Хозяйка

«Прошлое не изменить, но мы можем влиять на настоящее и будущее.» — Фэллон Кэррингтон.

Комната Халиса Корхана утопала в утреннем полумраке. Свет струился через тяжёлые шторы, касаясь кресел, мраморного стола и разбросанных по нему листов. Запах свежего кофе, смешанный с древесными нотами старой мебели, придавал моменту убаюкивающую сосредоточенность. Халис сидел у своего стола, склонившись над листом дизайнерской бумаги. Кончики пальцев, всё ещё ловкие несмотря на возраст, выводили линию за линией. Это должно было быть кольцо — символ силы и власти. Тяжёлое, платиновое, с крупным камнем в центре, который бы символизировал сердце империи. Камень, как он думал, будет алым. Почти кровавым. В его воображении оно уже блестело на чьей-то руке. Может, на руке Серкана, когда тот окончательно войдёт в роль наследника. А может, для Ифакат — напоминанием о, том что она хозяйка его сердца и империи Корхан. Тук-тук. — Входи, — буркнул Халис, не поднимая глаз. Дверь тихо скрипнула. Появился Латиф, аккуратно и почтительно. В руках он держал один-единственный конверт. Без маркировок. Без обратного адреса. Только имя: «Халис Корхан». — Почта, ага. Только это. Халис отложил карандаш. Бумага эскиза немного дрогнула под пальцами. Он взял конверт, аккуратно, почти с благоговением — как будто чувствовал, что внутри что-то, что изменит всё. Он вскрыл край. Вытянул фотографии. Одна. Другая. Третья. Глаза его остановились. Ифакат. Его Ифакат. Шехмуз. Они сидели за столом в ресторане, тарелки, свечи, улыбки. Он целует её в щёку. А она… она не сопротивляется. Она улыбается. Уверенно. Как будто принадлежит этому вечеру. Этому мужчине. В Халисе будто оборвалась нить. Его грудь наполнилась холодом. Он положил фото обратно на стол и долго сидел, опираясь на подлокотники, глядя в стену. В его голове звенели слова: «Она предала меня.» «Она… предала.» Он вспомнил, как она тонула в его объятиях всего прошлой ночью. Вспомнил, как говорил ей, что любит её. И она ответила с усмешкой: «Знаю.» Боже… как же она знала. А если это правда? Если она действительно расплатилась телом, чтобы вытащить Ферита и Серкана? Если с Орханом — тоже правда? Ифакат. Женщина, которой он доверял всё. Единственная, кому он позволил прикасаться к сердцу этой семьи. Единственная, кто знал, где ключи от его души. Он поднялся. Сухо. Чётко. Снова взял фотографии и вложил их в конверт. Позвал Латифа. — Машину. Сейчас же. Мы едем в Шанлы. Латиф едва заметно кивнул и исчез. А Халис, бросив взгляд на кольцо, над которым он только что работал, подумал: «Это кольцо не для неё. И этот дом — больше не её.» Он поднёс руку к губам и провёл по ним пальцами, будто стирал последний её поцелуй. И вышел, захлопнув за собой дверь. *** В квартире Шанлы царила утренняя леность. На столе дымилась яичница, пахло свежим хлебом и мятой. Эсме мирно наливала чай, Хаттуч читала заголовки газеты. Всё было спокойно… до тех пор, пока дверь не распахнулась с таким напором, что сквозняк чуть не сорвал занавески. Лейла влетела, как шторм, высокий каблук отбивал гневный ритм по паркету. Её волосы развевались, а взгляд горел — опасно и красиво. — Доброе утро, — почти насмешливо протянула она, застывая напротив Хаттуч. Тишина. Только капала ложка в чашку. Эсме застыла, недопонимая. — Я была в Антепе, — произнесла Лейла. Чётко. Ледяным тоном. Хаттуч подняла взгляд, но не выдала волнения. — Узнала, кто моя мать. Знаешь, что самое отвратительное? Ты знала всё это. С самого начала. И не сказала ни слова. — Ты бы всё равно узнала, — спокойно ответила Хаттуч, держа чашку двумя руками. — Так или иначе. — За что ты так со мной? — голос Лейлы дрожал от ярости. — Как ты вообще могла отдать Сейран и Суну Корханам, зная, что я — дочь Ифакат?! Чёрт возьми, ты отдала своих внучек семье женщины, которую, как ты утверждала, ненавидишь! Хаттуч усмехнулась. Ее лицо потемнело. — Мне было плевать. Главное — теперь Шанлы и Корханы связаны. Не только браками. Но и кровью. Лейла хмыкнула, наклонила голову набок и прошлась пальцами по краю скатерти. — Помнишь, как ты говорила, что не любишь Ифакат? Мол, она неуправляемая, слишком сильная, неудобная? Так вот. Я её дочь. Я такая же. И ты была права. Яблоко от яблони… Она резко сжала ткань скатерти в кулак. Голос стал железным: — …и кровь за кровь. Стул заскрипел. Хаттуч напряглась, а Эсме прикрыла рот рукой. — С этого дня, — прошипела Лейла, — я больше не Шанлы. Я не принадлежу вашей семье. И если ты решила объявить войну моей матери — тогда считай, я объявляю войну тебе. Она рванула скатерть. Чашки загремели, одна упала и разбилась, чай пролился по столу. Эсме вскочила, вскрикнула, Хаттуч резко встала, но не проронила ни слова. Только сжала губы в тонкую линию. Лейла развернулась и пошла к выходу, грациозно тянув за собой белую скатерть, как шлейф свадебного платья… только в этот раз не к алтарю — а на битву. У самого порога она отпустила ткань, повернулась через плечо и бросила на Хаттуч последний взгляд — тяжёлый, как приговор. — Ты ещё узнаешь… что значит воевать с Лейлой Яман-Корхан. И хлопнула дверью. *** Ифакат внимательно перечитывала очередной контракт. На столе — аккуратные стопки бумаг, рядом — забытая чашка холодного кофе. Женщина слегка нахмурилась, изучая пункт о поставках, когда вдруг зазвонил телефон. На экране — «Тётя Фатьма». Ифакат сразу смягчилась. Редко кто вызывал у неё такое искреннее тепло. — Тётушка! Рада тебя слышать. Как здоровье? — Здорова, дочка, здорова. Вот решила набрать. Тут случайно встретилась с Айше Ханым, помнишь её? Она в больнице работает медсестрой, та, что вечно жалуется на ночные смены. — Конечно, помню. Что-то случилось? — Да нет, просто… Она рассказала странную вещь. Говорит, к ним приходила Лейла Яман. Что-то искала в архиве. Медицинскую карту, вроде. А потом — понеслась к Айдан Ханым. Ифакат затаила дыхание. Айдан. То имя резануло по памяти. Но она держала лицо. — И что? — голос звучал спокойно, почти безразлично. — Не знаю, дочка… Но Айше сказала, что после этого полезла проверить архив — и, представляешь, папка с твоим девичьим именем есть, а карточки — нет. Пропала куда-то. Очень странно, ты не находишь? Ифакат чуть заметно напряглась, но голос оставался холодным: — Наверное, просто ошибка. Или плохо подшили документы. В наших архивах бардак. Фатьма вздохнула: — Может быть. Просто хотела тебе сказать. Мало ли, вдруг тебе надо знать, чем там занимается эта Лейла. А то она как вихрь — появляется и крутит всех, не пойми зачем. — Спасибо, тётя. Обязательно этим займусь. — Ну, смотри. Береги себя, милая. И как будет время — заезжай в Антеп. По тебе скучаем. — Скоро буду. Обнимаю, тётушка. Они попрощались. Ифакат отложила трубку и уставилась в одну точку. Сердце стучало глухо и тревожно. Лейла была в больнице. Потом — у Айдан. Зачем? Что она ищет? «Неужели… она что-то узнала?» — подумала Ифакат. И ей стало не по себе. *** Машина Халиса Корхана остановилась у высотного дома, в котором жили Шанлы. Водитель сразу вышел, чтобы открыть дверцу, но Халис ага уже сам медленно вышел из машины, опираясь на трость. Его лицо было каменным, взгляд — решительным. Хаттуч открыла дверь лично. Она, конечно, не ожидала его так рано и без предупреждения, но сдержанно улыбнулась. — Халис ага… Какая неожиданность. — Не время для формальностей, Хатидже. Нам нужно поговорить. Вскоре они уже сидели за низким столиком в гостиной. На серебряном подносе — свежесваренный кофе с кардамоном и пахлава. В комнате стояла странная тишина: будто сама судьба замерла в ожидании. Халис ага не стал ходить вокруг да около: — Мы с тобой потеряли слишком много времени, Хатидже. Помнишь, как я хотел жениться на тебе? Только тогда… мои родители настояли, чтобы я взял Фазилет. А она была твоей подругой. Хаттуч ничего не ответила, лишь слегка склонила голову. — Сейчас, — продолжил он, — мы оба в возрасте. Жизнь идёт на убыль. И если что-то и стоит делать — то только то, о чём не пожалеешь. Поэтому я спрашиваю тебя: выйдешь за меня, Хатидже? Хаттуч застыла. Она не ожидала, что всё пройдёт так быстро. Это что, и правда сработало? Эти фотографии… подозрения… Они действительно разрушили отношения Ифакат и Халиса? Несколько секунд она просто смотрела на него, будто не веря. А потом — с лёгкой дрожью в голосе — сказала: — Да, Халис ага. Конечно, да. Он наклонился, и они обнялись. Но это объятие было немного неловким, чужим. Халис сам того не замечая, на долю секунды подумал: «У Ифакат объятие было теплее…» Но он отогнал эту мысль. Та женщина предала его. Она больше не его. Снаружи завывал ветер. Он принёс с собой не только пыль с улицы, но и холод перемен, который теперь будет гулять по особняку Корханов. *** Вечер грянул быстро, будто тьма нарочно спустилась пораньше, чтобы скрыть надвигающийся хаос. В одной из гостиных особняка Корханов царила показная идиллия — только что Халис ага и Хаттуч Ханым объявили о своей скорой свадьбе. Слова прозвучали как гром среди ясного неба. И Шанлы, и Корханы на мгновение онемели. Сейран и Суна, ничего не подозревая, светились, поздравляя новоиспечённую пару. Даже Орхан, хоть и с недоумением, пожал руку отцу. Латиф нервно переминался с ноги на ногу, а Гюльгюн прижимала руку к груди, явно сдерживая ах. А Хаттуч… она не скрывала победной ухмылки. Её глаза буквально сияли торжеством. Она победила. Или, по крайней мере, так ей казалось. Но празднующим помешала Ифакат. Она только что вернулась с офиса, ещё в строгом костюме, с усталым лицом. Как только переступила порог, к ней бросились невестки — перебивая друг друга, возбуждённо сообщили: — Ифакат ханым! Вы не поверите… Хаттуч ханым и Халис ага… они женятся! Ифакат замерла, медленно переведя взгляд на Халиса. — Что?.. — в голосе её дрожало не удивление, а чистый, оглушающий гнев. — Поженятся?.. Халис даже не смотрел на неё. А Хаттуч стояла, горделиво выпрямившись, с таким видом, будто только что забрала у Ифакат не только дом, но и всю её суть. Ифакат выпрямила плечи, сдержала дрожь в голосе и холодно бросила: — Поздравляю. И, сославшись на головную боль и усталость, резко развернулась и ушла к себе. Но никто не заметил, как в её глазах блеснули слёзы. В комнате, едва захлопнув за собой дверь, Ифакат с силой швырнула в стену первую попавшуюся вазу. Хруст, осколки. Следом — подушка, журнал, часы. Что угодно, лишь бы заглушить боль. По щекам текли слёзы — злости, обиды, предательства. — Как он мог… — шептала она. — Как он посмел… Через несколько минут, когда Ифакат уже сидела на кровати, всхлипывая и сжимая руки в кулаки, дверь медленно отворилась. На пороге стоял Халис. Холодный. Спокойный. Без малейшего сожаления на лице. — Ну что ещё, Халис ага?! — вскочила Ифакат, её голос дрожал от гнева. — Какого чёрта ты творишь?! Халис молча вытащил из кармана фотографии и кинул на кровать. — А ты как думаешь, что ты творишь? — он усмехнулся. — Шехмуз. Ужин. Поцелуй в щёку. Этого достаточно. Ифакат растерялась лишь на мгновение. — Это не то, что ты думаешь… — Мне и думать не нужно. — Он перебил. — Я всё увидел. С сегодняшнего дня всё кончено. Я породил нас — я и уничтожу. Ифакат подошла к нему вплотную, глаза полыхали. — Нет, Халис ага. Это не ты создал нас. Это я. Я была рядом. Я держала дом. Я родила тебе сына! Я всё решала! И теперь — решаю снова. Хочешь быть счастлив с этой… Хаттуч? Будь. Но знай: она никогда не станет мной. Завтра, когда проснёшься рядом с ней, ты будешь искать в её глазах меня. В каждом её движении будешь видеть моё. Я уеду. Я буду твоим миражом, твоим проклятием. Халис усмехнулся, но улыбка его была колкой, ядовитой: — Не смей даже думать об отъезде, Ифакат. Без моего разрешения ты не уедешь никуда. А если посмеешь — потеряешь всё. Ифакат тоже улыбнулась, но это была совсем иная улыбка — хищная, мстительная. — Нет, Халис ага. Это ты всё потеряешь. И первое, что ты потеряешь — это меня в этом доме. Без меня твоя империя начнёт рушиться кирпич за кирпичом. Ты сам это знаешь. Он хотел что-то сказать, но сдержался. Развернулся и ушёл, громко хлопнув дверью. А Ифакат смотрела ему вслед, в голове звучала одна фраза: «Мы ещё посмотрим, Халис ага. Кто будет страдать, кто будет умолять о прощении… и кто в итоге останется ни с чем.»