мире. Море шумело, а внутри Кемаля впервые за сутки стало чуть-чуть тише. *** Ифакат перехватила Зехру прямо у входной двери — та уже тянулась к ручке, собираясь уезжать. — Зехра, подожди, — остановила её Ифакат. Зехра обернулась, прищурившись. — Что-то случилось? Ифакат подошла ближе, понизила голос, будто говорила о государственном заговоре: — У меня к тебе важное дело. Очень важное. Бровь Зехры поползла вверх. — Какое же? Ифакат скрестила руки на груди. — Мне доложили… что Халис выставил несколько процентов акций на продажу. Зехра хмыкнула. — И? — И ты поможешь мне их заполучить, — прямо сказала Ифакат, глядя ей в глаза. Тишина повисла на пару секунд… а потом Зехра широко ухмыльнулась. — Я так и знала, что ты ещё та лисица, Ифакат Корхан все таки, — сказала она, подходя к двери. — Ладно. Жду тебя в машине. Поедем вместе… обсудим всё, без лишних ушей. Она бросила на Ифакат хитрый взгляд и, всё так же улыбаясь, вышла наружу. Ифакат проводила её взглядом, затем глубоко вдохнула. Дело есть дело — но сперва надо решить один маленький вопрос. Она развернулась и направилась по коридору. Халис сидел в гостиной, просматривая эскизы. Он поднял глаза, когда услышал её шаги. — Мне нужно отъехать, — сказала она ровно. — Халис, посидишь с Эдже? Он сразу выпрямился. — Конечно. Приведи её, я справлюсь. Ифакат пару секунд смотрела на него — оценивающе, чуть холодно, но с едва заметным теплом в глубине взгляда. — Хорошо, — ответила она. — В конце концов, ты её отец. За два года я успела выполнять и твою, и свою часть обязанностей… пора наверстывать. Халис не стал спорить — лишь тихо кивнул, принимая её слова как должное. Ифакат развернулась и ушла за дочерью, а он остался стоять, чувствуя странное смешение вины, надежды и укола того самого мужчины, который наконец начал понимать, что потерял. *** Халис сидел в своем кабинете, перебирая документы. Почерк бухгалтеров рябил в глазах, но он всё равно то и дело поднимал взгляд на Эдже — девочка устроилась рядом на ковре и сосредоточенно рисовала. Тишина была удивительно уютной. Через несколько минут Халис всё-таки не выдержал: — Эдже… — мягко позвал он. — Что ты рисуешь? Девочка моментально оживилась. Подскочила, подбежала к нему, подняла свой листок. — Семью! — гордо сказала она. На детском рисунке было всё просто и честно: разноцветные фигурки, кривоватые подписи. Мама. Лейла. Тетя Гюльгюн. Нур. Тётя Фатьма. Кемаль… Даже Серкан... И рядом с Ифакат — ещё одна фигура, чуть выше остальных. Халис замер на мгновение. — Это… кто? — спросил он тихо, почти боясь услышать ответ. Эдже посмотрела на него как на самого наивного взрослого в мире. — Ты, конечно, — сказала она так, будто это очевидно. — Ты же любишь маму. Значит, тоже семья. У мужчины дернулся уголок губ. Он опустил взгляд на рисунок, потом снова на девочку. И что-то внутри у него сжалось — боль, надежда и благодарность в странной смеси. Он протянул руку, бережно погладил её по золотистым волосам. — Хорошая ты у меня… — прошептал он. — Доча. Эдже улыбнулась — широко, искренне, словно он сказал что-то самое правильное в мире… и побежала дорисовывать море рядом с домом. А Халис остался сидеть с документами в руках, понимая, что маленькая девочка сказала то, что он сам боялся произнести вслух. *** Ифакат тихо прикрыла за собой дверь, оглядывая комнату, где Халис сидел на краю кровати, а Эдже уже мирно сопела, раскинув по подушкам игрушки, будто завоевала весь тронный зал. — Мы отлично провели время, — сообщил он с таким видом, будто получил орден за заслуги. — Но есть одна… небольшая проблема. Он указал на спящую девочку. — Как видишь, она заснула тут. Со всеми медведями, зайцами и… Барби. Мне спать негде. Ифакат прищурилась: — И что ты предлагаешь? — Всё просто, — Халис поднялся и совершенно невинно развёл руками. — Сегодня я сплю у тебя. — Ни за что, — отрезала она, скрестив руки. — А гостевые комнаты, там не можешь? — На генеральной уборке, — сообщил он уже торжествующе, будто ждал этого вопроса. — Служанки всё переворачивают вверх дном. А Эдже… ну разве мы будем её тревожить? Его голос стал мягким, даже слишком правильным. Слишком нежным, чтобы это было просто совпадение. Ифакат закатила глаза так выразительно, что этим взглядом можно было смести половину его уверенности. — Ты старый хитрый лис, — произнесла она, но уголок её губ едва заметно дрогнул. Халис же сиял так, будто только что выиграл войну: — Рад, что ты наконец это признала. Он шагнул ближе, медленно, уверенно — и ей пришлось отступить назад, чтобы не столкнуться с его грудью. — Место ты мне всё равно уступишь, — шепнул он с самодовольной улыбкой. — Или мне лечь, у твоих дверей, как пёс? Ифакат тихо тронула виски пальцами и глубоко выдохнула. — Ладно… только сегодня, Халис. — Конечно, — ответил он таким голосом, что стало ясно: он считает это началом, а не исключением. *** Ифакат вышла из ванной в тишину комнаты — только ровное дыхание спящей Эдже за стеной и предательски довольное молчание мужчины, который уже устроился в её постели, будто он хозяин положения. Халис лежал, сложив руки за головой, но когда увидел её… его взгляд скатился по ней медленно, слишком внимательно. Черная ночнушка мягко скользнула по её телу, очерчивая каждый изгиб — и он едва заметно втянул воздух. Да уж… ночь обещала быть тяжёлой. По крайней мере для его выдержки. Ифакат лишь бросила на него очередной убийственный взгляд и подошла к кровати. — Не смотри так. — А как? — невинно протянул он, едва скрывая хищную улыбку. — Никак, Халис. Она легла, аккуратно, строго на свою половину. Погасила лампу и отвернулась, будто между ними теперь стояла граница государства. Халис тихо повернулся к ней. Тепло её тела было слишком близко. Слишком маняще. Он медленно протянул руку, чтобы положить на её талию — аккуратно, почти нежно. И тут же услышал: — Ещё раз прикоснёшься — сломаю руку. Сказано было спокойно, уверенно, без тени сомнения. Он улыбнулся в темноте — шире, чем следовало бы. — Как скажешь, Ифакат, — прошептал он. Но отодвигаться не стал. И мысленно, уверенно, как клятву: «Завтра утром ты проснёшься в моих объятиях. Хоть весь этот дом против — ты всё равно окажешься у меня на груди, лисица ты моя упрямая.» *** Мужчина стоял неподвижно, словно вырезанный из камня, на месте, где когда-то был дом Хаттуч. Теперь — лишь серый пепел, остовы обгоревших балок и запах смерти, который въелся в воздух так глубоко, будто никогда не уйдёт. Ветер поднял горсть пепла и бросил в сторону, словно напоминая ему о том огне, который забрал всё. Он смотрел на руины долго, слишком долго, пока боль перестала быть просто болью и превратилась во что-то холодное, острое… опасное. Его голос прозвучал низко, глухо, будто вырванный из самого нутра: — Они все… — пальцы сжались в кулаки так, что костяшки побелели, — все рано или поздно заплатят. За смерть Хаттуч Шанлы… за каждый её вздох, который им пришлось забрать… они ответят. Ветер снова прошелестел пеплом — и в его глазах вспыхнуло что-то жестокое, решительное, почти нечеловеческое. Он не забудет. Он не простит. И он найдет каждого.