Хозяйка

«Если мы с тобой не будем ссориться, то как мы будем мириться?»

После ссоры с Халисом Ифакат залетела в свою комнату, как тигрица за жертвой. Всё в ней кипело: злость, обида, бессилие. И тут — стук в дверь. Да, чёрт побери, кого ещё принесло в такой час? Открыла — и удивилась. На пороге стояла Гюльгюн. Обычно она не приходила так поздно. — Что случилось? — сразу спросила Ифакат. — Всё хорошо, просто… ты не брала трубку весь день. Я волновалась. Сейчас ты тоже нервная. Я это вижу. Ифакат вздохнула, пропустила подругу в комнату. Они сели на кровать. — Просто день тяжёлый, — выдохнула Ифакат. — Совещаний куча, Халис ага в больнице… — Дело не в этом, — перебила её Гюльгюн мягко, но уверенно. — Ты уже несколько недель сама не своя. Что-то тревожит тебя. Ифакат хотела отмахнуться, но в конце концов сдалась. — Ты умеешь хранить тайны? Гюльгюн посмотрела в глаза и кивнула. — Всегда. Тогда Ифакат рассказала всё. Как всё началось с Халисом. Как это длилось. Как она любила. Как потом появился Хаттуч, и её ревность свела её с ума. — А сказать всем, что он мой мужчина — не могу. У нас же всё… нельзя. Гюльгюн обняла её, прижала к себе. — Всё образуется. Обязательно. А потом — вопрос. Шёпотом: — Серкан… он чей сын? Молчание. И ответ: — Халиса. Про второго ребёнка, которому не суждено было выжить, Ифакат решила умолчать. Пока. Эта боль слишком жива. Гюльгюн была потрясена, но не отстранилась. С первого дня в этом доме она дружила с Ифакат. Они стали лучшими подругами, делили всё — и радость, и горе. И сейчас будет так же. И теперь — у них общая тайна. Гюльгюн смотрела на подругу и думала: Вот она — настоящая сила. Не та, что кричит. А та, что выдерживает. *** Утро в особняке началось, как обычно — с завтрака. Но в воздухе, вместо привычного уюта, повисла обида. Та, что чувствуется кожей, даже если никто ничего не говорит. Ифакат сидела прямо, элегантно, как всегда. Только вот взгляд свой она тщательно избегала направлять в сторону главы семьи. Халис, напротив, не сводил с неё глаз. Следил за каждым её движением, за каждым вдохом. Но она будто поставила перед собой невидимую стену. Сдержанная, холодная, недоступная. Халис пытался поймать хоть одно касание её взгляда, но так и не добился. После короткой, натянутой трапезы, Ифакат резко встала. — Спасибо за завтрак, — бросила она и, не дожидаясь ответа, взяла сумку и вышла. Латиф еле успел подать ей пальто. Халис молча смотрел ей вслед. Она даже не обернулась. Он опустил глаза. "Ушла… как будто я ей никто" — подумал Халис. *** Тем временем, в центре города, у главного офиса, подъехала машина. Серкан вышел первым, затем Суна. Они шли вместе, привычно обсуждая дела университета и семейные мелочи. Когда до входа оставалось всего несколько шагов, Серкан вдруг остановился. — Иди, я сейчас, — сказал он. — Всё хорошо? — Суна удивлённо посмотрела на него. — Да, просто нужно позвонить, — кивнул он. — Через минуту зайду. Суна ничего не заподозрила. Улыбнулась и пошла внутрь. А вот Серкан остался. Он шагнул в сторону, поближе к фонтану у здания. Там стояла девушка. Короткое чёрное платье, классический жакет. Высокие каблуки. И взгляд — узнаваемый до боли. — Нур, — спокойно позвал он. Девушка обернулась и на лице появилось знакомое, немного ироничное выражение. — Серкан. Привет. — Ты здесь работаешь? — Нет, я мимо просто. Ты как? — Нормально. Женат, как видишь. — Поздравляю, — кивнула она. — Жена у тебя красивая. Видела фото. — Спасибо. А ты как? — Тоже нормально, - она мягко улыбнулась. — Ладно, мне пора. Удачи, Серкан. Он кивнул. — Пока. Нур ушла. Уверенной походкой, не оборачиваясь. А Серкан ещё несколько секунд смотрел ей вслед. — Суна, — прошептал он, будто напоминая себе. — У меня есть Суна. И этого достаточно. Будет достаточно. Мы любим друг друга. Мы вместе. Всё будет хорошо. Он развернулся и направился внутрь. *** Как только Ифакат распахнула двери своего кабинета, взгляд сразу упал на стол — на нём возвышался огромный букет алых роз. Цветы стояли в изящной хрустальной вазе, и их насыщенный аромат наполнил весь кабинет — сладкий, тёплый, почти наглый. Женщина приподняла бровь. Усмешка скользнула по её губам. — О, Халис, вымаливаешь прощение? — пробормотала она с долей иронии. Медленно подошла к столу, пальцами скользнула по бархатным лепесткам, словно пробуя их на ощупь. В центре букета, между зелёных стеблей, спряталась маленькая карточка. Осторожно вытащив её, Ифакат развернула. На белоснежной бумаге чётким, уверенным почерком было написано: «Моей единственной. Я люблю тебя. P.S. Не бушуй, мятежная госпожа». Женщина не сдержала улыбку. Такая фраза — это был весь он. Халис ага в лучших проявлениях. Сердце дрогнуло, но она тут же подавила в себе лишние эмоции. Аккуратно сложила записку, прижала её к груди на секунду… и положила в ящик стола. Пусть будет рядом. Настроение — заметно улучшилось. Даже кофе показался вкуснее, и экран ноутбука больше не раздражал. Но вот что она будет с этим Халисом делать — ещё вопрос. Мятежная, она да? Но и он — настоящий тиран её сердца. *** Лейла вежливо постучала в дверь квартиры тёти. Хаттуч открыла быстро, с теплом обняла племянницу, как всегда, рассыпалась в любезностях. — Проходи, милая, у меня как раз свежий кофе. Они устроились на балконе, где солнце мягко прогревало утреннюю прохладу. Кофе был с корицей, как любила Хаттуч. — Тётя, — начала Лейла, отпив глоток, — а ты ведь давно знаешь семью Корханов, да? Хаттуч улыбнулась, даже глаза засветились воспоминаниями: — Очень давно. Ещё когда они жили в Антепе. Халис ага тогда был совсем молодой, вспыльчивый, но умный. Потом они переехали в Стамбул, тут уже началась настоящая эпоха Корханов… — А его жена… — осторожно подтолкнула Лейла. — Фазилет. Прекрасная была женщина. Подруга моя. Халису её засватали — антепская красавица, из уважаемой семьи Йенерсой. Но судьба у неё вышла тяжелая… — А Ифакат? — вставила Лейла, делая вид, что просто интересуется. Лицо Хаттуч сразу стало строже, губы поджались. — Эту женщину я не люблю. Плохо её знаю и знать не хочу. Она слишком… самоуверенная. Засватали её рано, за старшего сына Халиса. Он погиб через год — автокатастрофа. А потом выяснилось, что она беременна. Серканом. — Погиб, значит, спустя год… — задумчиво повторила Лейла. Разговор постепенно свернул на другую тему — о семейных воспоминаниях, о прошлом. И тут Лейла с почти детским интересом спросила: — А можно взглянуть на старые семейные альбомы? Я бы Кемалю показала, интересно ведь, кто кем был… Хаттуч сразу же пошла и принесла толстый, уже пожелтевший от времени альбом. Лейла поблагодарила, поцеловала тётю в щёку и сказала, что ей пора ехать. В машине, устроившись поудобнее, она открыла альбом. Листала страницы — свадьбы, праздники, детские фотографии. Вот Хаттуч. Вот молодые Эсме и Казым. Вот они с Суной ещё дети… И вдруг — её родители. Одно-единственное фото. Лейла смотрела на снимок долго. Что-то не сходилось. Всегда не сходилось. У отца — холодно-голубые глаза. У матери — зелёные. А у неё — карие. Черты лица? Не те. Волосы, форма подбородка, даже мимика — чужая. Что если… Она тяжело сглотнула. — Почему всего одно фото? — тихо прошептала она. — Почему я совсем не похожа?.. И впервые в её голове чётко и ясно зазвучал вопрос: А точно ли эти люди были её родителями? *** Наступила ночь. Все жители особняка были у себя в комнатах, готовясь ко сну. Тишина, убаюкивающая и напряжённая. Ифакат, переодевшись, уже собиралась лечь в постель, когда вдруг — стук в дверь. Без особых эмоций, даже с лёгким раздражением, она открыла. — Конечно. Кто же ещё. — Она посмотрела на Латифа. — Я никуда не пойду, — сразу сказала она, даже не давая ему начать. — Вчера поговорили, всё выяснили. И вообще, мы с ним сами разберёмся. Без твоих дипломатий. Но Латиф не сдвинулся с места. — Госпожа… Халис ага… напился. — Что значит напился? — Ифакат нахмурилась. Это слово звучало рядом с Халисом как что-то инородное, нелепое. — Он весь день не мог до вас дозвониться. Вы не пришли на ужин. А утром уехали раньше всех. Он сначала просто расстроился… потом разозлился… — И что? — А потом — выпил бутылку коньяка. Потом вторую. Сейчас, — Латиф бросил тревожный взгляд через плечо, — начал третью. — Аллах великий… — прошептала Ифакат, ошеломлённая. — Я еле уговорил его не идти к вам, — тихо продолжал Латиф. — Если бы он ворвался сюда в таком состоянии — весь дом бы всё узнал. Поэтому, ханым… надо поторопиться. Он совсем не в себе. Ифакат уже не слушала. Вскинула голову, губы сжались в тонкую линию. — Сейчас я ему таких подзатыльников надаю, — бросила она и поспешила к его комнате. На ходу уже собираясь морально — не для ссоры. Для спасения этого упрямого, гордого, любящего мужчину от него самого. *** Влетев в комнату, Ифакат раздражённо бросила: — Латиф, иди к себе. Я сама разберусь. Латиф послушно кивнул, вышел из комнаты, но всё же остался стоять у двери — на всякий случай. — Что ты творишь, Халис? — строго спросила Ифакат, глядя на мужчину, развалившегося в кресле с бутылкой в руке. — Это ты что творишь!? — воскликнул он. — Хоть бы сообщение отправила! Целый день трубку не берёшь, на ужин не пришла, утром сбежала… — Я была на работе, забегалась, — сдержанно ответила она. — И вообще, тебе пить нельзя, ты же недавно из больницы вышел! — А, ну конечно, — спародировал он, глядя на неё снизу вверх. — Забегалась она… А мне тут что, вены вскрывать? Мне плевать на твою работу, когда ты меня игнорируешь! Ифакат подошла ближе, выхватила бутылку у него из рук. — И это всё из-за той ведьмы Хаттуч? — зло бросила она. — Первая ссора за двадцать пять лет! — буркнул Халис. — И из-за кого? Из-за какой-то Хаттуч, действительно… Ифакат закатила глаза, села рядом. — Халис… Но договорить она не успела — он резко притянул её к себе и впился в губы поцелуем. В нос ударил запах алкоголя, на языке осталась горечь коньяка. Она попыталась было отстраниться, но сопротивляться было бессмысленно. Латиф, услышав тишину, удовлетворённо вздохнул и удалился. Тем временем они уже оказались на кровати. Халис целовал её жадно, требовательно. Обида ещё пульсировала внутри Ифакат, и она пару раз прикусила его губу, в отместку. Вкус крови почувствовали оба — и он, и она. — Я люблю тебя, мятежная госпожа… — выдохнул он, уткнувшись носом в её шею. Его голос был хриплым, надломленным. Халис снова притянул её к себе, и на этот раз Ифакат не сопротивлялась. Он прижал её к себе так, будто хотел стереть все расстояния, обиды, годы. Его руки были горячими, словно сама боль, которую он пережил в одиночестве. Их губы вновь встретились. Глубже. Жаднее. Вкус алкоголя смешивался с её духами, с её дыханием, с её сердцем. Он медленно провёл ладонью по её изгибам. Мужчина вцепился в её талию, прижал к себе так, будто боялся снова потерять. Ифакат тяжело дышала, её пальцы срывали пуговицы на его рубашке. Халис стянул с неё халат, оставив на ней лишь тонкую ночную рубашку. Хотя и она вскоре полетела куда-то в сторону. Халис застонал, чувствуя, как её зубы врезаются в его губу — не больно, а яростно, по-женски мстительно. Он знал, она всё ещё сердится, и это только подогревало желание. Её ладони легли ему на грудь — сначала отталкивающе, потом мягче, почти ласково. Сейчас ее обида отошла на последний план, как и его злость на неё. Остались только они. Только ночь.