teacher’s pet//highschool sweethearts

***

Утром 30 декабря на телефон Лэйн пришло сообщение от незнакомого номера. Простой, деловой список, будто инструкция к лабораторной работе: «Если не затруднит, захвати с собой: — Бутылку красного вина (сухого, не из супермаркета). — Свежий багет. — Хороший сыр, не плавленый. На твой вкус. — Два граната. — Что-нибудь сладкое, может торт или пирожное. Что захочешь.  Д.». Сердце Лэйн ёкнуло. «Д.» Это было по-другому. Интимно. Не их переписка в мессенджере. Это значило очень много. Что теперь у них есть жизнь в университете и за его стенами. В тот же день она отправилась в лучшую винную лавку в городе, долго советовалась с сомелье. Купила бутылку итальянского кьянти с элегантной этикеткой. Потом — на фермерский рынок, где тщательно выбирала сыр, вдохновлённо принюхиваясь и пробуя крошечные кусочки, которые предлагала продавщица. Багет должен был быть идеально хрустящим. Гранат — тяжёлым, с рубиновыми, сочными зёрнами. В кондитерской она взяла коробку своих любимых макарунсов. Она была уверена, что они понравятся и Донован.  Вечер и вся ночь ушли на подготовку другого рода. Она перерыла весь шкаф. Всё казалось неподходящим: слишком вычурным, слишком простым, слишком откровенным. В конце концов она остановилась на платье — не новом, но идеальном. Простое платье-футляр тёмно-бордового цвета, строгое, но мягко облегающее силуэт. Оно не кричало, а тихо говорило об уверенности. Серёжки — маленькие, из белого золота, почти незаметные, но блестящие при движении. Духи… она перебрала все флаконы, пока не нашла те самые — с нотами чёрной смородины, кожи и ванили. Не цветочные, не девичьи. Взрослые. Загадочные. Она разложила всё на стуле, как парадную форму, и села на кровать, глядя на этот немой наряд. Время тянулось невыносимо медленно. Она ловила себя на том, что постоянно смотрит на часы. Каждая минута до «пяти вечера тридцать первого» казалась вечностью. Она боялась и ждала с такой силой, что это было почти физической болью. Она ждала не просто праздника. Она ждала порога, за которым её ждала Донован. Не профессор. Просто женщина. И это ожидание было самым сладким и мучительным чувством в её жизни.

***

Лэйн проснулась не от будильника, а от внутреннего напряжения, будто внутри неё тихо, но настойчиво звенел колокольчик. Первый взгляд — на телефон. 8:47. Ещё целая вечность до пяти. Комната была залита холодным зимним светом, пробивавшимся сквозь узор на окне. Она потянулась, и первая же мысль была как удар током: сегодня. Она принялась собираться с почти церемониальной медлительностью, растягивая удовольствие и пытаясь усмирить дрожь в руках. Долгая, горячая ванна с каплями эфирного масла, чтобы кожа пахла нежно и надолго. Тщательный уход за лицом, за волосами — каждый локон белоснежной пряди был уложен с особым вниманием. Она делала всё под тихую, меланхоличную подборку новогодних джазовых композиций — не громкое веселье, а томное, сладкое ожидание. Музыка делала время текучим, чуть менее мучительным. К четырём часам она стояла перед зеркалом в полной готовности. Платье сидело безупречно, обтягивая фигуру, но не крича об этом. Серёжки поблёскивали при каждом повороте головы. Аромат духов окутывал её лёгким шлейфом. Она крутилась перед зеркалом, ловя отражение под разными углами, пытаясь увидеть себя глазами Донован. Видела ли она женщину? Или всё ещё студентку, играющую во взрослую? Нервы требовали выхода. Она схватила телефон и записала короткое видеосообщение для Ани. 4:05 PM. Лэйн (видеосообщение): На записи: она стоит перед зеркалом в полный рост в тёмно-бордовом платье-футляре. Волосы завиты и распущены. Макияж подчёркивает зелёные глаза и скулы, губы нейтрального оттенка. Она медленно поворачивается перед камерой, потом останавливается и смотрит в камеру с вопросительно поднятой бровью. Фоном играет тихая инструментальная версия «Last Christmas». 4:07 PM. Аня (голосовое сообщение): «О, Боже. Длинная пауза, слышен присвист. Это типа до/после? После не присылай, я и так знаю, какое ты выберешь бельё на сегодня. Чёрное. Кружевное. Минимализм.» Лэйн фыркнула и отправила возмущённый смайлик, чувствуя, как лёгкий стыд смешивается с гордостью. Аня угадала. Бельё действительно было чёрным и кружевным. 4:08 PM. Лэйн (текст): «😳🫣» 4:09 PM. Лэйн (текст): «Аня, серьёзно, я очень переживаю. И ещё мне кажется, этих продуктов мало. Вино, сыр, хлеб, гранат, сладкое… Это же как перекус. А выбрать ещё какой-то подарок я уже не успею.» 4:10 PM. Аня (текст): «Продукты — это ритуал. Это совместное действие. Вы будете это открывать, наливать, нарезать. Это интимнее любого готового ужина. Но подарок… Дай подумать. А у неё ёлка стоит?» 4:11 PM. Лэйн (текст): «Откуда я знаю? Вряд ли.» 4:12 PM. Аня (текст): «Тогда идеально. Если стоит — купи игрушку. Одну. Красивую, не дешёвую мишуру, а что-то стильное. Если нет — еловую ветку для аромата. Считай, живой, небанальный букет. Это будет твоей ёлкой у неё дома.» 4:13 PM. Лэйн (текст): «Может, просто букет цветов?» 4:14 PM. Аня (текст): «Нет. Слишком пошло и слишком ожидаемо. Ветка или игрушка — это часть пространства. Это то, что останется. Лэйн, не переживай. Ты выглядишь невероятно. Иди и будь собой. Она уже ждёт.» 4:15 PM. Лэйн (текст): «Спасибо. Люблю тебя. Пойду узнавать про ёлку.» Лэйн убрала телефон, почувствовав прилив решимости. Аня, как всегда, видела суть. Теперь нужно было сделать последний шаг — спросить. Ободрённая, она набрала сообщение Донован. Пальцы замерли над клавиатурой. Она выдохнула и набрала короткий, чуть небрежный текст, стараясь скрыть за простыми словами бурю внутри: «Добрый день. Собираюсь выезжать. По списку всё купила. И ещё вопрос, у вас дома есть ёлка?» Она нажала «отправить» и зажмурилась, прижав телефон к груди, как будто от этого ответ придёт быстрее. Сообщение от Донован: «Ёлки нет, мой подарок под неё не поместится. Адрес — улица Короленко, дом 8. Третий подъезд, четвёртый этаж. Квартира 90. Если готова, выезжай. Я жду тебя.» Текст пришёл почти мгновенно, и Лэйн почувствовала, как по её щекам разливается волна жара. «Мой подарок под неё не поместится». Это был намёк? Игра слов? Или просто констатация факта? От профессор Донован можно было ожидать и того, и другого одновременно. Эта двусмысленность заставила её смущённо усмехнуться, но внутри всё ёкнуло от сладкой надежды. Больше не было времени на сомнения. Она накинула длинное тёмно-серое шерстяное пальто, которое не портило линию платья. Взяла увесистый пакет с продуктами, а также небольшую дорожную сумку с тщательно подобранными вещами на утро — ещё один безмолвный акт веры в то, что этот вечер не закончится в полночь. Последний взгляд в зеркало в прихожей — глаза горят, лицо в предпраздничном румянце. На улице её встретила настоящая зимняя сказка. Снег шёл густыми, пушистыми хлопьями, медленно и величественно, засыпая тротуары и крыши машин белым одеялом. Фонари уже зажглись, и в их свете кружащиеся снежинки казались золотой пылью. Воздух был чистым, морозным и пах хвоей от ближайших ёлочных базаров. Вспомнив совет Ани, она почти побежала к знакомому цветочному павильону у дома, её ботинки оставляли чёткие следы на свежем снегу. И — о чудо! — среди гладиолусов и роз она нашла именно то: не букет, а композицию. Пушистые еловые ветки, тёмно-зелёные, с лёгким инеем, перевязанные грубой бечёвкой, и в них — несколько матовых шариков темно-синего цвета. «Это, пожалуйста», — сказала она продавщице, и её голос звучал твёрже, чем она ожидала. С букетом в одной руке, пакетом и сумкой в другой, она набрала номер такси в приложении. Пока ждала, дышала на замёрзшие пальцы и смотрела, как падает снег. Всё казалось нереальным, замедленным, как в самом красивом сне. Дорога заняла всего двадцать минут. И вот она здесь. Стоит у массивной, но современной двери подъезда в престижном, тихом районе. Снег оседает на её плечах и на упаковке еловой композиции. Она отряхнулась, сделала самый глубокий в жизни вдох и набрала код. Раздался негромкий, разрешающий гудок. Сердце заколотилось так, что его стук, казалось, заглушит всё вокруг. Она потянула на себя тяжёлую дверь и шагнула внутрь, в тёплый, тихий вестибюль, навстречу своему Новому году. Она поднялась на нужный этаж по бесшумной лестнице, стук её каблуков был единственным звуком в тишине подъезда. Руки были заняты сумками и букетом, и ей с трудом удалось открыть первую дверь.  Донован услышала это лёгкое копошение, и она распахнула вторую дверь изнутри. Лэйн замерла на пороге, её дыхание перехватило. Донован стояла перед ней, и это была не та профессор в строгом костюме. Она была в длинном чёрном шёлковом халате, мягко ниспадающем до пола. Рукава были небрежно закатаны до локтей, обнажая тонкие, но сильные запястья. Её серебряные волосы были слегка растрёпаны, будто она несколько раз проводила по ним рукой. Она, казалось, хотела что-то сказать — поздороваться, сделать обычное замечание, — но слова застряли у неё на губах. Её взгляд, острый и всевидящий, сам собой приковался к картине перед ним. К Лэйн, стоящей в полумраке коридора, с искорками снега, тающими на её тёмных ресницах и плечах пальто. К её лицу, которое пылало от холода и волнения. К элегантной еловой композиции в её руках. К тяжелым сумкам, которые она сжимала побелевшими от холода пальцами. — Лэйн… — наконец выдохнула Донован, и в её голосе прозвучала странная, хрипловатая нежность. — Давай пакеты. Она вышла из тени прихожей, её движения были быстрыми и уверенными. Она забрала из рук девушки холодный пакет с продуктами и сумку, её пальцы на мгновение коснулись ледяных пальцев Лэйн. Поставила всё на тёмный паркетный пол. Лэйн, всё ещё не в силах вымолвить ни слова, со смущённой, сияющей улыбкой протянула ей еловую композицию. Профессор приняла её, и её пальцы на секунду сомкнулись на грубой бечёвке рядом с пальцами Лэйн. Она поднесла композицию к свету из гостиной, и матовые шарики мягко блеснули. — Он очень красивый, спасибо, — сказала она тихо, и её губы растянулись в настоящей, неприкрытой улыбке. — Украсит наш стол. Раздевайся и проходи. Она поставила ветку на старинный комод в прихожей, где её зелень и шарики сразу оживили строгий интерьер. Лэйн послушно кивнула, зашла внутрь и закрыла за собой дверь, отгораживаясь от всего мира. Она начала снимать пальто, её движения были немного скованными. — Почему без шапки? — внезапно строго, почти по-матерински спросила Донован, скрестив руки на груди и наблюдая за ней. Девушка повесила пальто и сняла обувь.  — Я… — Лэйн попыталась оправдаться, подняв на неё виноватый взгляд, но не успела. Донован сделала два шага вперёд, когда Лэйн вышла из прихожей. Её руки уверенно обхватили Лэйн за предплечья, не давая закончить, и потянули на себя. И затем — заключили в объятия. Всё тело Лэйн на мгновение окаменело от неожиданности. А потом оно обмякло в этих нежных и сильных руках. Все мускулы, все зажимы, все месяцы и годы ожидания растворились в этом одном прикосновении. Она уткнулась лицом в мягкий шёлк халата, в тёплую, знакомую кожу и парфюм, смешанный теперь с запахом дома — кофе, книг, чистоты. Она наконец-то расслабилась в её руках, чувствуя, как сильные ладони профессора прижимают её к себе, одна — к лопаткам, другая — к затылку. Она чувствовала себя дома. На своём месте. Внутри было так тепло и хорошо, что захватывало дух, несмотря на бешеный, ликующий стук сердца, который, казалось, отдавался в тишине квартиры. Профессор отстранилась ровно настолько, чтобы заглянуть Лэйн в глаза. Её собственный взгляд был пристальным, читающим, но в его глубине уже не было стальной преграды. Была усталость, тревога и то самое тёплое признание, которое она больше не пыталась скрывать. — Мой руки и иди сюда, — сказала она тихо, но твёрдо. Её пальцы на мгновение коснулись холодной щеки девушки, смахивая последнюю снежинку. — И не трясись ты так! — добавила она уже с оттенком привычной, но теперь почти нежной строгости, сжав её плечи. Лэйн всё ещё не могла вымолвить ни слова. Она лишь кивнула, чувствуя, как по её спине бегут мурашки от прикосновения. Она послушно направилась в указанную дверь. Ванная комната была такой же, как и вся квартира — безупречно чистой, выдержанной в нейтральных тонах, с дорогими, но простыми предметами. Лэйн включила тёплую воду и медленно мыла руки, глядя на своё отражение в огромном зеркале. Её глаза сияли, щёки горели, а причёска слегка пострадала от зимнего ветра. Но в целом… она выглядела красиво. Не идеально, но настояще. Такой, какая она есть. Она вытерла руки, глубоко вдохнула и вышла обратно. Донован сидела на широком, низком диване в гостиной. Комната освещалась лишь торшером и гирляндой — мягкий, тёплый свет создавал интимный полумрак. Перед диваном стоял круглый столик, накрытый тёмно-синей нарядной скатертью. На нём — две простые белые тарелки, столовые приборы и два бокала для вина. Еловая ветка с шариками уже стояла в центре, как живой, ароматный центр композиции. — Садись, — мягко, уже без оттенка приказа, сказала Донован, когда Лэйн замерла у края ковра. Девушка осторожно опустилась на диван, не рядом, но и не на другом его конце — на почтительном, но желанном расстоянии, чтобы их локти почти касались. Диван был глубоким и мягким, он словно обнимал её. Она сложила руки на коленях, пытаясь унять их дрожь. Наступила тишина, но не неловкая, а напряжённая, значимая. Донован откинулась на спинку дивана, её взгляд скользнул по лицу девушки, по её платью, по рукам, сжатым в замок. — Ты написала прекрасное письмо, — начала она наконец. — Настолько прекрасное, что мне стало страшно. Не за себя. За тебя. Она сделала паузу, давая Лэйн осознать сказанное. — Потому что я вижу в нём не только чувства. Я вижу готовность к самопожертвованию. «Вы меня больше никогда не увидите». Это было очень глупо, Лэйн. И очень на тебя похоже. Лэйн опустила глаза, чувствуя, как слёзы снова подступают. — Я не хотела вас терять, — прошептала она. — Но и врать… не могла. — Я знаю, — тихо ответила Донован. — Поэтому мы и сидим здесь. Чтобы всё обсудить. Без бегства. Только честность. Ты готова к этому? Лэйн подняла глаза и встретила её взгляд. В глубине зелёных зрачков горело что-то новое — не детская робость, а взрослая решимость. Она кивнула, не в силах вымолвить «да». — Хорошо, — Донован выдохнула, и её плечи слегка расслабились. — Тогда начну я. Я прочла твоё письмо несколько раз. Каждую строчку. И я… признательна. Не только за чувства. За доверие. Ты положила на бумагу свою душу и отдала её в мои руки. Это большая честь и огромная ответственность. Она отпила воды со стакана, что стоял на столе, её пальцы медленно водили по прохладному стеклу. Она протянула один стакан Лэйн.  — Выпей. Ты вся на нервах. Лэйн послушно сделала глоток. Холодная вода прояснила мысли, но не смогла смыть комок в горле. Она поставила стакан на скатерть, оставив влажное кольцо. — Ты права. Я подозревала. Догадывалась. Чувствовала это в энергии, которая возникает между нами, когда мы работаем. Это… редкость. Ценность. И я не хочу это потерять. Но, — она сделала паузу, и её взгляд стал острым, как скальпель, — я не могу позволить этому разрушить тебя или нашу работу. Диплом должен быть закончен. Блестяще. Это твой билет в будущее, и я не позволю, чтобы его испортили, пусть даже самые прекрасные чувства. Лэйн слушала, затаив дыхание, ловя каждое слово, каждый оттенок в её голосе. — Я закончу его, — выдохнула она. — Обязательно. — Я верю, — кивнула Донован. — Но есть ещё кое-что. Ты говоришь о любви. А любовь… — она ненадолго закрыла глаза, будто подбирая слова, — любовь, в моём понимании, это не только восторг и растворение. Это прежде всего ответственность. За другого человека. За его благополучие. Ты готова нести эту ответственность? Не только за себя, но и… за меня? За ту хрупкую часть меня, которую я сегодня позволю тебе увидеть? — Если вы позволите… конечно. Я не просто готова, я… я хочу этого. Эти слова Лэйн вырвались тихим, но твёрдым шёпотом, будто она произносила клятву. Её глаза не отводились от Донован, и в них не было ни тени сомнения. Профессор замерла, изучая её лицо. В тишине комнаты слышалось лишь тиканье настенных часов и лёгкий треск льда в её стакане. Казалось, она взвешивала не просто слова, а саму суть девушки, сидящей перед ней. — Хотеть легко, — наконец сказала она, и её голос прозвучал приглушённо, почти для себя. — Сложнее — принять все последствия. Разницу в возрасте. В положении. Тот факт, что следующие полгода мы должны будем играть в строгие роли на глазах у всех. Тайну, которую, возможно, придётся хранить годами. И моё прошлое. Мои… шрамы. Я не лёгкий человек, Лэйн. Я требовательная, бываю вспыльчива, часто ухожу в себя. Ты видела только блестящую поверхность. А под ней — трещины. Она сделала паузу, дав словам осесть. — Ты уверена, что тебе нужно это? — Я писала. Что кроме вас подобных чувств во мне не вызывал и не вызовет никто. Я буду. Делать все, что вы мне позволите. Нести ответственность, заботиться и залечивать все ваши шрамы. Обещаю.  Эти слова, сказанные с такой обнажённой искренностью, казалось, повисли в воздухе, наполняя его густым, почти осязаемым чувством. Донован не ответила сразу. Она отставила стакан в сторону и медленно, как бы давая себе время на последнюю проверку реальности, протянула руку. Её пальцы коснулись щеки Лэйн, затем мягко провели по линии скулы.  Её прикосновение было тёплым, чуть шершавым от частого мытья рук антисептиком, бесконечно реальным. — Ты действительно невыносимая идеалистка, — прошептала она, и в её голосе звучала не насмешка, а смиренное, почти потрясённое признание. — И, кажется, единственный человек за последние годы, который увидел во мне не профессора, а просто… женщину. Её рука опустилась, чтобы найти руку Лэйн, сжатую на коленях. Она разжала замёрзшие пальцы и вложила в них свои. — Хорошо, — сказала Донован просто, и это одно слово было тяжелее любых клятв. — Давай попробуем. Но с условиями. Первое: диплом. Он в приоритете. Второе: до выпуска — абсолютная секретность и профессиональная дистанция на людях. Третье: ты всегда, слышишь, всегда, говоришь мне, если что-то причиняет тебе боль или кажется неправильным. Даже если это буду я. Договорились? Она сжала её руку, и в этом жесте была и просьба, и обещание, и та самая ответственность, о которой она только что говорила. Лэйн кивнула, сжимая её руку в ответ. Слёзы катились по её щекам, но она не обращала на них внимания. — Договорились, — выдохнула она, и в этом слове была вся её решимость. Донован улыбнулась, и это преобразило её строгое лицо, сделав его моложе и беззащитнее. Она не отпустила её руку. — И ещё, — добавила она, и её голос приобрёл новый, тёплый оттенок. — Вне университета я не потерплю твоего слишком уважительного отношения. Никаких «вы». Ты слышишь меня? Лэйн замерла, прочувствовав глубину этого простого требования. Это было стирание последней формальной границы, приглашение в личное пространство на равных. Она медленно кивнула, её губы дрогнули в ответной, ещё неуверенной улыбке. — Хорошо. Спасибо… тебе. — прошептала она, пробуя новое обращение на вкус. Оно звучало странно, но правильно. Донован удовлетворённо кивнула и наконец-то откинулась на спинку дивана, но не отпуская её руку, как будто боясь, что связь прервётся. Она провела большим пальцем по её костяшкам, мягкий, успокаивающий жест. — Теперь, — сказала она тише, глядя на их соединённые руки. — Мы можем немного посидеть. До полуночи ещё достаточно времени.  — Можно я тебя обниму?  Вопрос прозвучал тихо, почти детски-робко, но в нём была такая отчаянная, накопившаяся за месяцы нежность, что Донован почувствовала, как в её груди что-то сжимается. Она не ответила словами. Вместо этого она разжала пальцы, выпуская руку Лэйн, и открыла объятия. Простой, ясный жест.  И этого было достаточно. Лэйн осторожно, будто боясь разбить хрупкий момент, придвинулась ближе и обвила её руками. Она прижалась щекой к её плечу, вдыхая знакомый, успокаивающий запах кожи и бархата. Это объятие было другим — не таким внезапным и сдерживающим, как в прихожей. Оно было медленным, осознанным, полным взаимного разрешения. Донован ответила ей, обняв за плечи, её ладонь легла на затылок Лэйн, пальцы запутались в белых прядях волос. Она закрыла глаза и позволила себе просто чувствовать: тепло другого тела, лёгкую дрожь, тишину, нарушаемую только их дыханием и тиканьем часов. Никаких слов не было нужно. Всё, что они боялись сказать и надеялись услышать, было выражено в этом простом, долгом прикосновении. — Что ты чувствуешь, Донован? Почему ты решила дать.. мне шанс? — Спросила девушка, не разрывая объятий. Вопрос заставил Донован на мгновение задуматься. Она не привыкла вслух формулировать то, что происходило у неё внутри. Её пальцы продолжали медленно расчёсывать пряди Лэйн у неё на затылке. — Я чувствую… тишину, — наконец сказала она, её голос был низким и задумчивым, он вибрировал у самого уха Лэйн. — Не ту тишину, что в пустой квартире. А другую. Как будто шум в голове… наконец-то стих. — Она сделала паузу, подбирая слова. — А шанс… — губы её тронула лёгкая, почти невидимая усмешка, — я дала не тебе. Я дала его себе. Потому что последний раз, когда я почувствовала что-то похожее на эту… тишину, был десять лет назад. За своим микроскопом, перед открытием. А с людьми… с людьми я её никогда не чувствовала. До тебя. Лэйн подняла голову, её зелёные глаза, блестящие от слёз и эмоций, нашли в полумраке серый, внимательный взгляд Донован. Она медленно, будто движимая магнитом, выбралась из объятий, но не отдалилась, а придвинулась ближе, колени их почти соприкоснулись. Воздух между ними снова сгустился, но теперь в нём не было страха, только трепетное ожидание. Её ладонь, всё ещё холодная с улицы, робко поднялась и коснулась щеки Донован. Кожа под пальцами была теплой, удивительно мягкой, с едва заметной текстурой — не идеально гладкой, а настоящей. Женщина не дрогнула, не отстранилась. Она лишь ждала, её дыхание стало чуть глубже, чуть слышнее. Затем Лэйн наклонилась. Её губы, тёплые и чуть дрожащие, легли на другую щеку Донован. Этот поцелуй был лёгким, как дуновение, нежным, как падающая снежинка. Донован закрыла глаза, её ресницы отбросили тени на скулы. Лэйн почувствовала, как под её губами дрогнула тонкая мышца. Она не остановилась. Оставила ещё несколько таких же воздушных прикосновений — на виске, на линии скулы, у уголка рта. Каждый мимолётный контакт был молчаливым словом благодарности, обетом, воплощённой нежностью. Затем она отстранилась, но её ладонь так и осталась на щеке женщины. — Я… не верю, — прошептала Лэйн, и её голос сорвался. — Что это всё происходит. Но… — она сделала глубокий вдох, пытаясь собрать мысли в кучу, — надеюсь, я не разочарую тебя. И тебе будет со мной так же хорошо, как мне с тобой. Донован медленно открыла глаза. В их серой глубине не было привычного льда — он растаял, оставив после себя тёплую, тягучую лаву каких-то сложных, давно забытых чувств. — Ты уже не разочаровываешь, — ответила она, и её голос прозвучал непривычно тихо, чуть хрипловато от сдерживаемых эмоций. — Ты заставляешь меня… чувствовать. А это для меня уже давно перестало быть нормой.. — Она подняла свою руку и накрыла ладонь Лэйн, всё ещё прижатую к её щеке. Её пальцы были тёплыми и уверенными. — А что касается «хорошо»… Она замолчала, изучая лицо девушки так близко, как никогда раньше: каждую веснушку, тень ресниц, влажный блеск глаз. Затем она сама наклонилась вперёд. Движение было медленным, давая Лэйн время отпрянуть, если она захочет. Но Лэйн замерла, затаив дыхание. Её губы так же легко, почти невесомо, коснулись уголка рта Лэйн. Приятное, волшебное тепло разразилось по всему телу девушки.  — …я думаю, мы только в самом начале этого пути, — закончила она свою мысль, уже отстраняясь всего на сантиметр, чтобы их дыхание смешалось. — И я намерена узнать, насколько «хорошо» это может быть. Для нас обеих. Лэйн улыбнулась. Её руки, уже почти не дрожащие, нашли ладони Донован, лежащие на коленях. Она взяла их в свои, переплетая пальцы, и опустила взгляд на это новое зрелище: её тонкие, бледные пальцы, сплетённые с более длинными, сильными пальцами профессора. Контраст был прекрасен. — Лэйн, — мягко позвала её Донован, и девушка подняла взгляд. В серых глазах женщины не было ни тревоги, ни сомнений. Была только тихая, умиротворённая уверенность. — Выдохни. Расслабься, пожалуйста. Всё хорошо. Ведь так? Её голос был тёплым бархатом, обволакивающим и успокаивающим. Это был голос, который мог читать лекции о синапсах, а теперь говорил о простых, человеческих вещах. — Так, — выдохнула Лэйн, и её улыбка стала ещё шире, ещё счастливее. Она почувствовала, как последние остатки напряжения покидают её тело, растворяясь в тепле рук Донован и в этой невероятной атмосфере принятия. Она наклонилась вперёд и положила голову ей на плечо, всё ещё не отпуская её руки. Это было так естественно, так правильно. — Знаешь, что я сейчас чувствую? — прошептала она.  — Что? — так же тихо спросила Донован, её губы коснулись макушки Лэйн. — Что я дома. Наконец-то. Они посидели так ещё несколько минут, погружённые в тишину, которая была громче любых слов. Лэйн чувствовала каждый вдох Донован, каждый удар её сердца. Это было медитативное, целительное спокойствие. Затем профессор пошевелилась, её плечо под головой Лэйн слегка сместилось. — Пойдём? — она прошептала, её губы снова коснулись её волос. — Нам ещё готовить… Лэйн нехотя отстранилась, чувствуя, как реальность медленно возвращается. Донован криво улыбнулась — эта улыбка была знакомой, но теперь в ней читалась не ирония, а лёгкая, почти смущённая нежность. Они встали с дивана, и Донован, потянувшись, заломила руки за спину, с хрустом разминая затекшую шею — простой, человеческий жест, который Лэйн никогда у неё не видела, но который ей так понравился. — Я помогу, — сказала Лэйн, подхватывая свой пакет с продуктами. На кухне, залитой мягким светом встроенных светильников, они принялись за дело. Лэйн, как гость, который хочет быть полезным, выкладывала покупки на столешницу из тёмного камня. Вино с глухим стуком. Тяжёлый, вощёный круг сыра. Донован молча взяла их и убрала в холодильник.  Затем Лэйн достала багет, завернутый в бумагу, тёмно-красные гранаты и… маленькую коробочку с макарунами из кондитерской рядом с винным магазином. — О, — восклицание Донован прозвучало тихо, но в нём слышалось настоящее удивление и удовольствие. Она взяла коробочку, её пальцы скользнули по ленте. — Ты тоже их любишь? — Да, очень, — улыбнулась Лэйн, наблюдая за её реакцией. — Особенно фисташковые и с малиной. — С малиной, — кивнула Донован, и в её глазах мелькнула тень воспоминания. — Я схожу по ним с ума. Как ты узнала? Лэйн смущённо пожала плечами. — Не знаю. Просто… подумала, что они могут тебе понравиться. Небольшое сладкое дополнение. Донован посмотрела на неё долгим, проницательным взглядом, затем поставила коробочку с макарунами рядом с гранатом. — Спасибо, — сказала она просто, но в этом слове была целая вселенная. —  Тогда давай сделаем наш ужин достойным этих десертов, — сказала Донован, её взгляд скользнул по продуктам на столе. — Но меню у нас уже есть. Просто я ненавижу предпраздничную суету в магазинах, поэтому закупила всё заранее. Она открыла холодильник, и Лэйн увидела целый праздничный арсенал: упакованная утка, банки с икрой, соус для салата в стеклянной бутылке, пакеты с салатом айсберг, овощи, консервы. Всё было расставлено с хирургической точностью. — У нас будет салат цезарь, гранатовый с красным луком, утка с яблоками, пюре и, — она указала на багет, принесённый Лэйн, — бутерброды с икрой. Оливки и соленья тоже есть. Работа предстоит большая. Готова? Лэйн кивнула, ощущая приятное волнение от масштаба задачи. Донован достала утку. — Начнём с главного. Поможешь с пюре. Картошка уже сварена. А я займусь уткой.  Они встали рядом у столешницы. Донован выглядела неожиданно домашней. Но её движения по-прежнему были собранными и быстрыми. Лэйн сняла с плиты кастрюлю с горячей картошкой и принялась толочь её со сливками и маслом, а Донован начиняла утку дольками яблок, чеснока и веточками розмарина. Работа шла в сосредоточенном, почти профессиональном молчании, но атмосфера была тёплой и уютной. Пахло чесноком, розмарином и горячей картошкой. — Ты сегодня выглядишь…, — вдруг сказала Донован, не отрываясь от утки, — потрясающе. Это платье… — она на мгновение подняла на неё взгляд, — на тебе оно смотрится идеально. Не слишком пафосно, но… очень по-взрослому. Красиво. Мне нравится.  Комплимент, произнесённый её ровным, чуть хрипловатым голосом, прозвучал не как любезность, а как констатация факта. От этого он стал для Лэйн ещё ценнее. Она покраснела, улыбнулась и пробормотала «спасибо». — Но учитывая, что тебе предстоит иметь дело с гранатом, — продолжила Донован, уже с лёгкой усмешкой, — я настоятельно рекомендую сменить экипировку. — Она открыла нижний шкафчик и достала оттуда фартук.  Она протянула его Лэйн. — Надень. Чтобы не испортить свой прекрасный образ. Девушка послушно завязала фартук.  — Так лучше. Можешь разделать гранат? Зёрна нужны для салата. — Она указала на разделочную доску, острый нож и глубокую миску с водой. — Умеешь его чистить? Хочешь, покажу? Лэйн с энтузиазмом кивнула, радуясь возможности не просто помогать, а учиться. Донован взяла в руки тяжёлый, рубиновый гранат. — Смотри. Сначала срезаешь верхушку, вот так. Потом — по белым перегородкам делаешь надрезы сверху вниз. — Её пальцы уверенно управляли ножом. — И затем — разламывашь его над миской с водой. Зёрна упадут на дно, а вся белая мякоть всплывёт. Она продемонстрировала, и гранат послушно раскрылся в её руках, как странный, драгоценный цветок, осыпая зёрна в воду. Лэйн смотрела, заворожённая точностью её движений. — Теперь твоя очередь, — улыбнулась Донован, протягивая ей второй гранат и нож. — Не бойся, ты справишься. А я пока начну жарить гренки для цезаря и резать сыр. Они снова погрузились в работу, но теперь это было похоже на слаженный дуэт. Лэйн, сосредоточенно хмуря брови, пыталась повторить движения Донован с гранатом. Получалось не так изящно, но зёрна послушно падали в миску. Донован в это время нарезала багет кубиками и обжаривала их на сковороде в оливковом масле с чесноком, наполняя кухню божественным ароматом. Потом длинной овощечисткой снимала с сыра тончайшие, почти прозрачные стружки. — Отлично, — одобрила она, заглянув через плечо Лэйн в миску с гранатовыми зёрнами. — Теперь можешь порубить красный лук для этого салата. Тонкими полукольцами. И нарежь, пожалуйста, чери и яица для цезаря. Все в холодильнике.  — Боюсь, от лука слёзы пойдут, — с лёгкой улыбкой заметила Лэйн, принимая нож. — А ты подставь под него свечку или зажигалку. Посмотри на полке, — неожиданно посоветовала Донован, помешивая гренки. — Ионы серы будут сгорать в пламени, не добираясь до твоих глаз. Попробуй. Лэйн, удивлённая, нашла на полке небольшую декоративную свечку, зажгла её и поставила рядом с разделочной доской. К её изумлению, метод сработал. — Невероятно, — засмеялась она. — Вы… ты всегда так практична. — Опыт, — пожала плечами Донован, но в её глазах мелькнуло удовольствие. — Больше пятнадцати новогодних ужинов на одном человеке. Приходится оптимизировать процессы. — Она сделала паузу, перекладывая гренки на бумажное полотенце. — А ты? Как обычно отмечала? С семьёй? Лэйн, нарезая лук, помрачнела. — С семьёй… да. Но это было скорее обязательство. Разговоры о том, когда же замуж, когда работать, какой у Ани хороший парень… Я чувствовала себя чужим человеком за общим столом. А потом просто уходила к себе и смотрела в окно. В этом году впервые сказала, что остаюсь в городе — работать над дипломом. — И оказалась здесь, — тихо констатировала Донован. — Режу лук и слушаю лекции об ионах серы от скучной профессорши. Не самый стандартный сценарий. — Самый лучший. Ничего ты не скучная. Со скучными дипломы не пишут, — твёрдо сказала Лэйн, поднимая на неё глаза. — А ты? Кроме оптимизации процессов… что тебе нравится в этот праздник? Или не нравится? Донован на мгновение задумалась, вытирая руки. — Не нравится — фальшивое ощущение всеобщего обязательного счастья. И салат оливье, который все почему-то обязаны делать. — Она скривилась. — А нравится… тишина. Та, что наступает поздно вечером, когда весь город замирает в ожидании. И запах мандаринов. Он почему-то всегда пахнет детством. Пусть и не самым простым. Они ненадолго замолчали, каждый погружённый в свои воспоминания. Потом Донован спросила, глядя, как Лэйн режет помидоры: — А что для тебя «дом», о котором ты говорила? Кроме ощущения… здесь и сейчас. Лэйн отложила нож. — Дом… это где тебя понимают. Не обязательно с полуслова. Но где твоё молчание — тоже часть разговора, а не повод для беспокойства. Где можно быть собой, не притворяясь более счастливой, или более общительной, или более… «нормальной», чем ты есть. — Она посмотрела на Донован. — Как здесь. Взгляд их встретился, и в воздухе снова повисло то самое напряжение, знакомое и сладкое. Его нарушил резкий сигнал таймера на духовке. — Утка, — констатировала Донован, отворачиваясь, но её щёки слегка порозовели. — Пора отправлять её в печь. А тебе — делать бутерброды с икрой. Справишься? — Под твоим руководством — справлюсь с чем угодно, — улыбнулась Лэйн, чувствуя, как лёгкость и уверенность наполняют её. Диалог, пусть и о простых вещах, стёр последние следы скованности. Теперь они были не преподавательницей и студенткой, а двумя женщинами на кухне, готовящими ужин и открывающими друг другу маленькие кусочки своих миров. Наконец, когда все было готово — салаты заправлены и накрыты плёнкой, утка томлена под слоем фольги в уже выключенной, но ещё горячей духовке, — они выдохнули почти синхронно. Кухня была в идеальном порядке, а в воздухе витал соблазнительный, сложный аромат праздника. Донован повернула Лэйн к себе спиной. Её пальцы, тёплые и умелые, нашли узлы фартука на талии, а затем — на шее. Она развязала их не спеша, аккуратно, стараясь не потревожить её причёску, и сняла льняной фартук. — Спасибо за помощь, — тихо сказала она, её голос прозвучал прямо у уха Лэйн. — Без тебя я бы, наверное, до утра провозилась. Затем её рука скользнула вниз и мягко, но уверенно обхватила запястье Лэйн. — Пойдём. Нам нужно сменить локацию перед ужином. Здесь уже пахнет так, что есть захочется раньше времени. Она повела её не обратно в гостиную, а дальше по коридору, мимо полуоткрытой двери в кабинет с заваленным книгами столом, к последней двери. Донован толкнула её, и они вошли. Это была спальня. Просторная, почти аскетичная, как и вся квартира. Большая кровать с тёмным, идеально заправленным покрывалом, два прикроватных столика с книгами, огромное окно во всю стену, за которым уже совсем стемнело и горели огни города. Здесь пахло только ей — тем же парфюмом, чистым бельём и тишиной. — Здесь мы можем просто… отдышаться, — сказала Донован, отпуская её руку и садясь на край кровати. Она смотрела на Лэйн, стоящую посреди её самого личного пространства. — Прежде чем сядем за стол. Ты не против? Лэйн наигранно раскрыла глаза. — Против, — произнесла она, но на её губах играла сдерживаемая улыбка. А затем рассмеялась, лёгким движением опускаясь на покрывало рядом. Донован улыбнулась в ответ, и её плечи расслабились. Она слегка откинулась назад, опёршись на ладони, её взгляд скользил по силуэту Лэйн перед собой на фоне городских огней в окне.  — Устала? — спросила она, её голос в тишине комнаты звучал глубже, интимнее. — Нет. Наоборот. Чувствую себя… заряженной. Как будто перед важным открытием, — призналась Лэйн, поворачиваясь к ней. — Это и есть важное открытие, — тихо сказала Донован. — Открытие того, что можно не бояться. Хотя, — она сделала паузу, её взгляд стал серьёзным, — страх ещё есть. Даже у меня. Не страх отвержения. А страх… что не смогу быть для тебя той, кем ты меня видишь. Лэйн придвинулась чуть ближе, их колени соприкоснулись. — А ты не старайся быть кем-то. Будь просто собой. Со всеми шрамами, свечками от лука и любовью к макарунам с малиной. Этого… этого для меня уже больше, чем достаточно. Это то, что мне нравится в тебе.  Губы Донован дрогнули в почти неуловимой улыбке. — Тогда, пожалуй, я в надежных руках. Они снова замолчали, но тишина эта была не пустой, а полной. В ней слышался общий ритм дыхания и далёкий гул города за стеклом. Донован не отводила взгляда от Лэйн, изучая её лицо, освещённое голубоватым светом из окна. — Знаешь, что я сейчас думаю? — наконец сказала она, и её голос был таким тихим, что слова казались почти мыслями, высказанными вслух. Лэйн покачала головой, не в силах произнести ни слова под тяжестью этого внимания. — Я думаю о том, как нелепо и прекрасно устроена жизнь. Что я, профессор, которая планирует каждый шаг и ненавидит неопределённость, сейчас сижу на своей кровати с девушкой, признавшейся мне в любви в письме, и чувствую себя… спокойнее, чем за последние двенадцать лет. — Она медленно подняла руку и кончиками пальцев провела по тыльной стороне ладони Лэйн, лежащей на покрывале. — Это пугает. Но пугает приятно. — Я тоже боюсь, — прошептала Лэйн, переворачивая ладонь, чтобы поймать её пальцы. — Боюсь, что проснусь и окажется, что это сон. — Тогда давай не будем просыпаться, — просто, но шёпотом сказала Донован. Она наклонилась чуть ближе, сокращая и без того небольшое расстояние между ними. Её свободная рука поднялась и мягко отодвинула непослушную прядь белых волос с лица Лэйн, закрепив её за ухом. — Давай просто будем здесь. Пока часы не пробьют двенадцать. А там… посмотрим. Пожалуйста.. — Чуть ли не жалобно протянула Донован последнее слово. Она осталась так близко, чтобы Лэйн могла чувствовать её дыхание на своих губах, видеть каждую ресницу, каждую мельчайшую деталь её лица без привычной брони строгости. Это была пауза, полная такого напряжения и обещания, что от него перехватывало дыхание. Весь мир сузился до пространства между двумя женщинами на краю кровати, до точки, где вот-вот должно было что-то случиться. — Донован... — имя сорвалось с губ Лэйн едва слышным, влажным шёпотом. Она не отрывала взгляда от её серных глаз, которые в полумраке казались бездонными, как ночное небо перед рассветом. В них не было запрета, только глубокая, тихая готовность и такое же, как у неё, щемящее ожидание. — Можно мне... — спросила Лэйн, уже не прося разрешения, а лишь ища последнее подтверждение. Женщина едва заметно кивнула. Это движение было почти неосязаемым, но оно сняло последний невидимый барьер. Тогда Лэйн медленно, будто преодолевая силу притяжения другой планеты, наклонилась ближе. Мир сузился до точки контакта. Сначала соприкоснулись не губы, а дыхания — тёплые, прерывистые. Затем — нижние губы, лишь немного. Прикосновение было таким лёгким, что его можно было принять за случайность, за играющую тень. Но это было начало. Нежный, робкий, вопрошающий поцелуй. Лэйн позволила губам мягко прильнуть к её губам, не настаивая, не углубляя, просто давая ощутить форму, текстуру, тепло. Губы Донован под её прикосновением были мягче, чем она представляла, и неподвижны лишь первую долю секунды. Потом они отозвались — не встречным натиском, а таким же осторожным, зеркальным движением, едва заметным смещением. Это длилось вечность и мгновение одновременно. Время потеряло смысл. Звуки — шум города, тиканье часов — растворились в гуле крови в ушах. Было только это: шелковистое скольжение, обмен теплом, вкус, в котором смешались страх и облегчение, тоска и исполнение. Лэйн почувствовала, как рука Донован поднимается и мягко ложится ей на шею, большим пальцем проводя по линии челюсти. Этот простой жест, полный принятия и направляющей нежности, заставил её выдохнуть короткий, сдавленный звук прямо в губы женщины. Она отстранилась всего на сантиметр, чтобы вдохнуть. Глаза её были закрыты, но она чувствовала на себе её взгляд, тяжёлый и тёплый. — Вот и всё, — прошептала Донован с лёгкой улыбкой и нежной жалостью в глазах, её голос прозвучал хрипло, непривычно сломанно. — Первый раз. Он идеален. Лэйн не ответила. Она сделала пару вдохов, а затем снова наклонилась, и на этот раз в её движении было чуть больше уверенности, чуть меньше страха. Этот поцелуй уже не был вопросом. Он был утверждением. Медленным, глубоким, исследующим. Её губы мягко раздвинулись, приглашая к более тесному контакту, и Донован приняла приглашение. Ощущения смешались в единый, головокружительный поток. Вкус её кофе и табака. Запах её кожи и парфюма, теперь ощутимый так близко. Тепло её ладони на шее, пальцы, вплетающиеся в волосы у затылка, слегка потянув, чтобы изменить угол. Ответное движение Донован было уже не робким — оно было умелым, точным, будто она читала её желания по малейшему движению губ и отвечала на них. Они отрывались лишь для коротких, прерывистых вдохов, их лбы и щёки соприкасались, а затем губы снова находили друг друга. Это было посвящение, лишённое спешки, полное открытий. Лэйн почувствовала, как Донован слегка прикусила её нижнюю губу, и её всю затрясло от внезапного, острого удовольствия. В ответ она провела кончиком языка по её губе, и услышала тихий, сдавленный стон, который женщина попыталась подавить. Донован первой оторвалась, но не отстранилась. Её дыхание было неровным, губы слегка припухли и блестели в полумраке. Она прижала Лэйн к своему плечу, её глаза были закрыты. — Стой, — прошептала она, и её голос дрожал. — Стой, иначе мы так и не сядем за тот чёртов ужин, который сами же и приготовили. Но её рука так и не отпускала шею Лэйн, а пальцы всё так же перебирали её волосы, словно боясь, что если она отпустит, то всё исчезнет. — Сколько времени? — шепотом спросила Лэйн, её голос был сиплым от долгого поцелуя, губы чувствовались опухшими и невероятно живыми. Они медленно отстранились, и между их лиц осталось лишь несколько сантиметров влажного, тёплого воздуха. Донован, не отпуская её взгляда, нащупала на прикроватном столике свои часы и поднесла их к лицу. Циферблат мягко светился в темноте. — Восемь… — выдохнула она, и её губы, тоже тёмные от стёртой помады, растянулись в ленивой улыбке. — Ещё два с лишним часа… — тихо, почти с сожалением протянула Лэйн, её пальцы бессознательно теребили край подушки. Донован усмехнулась, и в этот раз в усмешке слышалась тёплая, интимная ирония. — И что ты предлагаешь? — Я? — Лэйн приподняла бровь, пытаясь собраться с мыслями. — Ничего. Только то, что хочешь ты. Сейчас. Донован провела большим пальцем по её нижней губе. — У тебя очень стойкая помада… — заметила она. — Я, наверное, начну одеваться к десяти… Давай полежим? Хочешь, включим фильм? Или поговорим. Она смотрела на Лэйн, давая ей выбор, но в её глазах читалось собственное, сокровенное предпочтение. — Чего хочешь ты, Донован? — твёрдо, но мягко спросила Лэйн, перекладывая решение обратно. Для неё важно было именно её желание. Донован на секунду задумалась, её взгляд смягчился. — Я хочу просто побыть, — наконец сказала она. — Без фильмов, без обязательных разговоров. — Она откинула край покрывала. — Ложись. Они устроились рядом. Донован легла на спину, а Лэйн пристроилась на боку, прижавшись к ней, положив голову ей на плечо. Донован обняла её за плечи, пальцы медленно водили по её руке. Лёгкий вес и тепло были невероятно успокаивающими. — Так лучше, — прошептала Донован, и её голос гудел у самого уха Лэйн. — Да, — просто согласилась та, закрыв глаза. — Расскажи мне что-нибудь о себе, — тихо попросила Донован после паузы. — Что-то, чего нет в твоём личном деле. Что ты любила в детстве, например? Лэйн улыбнулась в темноте. — Я обожала собирать гербарии. И рассматривать всё под лупой — листья, насекомых, камушки. Родители думали, я буду биологом. А ты? Что любила маленькая Донован? — Я любила тишину и порядок. И пазлы. Сложные, на пять тысяч деталей. Могла сидеть над ними часами. Мне нравилось, как из хаоса складывается идеальная картина. — А теперь ты складываеваешь пазлы из синапсов и нейронов, — улыбнулась Лэйн. — Что-то вроде того, — согласилась Донован. Её пальцы на секунду остановились. — А что самое страшное, что ты когда-либо делала? До сегодняшнего дня, разумеется. Лэйн усмехнулась, а затем задумалась. — Поступить сюда. Пойти против мнения родителей, которые видели меня в более «практичной» профессии. А ты? — Развестись, — ответила Донован без колебаний, но голос её звучал ровно, без боли. — И… позвонить тебе тогда. Это было страшнее. Они говорили так ещё долго, в полумраке комнаты, обмениваясь историями, смеясь тихим смехом, иногда касаясь друг друга — рукой, губами к виску, просто чтобы убедиться, что это не сон. За окном медленно, неумолимо приближалась полночь, но здесь, в этом тёплом коконе из простыней и доверия, время потеряло свою власть. Они открывали друг друга заново, слой за слоем, и каждое открытие было драгоценным. — Ты засыпаешь, — тихо сказала Донован, её голос был глухим и бархатистым от близости к её уху. Дыхание женщины шевелило прядь волос на её виске. Лэйн улыбнулась, не открывая глаз. — Нет… просто… тепло и хорошо. Чувствую себя в безопасности. Тело расслабляется. Это была чистая правда. Напряжение последних месяцев, тревога этого дня, всё это растаяло под тяжёлым, тёплым весом её руки и мерным ритмом её сердца под щекой. Её мышцы действительно обмякли, став податливыми и ленивыми. Донован слегка сдвинула руку, положив ладонь ей на талию, чуть ниже ребер. Прикосновение было тёплым и владеющим. Лэйн инстинктивно, едва заметно напряглась — не от неприязни, а от остроты ощущения, от того, как простое касание прожигало ткань платья и отзывалось вибрацией глубоко внутри. — Вижу, — прошептала Донован, и в её голосе послышался сдавленный смешок, полный понимания и нежности. Пальцы её слегка сжали бок Лэйн, утверждая своё присутствие. Лэйн прикрыла глаза ещё сильнее, чувствуя, как по её щекам разливается горячий румянец смущения и чего-то другого, более глубокого. — Можем уже подыматься… — сказала профессор, но её голос не звучал как призыв к действию. Это была лишь констатация возможности, от которой тут же хотелось отказаться. И они приподнялись. Не встали, а именно приподнялись, опёршись на локти. Пространство между ними уменьшилось. Они остались лежать на кровати, их бёдра почти соприкасались, колени обращены друг к другу. Между ними висела невидимая, но невероятно прочная нить притяжения. Физическая сила, которая казалась почти осязаемой. Подняться и уйти сейчас было бы не просто трудно — это казалось насилием над законами физики, которые только что зародились в этой комнате. Будто если они разорвут этот контакт, эта хрупкая, новая вселенная, что возникла между ними за последний час, схлопнется, и они разойдутся не просто в разные комнаты, а навсегда, к своим старым, одиноким орбитам. Лэйн смотрела на Донован, на её губы, на тень ресниц на щеках, на спокойную серьёзность во взгляде. Она не могла пошевелиться. Донован медленно наклонилась над ней, заслоняя свет от окна. Её тень накрыла Лэйн, и в этом было что-то бесконечно желанное. Её рука, тёплая и сухая, легла на щеку девушки, большой палец провёл по скуле. Она снова наклонилась. Медленно, давая Лэйн время осознать каждый миллиметр сокращающегося расстояния, увидеть, как её глаза темнеют, почувствовать на своём лице её дыхание, ставшее чуть чаще. И тогда их губы соприкоснулись. Это был не поцелуй. Это было возвращение домой. Долгое, бесконечно долгое, нежное и хрупкое соединение. Губы Донован были мягкими, но уверенными, они не требовали, а принимали и давали одновременно. Лэйн ответила тем же, растворившись в этом медленном темпе, в этом тихом диалоге без слов. Потом что-то изменилось. Дыхание Донован стало чуть прерывистее. Её губы слегка отступили, а затем вернулись, но теперь с лёгким, едва ощутимым давлением. Затем её зубы мягко сомкнулись на нижней губе Лэйн, задержавшись на долю секунды, прежде чем отпустить. Эффект был мгновенным. Из горла Лэйн вырвался тихий, сдавленный выдох, больше похожий на стон. Всё её тело, уже расслабленное, напряглось по-новому — не от страха, а от удара чистого, концентрированного чувства, которое прокатилось по нему волной. Губы её сами собой приоткрылись в немом приглашении, пальцы одной руки вцепились в ткань халата на плече женщины, а другой сжали простынь, ища опоры в этом головокружительном падении. Донован почувствовала эту реакцию, этот выдох, эту дрожь. Она снова прикусила её губу, уже чуть увереннее и сильнее, и в ответ услышала ещё один, уже не сдерживаемый, прерывистый вздох. Она оторвалась всего на сантиметр, их дыхание смешалось в горячее облако. — Вот так.., — прошептала она губами прямо по её губам, её голос был низким, хриплым, лишённым всякой академичности. — Вот так ты реагируешь… Я запомню. — Донован.. Я не хочу вставать. Можно я тебя поцелую? Ещё.. пожалуйста. — Голос Лэйн прозвучал тихо, срывающе, полный той самой хрупкой смелости, что была в её письме. Он был не просьбой, а почти мольбой, исповедью в самом сокровенном желании. Ответом был взгляд женщины, который из тёмной глубины внезапно вспыхнул ярким, почти диким огнём. И действие. Она не просто позволила. Она сама закрыла последние миллиметры между ними. Но на этот раз поцелуй не был медленным исследованием. Он был глухим, влажным, полным того самого ответного голода, который она так тщательно скрывала. Её руки вцепились в плечо и шею Лэйн, не удерживая, а скорее утверждая, притягивая её ещё ближе, стирая и без того несуществующую дистанцию. Это был поцелуй, в котором не было места «пожалуйста». Было только «да». И «ещё». И «не останавливайся». Они не встали. Они упали назад, на покрывало, в спутанное, мягкое пространство между подушками. Всё предыдущее напряжение, вся осторожность рассыпались под напором этого нового, всепоглощающего чувства. Руки Донован были повсюду: в её волосах, на её шее, скользя по боку, прижимая к себе. Её поцелуи стали глубже, требовательнее, а между ними она находила секунды, чтобы прикусить её губу снова, или провести языком по линии челюсти, или прошептать что-то хриплое и неразборчивое прямо в её кожу. Лэйн отвечала ей с такой же отчаянной нежностью и жаром, о существовании которых в себе и не подозревала. Она зарывалась пальцами в её серебряные волосы, прижималась к ней всем телом, теряясь в этом водовороте ощущений. Каждое прикосновение, каждый звук, каждый прерывистый вздох Донован отзывался в ней эхом. Это была не просто близость. Это было поглощение. Исчезновение границ. Когда Донован наконец оторвалась, чтобы перевести дух, её губы опустились на шею Лэйн, на то место, где пульсировала кровь. Она прижалась к ней губами, затем языком, а потом — снова тем же лёгким, властным укусом. Лэйн ахнула, выгнувшись под ней, её ногти впились в её спину через тонкую ткань халата. — Тихо, — прошептала Донован в её кожу, и её голос дрожал. — Тихо, милая. У нас ещё целая ночь. И я не собираюсь никуда тебя отпускать. Лэйн улыбнулась, её щеки запылали ярким румянцем не только от поцелуев, но и от этого слова — милая, — и от невысказанного обещания, витавшего в воздухе. Донован увидела эту улыбку, увидела, как растрепались её белые волосы, как смазалась подводка в уголках глаз от слёз и трения о подушку, как её губы стали пухлыми и тёмными от её же помады. И внутри что-то щёлкнуло — не тревогой, а острой, почти болезненной нежностью и внезапным осознанием ответственности. Она не могла позволить этому вечеру превратиться в хаос, пусть и самый прекрасный. Она сделала глубокий вдох, и её выражение лица сменилось. Взгляд снова стал собранным, профессорским, но в нём осталась глубокая, тёплая рябь. — Вставай, — сказала она твёрже, поднимаясь на локти. — Мы так точно не сядем за стол. Лэйн замерла, её улыбка померкла от внезапной смены тона. Но Донован тут же выдохнула и улыбнулась сама, смягчая резкость. — Иди, пожалуйста, на кухню. И ставь всё на стол. Я сейчас соберусь и приду. — Она села на край кровати, её спина была прямой, но плечи всё ещё казались расслабленными. — И ты… поправь немного волосы и губы. Хотя ты и так… — её голос стал тише, почти интимным, — невероятно красивая. Лэйн закрыла лицо ладонями, сгорая от смущения и счастья, но послушно кивнула. Она встала и, бросив последний, полный обожания взгляд на Донован, вышла из комнаты, стараясь идти ровно на дрожащих ногах. Донован осталась одна. Она сидела несколько мгновений, глядя на приоткрытую дверь, затем провела ладонью по лицу и волосам. Потом встала и подошла к шкафу. Она достала подготовленный наряд  — роскошную ажурную рубашку чёрного цвета, почти прозрачную, но с длинными рукавами и высоким воротником, и пару просторных, но идеально сидящих чёрных атласных брюк. Одежда была тёмной, как и всегда, но в этот раз в ней была намёк на изящество, на праздник, на женщину. Она быстро переоделась, поправила в зеркале свои короткие серебряные волосы, нанесла на губы чуть более тёмный, матовый оттенок, чем обычно. В отражении смотрела на неё не профессор, а другая версия себя — собранная, элегантная, но с мягким, незнакомым блеском в глазах. Она отошла от зеркала и направилась на кухню, к Лэйн, к их празднику, который наконец-то должен был начаться за столом. Лэйн поставила всё на стол, стараясь разложить блюда и приборы с той же точностью, с какой расставляла пробирки в лаборатории. Но её руки всё ещё дрожали. Последним штрихом она поправила в центре стола еловую композицию с шариками.  Затем она достала из сумки, что лежала в прихожей, маленькую косметичку с расчёской и заперлась в ванной. В свете ярких ламп её отражение казалось немного чужим: распущенные белые волосы, размазанная подводка, опухшие, тёмные от помады губы. Но в глазах горел такой огонь, какого она в себе никогда не видела. Она привела себя в порядок дрожащими пальцами, смыла следы макияжа и нанесла лёгкий, свежий тон, подчеркнув только глаза и ресницы. Расчесала волосы, но оставила их распущенными — они лежали на плечах шелковистым, белым водопадом. Она смотрела на своё отражение, пытаясь унять дрожь в коленях и то странное, горячее возбуждение, что пульсировало внизу живота. Это чувство было абсолютно новым, живым. Оно было желанным. В нём не было ни капли того отвращения и страха, что вызывали прикосновения Бориса. Эти поцелуи, эта близость с Донован — они были как глоток свежего воздуха после долгого удушья. Она глубоко вдохнула и вышла из ванной. И застыла на пороге гостиной. Возле стола, поправляя положение бокала, стояла её Донован. В ажурной чёрной рубашке, сквозь тончайший шёлк которой угадывался силуэт, в струящихся атласных брюках, она казалась воплощением тёмной, изысканной элегантности. Серебряные волосы были безупречны, губы — подчёркнуты тёмным матовым оттенком. Она была поразительна. Женщина услышала её шаги и подняла взгляд. Увидев Лэйн, она переключила внимание с приборов на неё. Её серые глаза медленно, с явным одобрением, скользнули по её фигуре, по распущенным волосам, по свежему лицу. Не в силах сдержаться, Лэйн пошла вперёд. Она подошла вплотную и, чуть задыхаясь, положила ладони на её плечи. Кончики её пальцев коснулись обнажённой кожи у выреза рубашки, чуть ниже ключиц. Кожа была тёплой, гладкой, живой. — Донован… — прошептала она, и голос её звучал почти благоговейно. — Ты божественна. Невероятно красивая. Причём всегда… — Она качнула головой, глаза её блестели. — Я не верю, что могу смотреть на тебя… сколько мне захочется. Донован мягко улыбнулась, и в этой улыбке не было ни тени смущения, только тихое, глубокое удовольствие от её слов. Она не ответила. Вместо этого она наклонила голову и поцеловала Лэйн в макушку. Её губы мягко прижались к белым волосам, и она задержалась так на мгновение, вдыхая её запах. — Спасибо, — тихо сказала она прямо в её волосы. — Давай садиться.  Донован достала из буфета пару высоких, простых подсвечников с белыми восковыми свечами и подожгла их спичкой. Мягкий, пляшущий свет сразу же преобразил пространство, отбросив на стены тёплые, живые тени. Она включила гирлянды на полке — они замигали неярким золотым светом — и выключила основной свет. Гостиная погрузилась в интимный, романтичный полумрак, где лица друг друга были видны лишь в ореоле пламени и мерцания огоньков. Они сели за стол, друг напротив друга.  Они сидели так некоторое время, просто глядя друг на друга через стол, уставленный блюдами. В этом взгляде было всё: благодарность, нежность, смущение и тихое изумление от того, что они здесь, вместе. — Мы можем включить телевизор, — голос Донован прозвучал тихо, нарушая чарующую тишину. Она скользнула взглядом по часам экрану телефона. Без четверти одиннадцать. — Какой-нибудь фильм. Или музыку. Что ты хочешь? Лэйн глубоко вздохнула, как будто собираясь с мыслями. Потом она протянула руку через стол. Её пальцы нашли ладонь Донован, лежащую рядом с бокалом, и мягко сомкнулись вокруг неё. Прикосновение было тёплым, уверенным. — Донован… — она посмотрела прямо в её глаза, и в её зелёном взгляде не было и тени сомнения. — Я хочу, чтобы ты выбирала. Что хочется тебе. Мне это автоматически будет нравиться. Эти слова, сказанные так просто и искренне, заставили сердце Донован пропусть удар тихо и болезненно. Она сжала её руку в ответ, её большой палец провёл по её костяшкам. — Опасно так говорить, — тихо, с лёгкой улыбкой заметила она. — У меня довольно специфические вкусы. Но… — Она задумалась на секунду, глядя на их соединённые руки в свете свечей. — Телевизор слишком громкий для этого вечера. Давай… я включу что-то ненавязчивое на фон. И поедим наконец. Лэйн кивнула, её улыбка стала ещё шире. В ответ Донован потянулась к небольшой колонке на полке, коснулась экрана, и через мгновение тишину заполнили первые томные, бархатные ноты джазовой версии «Let it Snow». Музыка была негромкой, обволакивающей, идеально вписывающейся в танец свечных огней. Донован тем временем ловко орудовала штопором, её пальцы, привыкшие к точным инструментам, без труда справились с пробкой. Раздался мягкий, удовлетворяющий хлопок. — Мне не нравится вкус шампанского, — сказала она, откладывая штопор в сторону. — Никогда его не пью. Хотя все как один утверждают, что на Новый год на столе должно быть именно оно. Пузырьки, фанфары… Надоевшая традиция. — Я тоже его не люблю, — тут же откликнулась Лэйн, её голос звучал тёпло в такт музыке. — Оно какое-то… пустое. И кисловатое. — Вот именно, — кивнула Донован, и в её глазах мелькнуло удовлетворение от совпадения. Она налила густую, рубиновую жидкость в два бокала, внимательно следя за уровнем. Лэйн не сводила с неё глаз. Свет от свечки играл на серебряных прядях её волос, оттенял высокие скулы, ложился мягкими тенями на её шею в вырезе ажурной блузы. Она была не просто красивой. Она была произведением искусства, ожившим в полумраке её гостиной. — Ты очень красивая… — выдохнула она, почти непроизвольно, заворожённо. Донован, поставив бутылку, подняла на неё взгляд. Усмешка тронула её тёмные губы. — Опять? — Всегда, — без тени сомнения подтвердила Лэйн. — Самая красивая. Донован не нашлась что ответить на такую прямую, обезоруживающую искренность. Она лишь прикрыла глаза на мгновение, смиренный, почти смущённый жест, и взяла свой бокал. Лэйн последовала её примеру. Бокалы тихо встретились в воздухе с лёгким, хрустальным звоном. — За новый год, — сказала Донован, её голос приобрёл торжественную, мягкую глубину. — За нас, — тут же добавила Лэйн, не отрывая от неё взгляда. Они отпили. Вино было тёплым, терпким, с долгим, бархатистым послевкусием. Оно идеально подходило к моменту, к атмосфере, к ним. Донован отставила бокал и взяла нож, чтобы разрезать утку. — Ну что, — сказала она, её взгляд снова стал немного озорным, профессорским. — Приступим? Ты же, кажется, проголодалась не на шутку, пока мы там… отвлекались. Лэйн рассмеялась, её щёки порозовели от вина и смелости.  — Боюсь, утка не утолит мой голод, — выпалила она, и тут же прикрыла рот ладонью, глаза округлились от собственной дерзости. Донован наградила её строгим, но тёплым, многообещающим взглядом поверх края бокала. — Хорошо, что я приготовила больше, чем одну утку, — парировала она, и в её голосе зазвучала лёгкая, игривая нота, которая заставила Лэйн сгореть ещё сильнее. — Извини, алкоголь на меня плохо влияет, — пробормотала девушка, отводя взгляд на свою тарелку, но улыбка не сходила с её губ. — Я запомню, — усмехнулась Донован, и они окончательно приступили к ужину. Время текло незаметно, растворяясь в тёплом свете свечей, в тихом джазе, в мягком перестуке приборов о фарфор. Они говорили обо всём и ни о чём: о вкусе соуса, о курьёзных случаях из студенческой жизни Лэйн (теперь уже без тени страха), о смешных и нелепых традициях академических конференций. Взгляды их встречались чаще, чем того требовала беседа, и каждый раз это было как маленькое молчаливое признание, тёплый электрический разряд. Тарелки постепенно опустели. Вино допито. Гранатовые зёрна в салате блестели, как рубины. Когда на больших настенных часах в гостиной стало без десяти двенадцать, Донован кивнула в сторону телевизора. — Пожалуй, стоит включить. Ради приличия. Она взяла пульт, и экран ожил, заполнив комнату приглушённым светом и голосом ведущего с главной площади страны. Шум толпы и музыка с экрана казались далёкими, почти нереальными на фоне их интимного мирка. Донован отодвинула стул и встала, протянув руку Лэйн. — Подойдём поближе? Чтобы не пропустить. Лэйн взяла её руку и позволила себя поднять. Они подошли к большому окну, за которым лежал тёмный, заснеженный город, усеянный огнями. Отражение телевизора мерцало в стекле, но они смотрели не на него. Они стояли плечом к плечу, и через несколько мгновений Донован обняла Лэйн со спины, притянув её к себе за талию. Лэйн положила голову ей на плечо. Начался бой курантов. Раз, два, три… — Донован, — прошептала Лэйн, не отрываясь от вида за окном. — Да? — Спасибо. За этот вечер. За всё. Восемь, девять… — Это только начало, — так же тихо ответила женщина, и её губы коснулись её виска. Одиннадцать… Двенадцать. С экрана грянул гимн, за окном где-то далеко взорвались первые, далёкие салюты, окрашивая небо вспышками синего и золотого. — С Новым годом, Лэйн, — сказала Донован, поворачивая её к себе. — С Новым… — Лэйн не успела договорить, потому что её губы уже были заняты долгим, сладким, новогодним поцелуем, в котором был вкус вина, граната и бесконечного, только что начавшегося счастья. Донован первой оторвалась, но лишь для того, чтобы провести губами по щеке Лэйн к её уху. — А теперь, — прошептала она, её голос прозвучал низко и заговорщически, — предлагаю сменить декорации. Пойдём встречать год по-настоящему — на улице. Пока весь город не улёгся спать. Лэйн улыбнулась, её глаза загорелись азартом. — Давай! Донован взяла её за руку и повела не к выходу, а обратно в спальню, к большому гардеробу. Она открыла дверцу, и Лэйн увидела безупречный порядок: вещи, развешанные по цвету и сезону. Донован достала оттуда длинную, роскошную шубу чёрного цвета с капюшоном. — Это на случай сибирских морозов в наших широтах, — пояснила она с лёгкой усмешкой, накидывая её на плечи поверх ажурной блузки. Шуба сидела на ней безупречно, добавляя образу царственности и тепла. Затем она наклонилась к нижней полке и достала две шапки. Одну — простую, тёмную, меховую, себе. Вторую — из мягкого, серебристого меха, с небольшими отворотами. — А это — тебе, — сказала она, протягивая её Лэйн. — Чтобы уши не отмёрзли. Я её почти не ношу — слишком… пушисто. Но для такого случая сгодится. Лэйн приняла шапку. Мех был невероятно мягким, пахнущим нафталином и дорогим уходом. Она надела её, и тёплая тяжесть сразу согрела голову. Донован, поправив свою шапку, оценивающе кивнула. — Идёт. Теперь пальто. Она помогла Лэйн надеть её серое шерстяное пальто, заботливо расправляя воротник, затем застегнула верхнюю пуговицу своими пальцами. Её движения были неторопливыми, точными, полными той же сосредоточенности, что и в лаборатории, но теперь направленной на заботу. — Перчатки не забудь, — напомнила она, сунув свою пару в карман шубы и протянув Лэйн вторые — тонкие, кожаные. Когда они были полностью одеты, Донован ещё раз окинула её взглядом, поправила непослушную прядь волос, выбившуюся из-под меховой опушки шапки, и взяла её за руку. Она открыла дверь, и их встретил хлёсткий, морозный воздух, звонкий, как хрусталь, и густо напоённый запахом снега, пороха и далёкого дыма от костров. Они шагнули в новогоднюю ночь. Они вышли на улицу, и мир поглотил их целиком. Морозный воздух обжёг лёгкие, зато прочистил голову от вина, оставив только трезвое, ясное счастье. Донован повела в сторону большого, старого парка, примыкавшего к её кварталу. Дорога туда лежала через тихие, заснеженные улицы, где фонари бросали на белый покров длинные, таинственные тени. Войдя под своды обледеневших деревьев, они попали в другую реальность. Шум города притих, задержанный плотной стеной елей и сосен. Снег лежал нетронутым, пушистым ковром, искрящимся в лунном свете, пробивавшемся сквозь ветви. Воздух пах хвоей и тишиной. Изредка хрустела под ногами ветка, далеко-далеко доносился смех другой гуляющей компании. Это была заснеженная, волшебная сказка. — Красиво, — прошептала Лэйн, останавливаясь, чтобы посмотреть на иней, серебривший каждую веточку. — Да, — просто согласилась Донован, стоя рядом. Её дыхание клубилось в воздухе густыми облачками. — Я часто хожу сюда, когда нужно думать. Зимой здесь особенно… чисто. Они пошли дальше по узкой тропинке. Время от времени им встречались другие люди — парочки, семьи с детьми, подвыпившие компании. Все улыбались, кивали, выкрикивали «С Новым годом!». Лэйн и Донован отвечали тем же, и это простое чувство общего праздника согревало изнутри. Наконец они свернули на ещё более узкую дорожку, которая вела к старой, засыпанной снегом беседке. Там никого не было. Тишина стала абсолютной, нарушаемой лишь скрипом их шагов. И тогда Донован остановилась. Не говоря ни слова, она разжала пальцы, державшие её руку сверху, и вплела свои пальцы между пальцев Лэйн. Получился крепкий, тёплый замок. Затем она подняла их сплетённые руки и засунула их в глубокий, меховой карман своей шубы. Там, в темноте и тепле, их ладони прижались друг к другу ещё теснее. Лэйн вздохнула от неожиданности и удовольствия. Тепло от её руки и из кармана быстро разогрело её замёрзшие пальцы. — Практично, — улыбнулась она, глядя на Донован. — Всё гениальное просто, — парировала Донован, но уголки её глаз сморщились от улыбки. — Иначе ты отморозишь себе пальцы, а мне потом придётся писать тебе больничный. Что не добавит нам конспирации. Они стояли так, в морозной тишине, их руки — тайный союз в тёплом кармане. — Знаешь, о чём я думаю? — тихо спросила Донован, глядя куда-то в снежную даль. — О чём? — О том, что, возможно, это мой самый нормальный Новый год за последние… двенадцать лет. Без фальши, без обязанностей. Просто… так. С тобой. Лэйн прижалась к её плечу. — Для меня он первый. По-настоящему первый. — Тогда постараюсь, чтобы он запомнился, — сказала Донован, и в её голосе прозвучала твёрдая, нежная нота. Они прошли ещё немного, углубляясь в самую сердцевину парка, где вековые ели сплетались кронами в тёмный, звёздный собор. Шум города окончательно отступил, остался лишь звенящий морозный покой. Лэйн замедлила шаг, её взгляд метнулся по сторонам, сканируя просветы между деревьями, заснеженные поляны. Ни души. Тишина была настолько полной, что слышалось биение собственного сердца. Она остановилась и потянула за руку Донован. Та обернулась с вопросительным взглядом. Вместо ответа Лэйн поднялась на носки своих сапог, снег под ними тихо захрустел. Она приблизила своё лицо к лицу Донован, окутанному морозным паром дыхания. Первым делом её губы, тёплые и влажные, коснулись ледяной кожи щеки профессора, прямо под скулой. Поцелуй был тихим, быстрым, как падающая снежинка. Затем второй — чуть ближе к уголку губ. И третий — на виске, где серебристые волосы выбивались из-под шапки. Донован не шелохнулась, не наклонилась навстречу. Но её пальцы, сжимающие руку Лэйн в своей, ответили едва заметным, ободряющим давлением. Её собственные глаза, широко открытые, быстро и профессионально просканировали окружающее пространство, проверяя периметр. Увидев, что они по-прежнему одни, её взгляд смягчился и вернулся к лицу Лэйн. — Лэйн, — прошептала она, и её голос в тишине прозвучал глухо, но ясно. Пар от дыхания смешался с паром от дыхания Лэйн. — Не делай так больше. Кто-то мог увидеть. — Никого нет, — так же тихо парировала Лэйн, её губы снова скользнули по её щеке, на этот раз задевая край шапки. — И нам это нужно. Просто… чтобы знать, что это не сон. Донован наконец отпустила её руку, но лишь для того, чтобы двумя ладонями, в тёплых перчатках, взять её за лицо. Она пристально посмотрела ей в глаза. — Это не сон, — сказала она твёрдо, почти строго. — Это реальность. Сложная, но безумно прекрасная… Нам уже пора. Дома ждёт чай с макарунами.  Она опустила руки, снова взяла её за руку, уже не пряча в карман, а просто держа крепко, и развернулась в сторону выхода из парка. Лэйн, с горящими от счастья и холода щеками, послушно зашагала рядом. Она оглянулась назад, на их следы на нетронутом снегу — две параллельные линии, которые слились в одну на том месте, где они только что стояли. Эти следы скоро заметёт, подумала она. Но чувство, которое она сейчас испытывала, было сильнее любого снегопада. Они вернулись домой. Дверь закрылась за ними, отсекая морозную ночь. В прихожей повисла тёплая, знакомая тишина, нарушаемая лишь их дыханием и шелестом сбрасываемой одежды. Донован первой стянула с плеч шубу. Потом помогла Лэйн снять пальто, её движения были неторопливыми, заботливыми. Она аккуратно всё развесила. Они стояли в прихожей, всё ещё в сапогах, и смотрели друг на друга. Румянец от мороза играл на их щеках, в глазах — отблеск праздника и тихое, общее понимание. — Чай, — заявила Донован не как вопрос, а как решение. Её голос был твёрдым, но тёплым. — С мёдом. И с макарунами. Мы же их так и не попробовали. После такой прогулки это необходимо. Иди, садись в гостиной, я всё приготовлю. Её тон не оставлял места для возражений, но в нём не было холодности — была та самая практичная забота, что заставляла её давать шапку и прятать руки в карман. Лэйн кивнула, чувствуя, как приятная усталость разливается по телу. Она сняла сапоги и прошла в гостиную. Комната была освещена лишь гирляндами и догоравшими свечами. Она устроилась в углу дивана, поджав под себя ноги, и накинула на плечи плед, который лежал рядом. Через несколько минут из кухни донёсся звук кипящего чайника, лёгкий звон посуды. Донован вернулась с подносом. На нём стоял большой фарфоровый чайник, две тонкие чашки, маленькая тарелка с макарунами и маленькое блюдце с мёдом. Она поставила поднос на низкий столик перед диваном и села рядом с Лэйн. Она налила чай, густой, янтарный, пахнущий имбирём и лимоном. — Пей, пока горячий. Согреешься изнутри. Лэйн взяла чашку, обжигая ладони приятным теплом. Она отпила. Сладкий, пряный напиток разлился по телу, прогоняя последние остатки холода. Она вздохнула от удовольствия. — Боже, как хорошо… — Согласна, — сказала Донован.  Лэйн взяла малиновый макарун и приблизила его к губам женщины. Донован с колебанием откусила кусочек. Хрустящая оболочка, нежный крем, яркий вкус малины. Это было невероятно вкусно. Она закрыла глаза, наслаждаясь. — Спасибо.  Они пили чай и ели макаруны в почти полной тишине, но это молчание было комфортным, насыщенным. Взгляды их встречались над краями чашек, и в них не было нетерпения — только глубокая, умиротворённая радость от этого простого совместного ритуала после бури эмоций и зимней прогулки. Праздник за окном продолжался, но здесь, в этом тёплом круге света, было их собственное, личное торжество — тихое, сладкое и абсолютно настоящее. Донован поднялась, её движения были плавными, но в них чувствовалась лёгкая, благородная усталость от долгого дня. Она собрала чашки и тарелки на поднос. — Поможешь мне? — спросила она, и это был не приказ, а приглашение к совместному завершению вечера, к бытовой близости, которая казалась сейчас такой же важной, как и всё остальное. Лэйн тут же встала. Они вместе отнесли всё на кухню. В раковине мягко зазвенел фарфор, когда Лэйн аккуратно поставила чашки. Они молча убрали остатки еды в холодильник, действуя синхронно, будто делали это вместе много лет. Каждое движение было простым, но наполненным глубоким смыслом: они заканчивают один этап, чтобы начать другой. Когда кухня была в порядке, они вернулись в гостиную. Гирлянды по-прежнему мигали тёплым, золотистым светом, отбрасывая причудливые тени на стены. Донован остановилась посреди комнаты, в самом центре мягкого ковра. Она повернулась к Лэйн, и её руки мягко, без суеты, легли на её талию. Её ладони были тёплыми даже через тонкую ткань платья. Они стояли так, в тишине, в этом уютном полумраке, просто глядя друг на друга. Шум города окончательно стих, и казалось, весь мир остался за стенами этой квартиры. — Пойдём отдыхать? — тихо спросила Донован, её голос был низким и бархатистым. В её глазах читалась забота и что-то ещё — тихое, но твёрдое намерение. — Ты устала… Лэйн покачала головой. Усталость была, но это была приятная, счастливая усталость, и её перекрывало совсем другое чувство — лёгкое, сладкое напряжение ожидания, которое не было утомительным. — Я не устала, — честно ответила она, и её губы тронула улыбка. Донован приподняла бровь, изучая её лицо, и её собственные губы дрогнули в ответной, понимающей усмешке. — Но мы пойдём отдыхать, — закончила за неё Лэйн, и в её голосе не было ни капли сожаления, только спокойная, зрелая решимость. Она не просто соглашалась. Она делала выбор. И этот выбор был в пользу того, чтобы продолжить этот вечер в самом интимном, приватном пространстве, которое у них теперь было. Донован не сказала больше ни слова. Она лишь кивнула, её руки чуть сильнее сжали её талию, а затем одна из них скользнула вниз, чтобы найти её руку. И, взяв её за ладонь, она медленно, не спеша, повела её по тёмному коридору обратно в спальню, к обещанному покою и к неизведанному, что ждало их в тишине этой новогодней ночи. Они сели на край кровати, и Донован, не отпуская её руки, другой рукой мягко провела по её белым, всё ещё чуть влажным от уличной влаги волосам. Прикосновение было осторожным, полным нежности. — Ты же взяла с собой одежду? — тихо спросила она, и её взгляд скользнул по элегантному платью, теперь казавшемуся немного помятым после всего дня. Лэйн кивнула. — Переоденься в домашнее. Смой макияж… И приходи ко мне. В её словах не было приказа, а была забота, желание сделать переход к ночи максимально комфортным и естественным. Лэйн снова кивнула, её сердце забилось чуть чаще от простой интимности этой просьбы. Она бросила на Донован последний смущённо-счастливый взгляд и вышла в ванную. Пока Лэйн отсутствовала, Донован встала. Она сняла ажурную блузку и атласные брюки, аккуратно сложив их на стул, и снова накинула свой длинный чёрный шёлковый халат. Ткань мягко обняла её тело. Она подошла к туалетному столику, где при свете маленькой лампы сняла остатки тёмной помады и тушь. Лицо в зеркале без макияжа казалось моложе, уязвимее, но глаза горели тем же тёплым, уверенным светом. Она протерла лицо тоником, вздохнула и вернулась к кровати. Устроившись в изголовье, облокотившись на высокие подушки, она ждала. Её поза была расслабленной, но в тишине комнаты чувствовалось лёгкое, сладкое напряжение. Дверь в спальню открылась. На пороге стояла Лэйн. На ней не было вечернего шика — только простая, милая домашняя пижама: мягкая розовая майка с тонкими бретелями и короткие шорты того же цвета. Её белые волосы были распущены по плечам, лицо сияло чистотой и свежестью. Она выглядела молодо, уязвимо и бесконечно желанно. Она замерла на пороге, не решаясь сделать шаг, будто спрашивая молчаливого разрешения. Донован не произнесла ни слова. Она лишь откинула край одеяла с той стороны кровати, которая была ближе к Лэйн, и протянула руку. Простой, ясный жест, полный безоговорочного приглашения. Лэйн наконец опустилась на край кровати, пружины мягко подались под её вес. Тонкая ткань майки обрисовывала контуры её тела, а из-под розовых бретелей действительно проглядывали чёрные шелковистые лямки лифчика. Короткие шорты открывали длинные, стройные ноги, бледную кожу бёдер, которая в полумраке комнаты казалась фарфоровой. Донован сидела неподвижно, опёршись на подушки, но её взгляд, острый и всевидящий, медленно, почти осязаемо скользнул по этой новой картине. От розовых лямок на плечах вниз, к линии декольте, скрытой, но обещающей, затем по контуру бёдер, открытых прохладному воздуху комнаты. Тишина стала густой, плотной. — Да, Лэйн… — её голос прозвучал тихо, хрипловато, будто с трудом пробиваясь через ком в горле. — Никогда бы не подумала, что моя тихая, скромная студентка будет сидеть передо мной в таком… — Она не договорила, но её взгляд, горячий и тяжёлый, закончил фразу за неё: в таком откровенном, уязвимом и бесконечно притягательном виде. Она сжала пальцы на простыни. Желание протянуть руку и коснуться этой бледной, гладкой кожи было физическим, почти болезненным спазмом. Но она сдерживалась. Давала Лэйн право на эту паузу, на этот момент осознания. Давала и себе время, чтобы убедиться, что её следующее движение не будет порывом, а станет осознанным выбором. Руки Лэйн, сначала робкие, потянулись к плечам Донован. Её пальцы коснулись тёплого шёлка халата, а затем мягко скользнули под него, на голую кожу. Это прикосновение было таким же вопрошающим, как их первый поцелуй в губы, но теперь в нём было больше уверенности. Она наклонилась, и её губы нашли сначала ключицу Донован, выступающую хрупкой дугой. Первый поцелуй был лёгким, как дуновение. Затем её губы двинулись выше, к основанию шеи, к тому месту, где пульсировал живой, горячий ритм. Она оставляла там медленные, влажные, исследующие поцелуи, открывая для себя новую территорию — солоноватый вкус кожи, её тонкий аромат, уже знакомый и всё ещё волнующий. Затем она прикусила её кожу, оставляя покраснение.  Донован прерывисто выдохнула. Это был не стон, а скорее сдавленный, хриплый звук, который вырвался у неё, когда она позволила голове откинуться назад, открывая шею ещё больше. Её собственные руки всё ещё были сжаты в кулаки, но тело откликнулось само — мышцы живота слегка напряглись, грудь приподнялась на вдохе. И тогда Лэйн, словно получив это молчаливое разрешение, позволила своим ладоням спуститься ниже. Они скользнули по бокам Донован, чуть выше талии, ощущая под тонким шёлком тёплые, упругие бока, а затем мягко, но уверенно обхватили саму талию. Её пальцы осторожно сжали её, не пытаясь стянуть или приблизить, а просто утверждая своё присутствие, изучая изгиб, впервые ощущая эту часть её так близко. Тело Донован дрогнуло под этим двойным прикосновением — губ к её шее и рук к талии. Это было слишком и недостаточно одновременно. Её собственная рука наконец разжалась и поднялась, чтобы коснуться затылка Лэйн, её пальцы вплелись в белые волосы, не направляя, а просто удерживая, давая ей понять, что она здесь, она с ней, и она позволяет этому продолжаться. Дыхание Донован стало глубже, но ещё не прерывистым. Это был медленный, осознанный вдох, когда тело привыкает к новым ощущениям. — Лэйн… — её имя прозвучало как мягкий выдох, наполненный изумлением и нежностью. — Ты вся дрожишь. Лэйн приостановилась, её губы всё ещё касались кожи у основания шеи Донован. Она оторвалась, чтобы встретиться с её взглядом в полумраке. — Прости, — прошептала она. — Это… это от волнения. Я боюсь сделать что-то не так. Донован медленно покачала головой, и её рука, лежавшая на затылке Лэйн, мягко провела по её волосам, успокаивающим жестом. — Не бойся. Ты не можешь сделать «не так». Здесь нет правильной или неправильной последовательности, — её голос был тёплым, наставляющим, но без тени профессорской строгости. — Есть только то, что приятно нам обеим. Тебе понравилось целовать меня здесь? — Она слегка наклонила голову, открывая шею. — Да, — выдохнула Лэйн, её глаза блестели. — Очень. — Тогда продолжай, — просто сказала Донован, и её губы тронула лёгкая, ободряющая улыбка. — И не торопись. Всё хорошо.  Она сама наклонилась и оставила короткий, нежный поцелуй на виске Лэйн, её губы были мягкими и тёплыми. — А мне нравится, когда ты так осторожно касаешься моего тела, — добавила она уже шёпотом, прямо у её уха. — Мои руки тоже дрожат, просто ты этого не видишь. Это признание заставило Лэйн прошептать её имя. Она снова опустила голову, но теперь её поцелуи стали более уверенными. Она исследовала линию челюсти Донован, уголок её губ, затем снова вернулась к шее, задерживаясь дольше, позволяя губам мягко прилипать к коже и медленно отрываться. Её руки на талии перестали просто держать — теперь большие пальцы мягко водили по рёбрам, ощущая их под тонкой тканью халата. Донован отвечала ей лаской — её пальцы нежно массировали кожу головы Лэйн, разглаживали пряди волос, а другой рукой она осторожно провела по её плечу, чувствуя нежную кожу и мышцы под ней. — Ты такая мягкая, — прошептала Лэйн, её губы коснулись мочки уха Донован. — И пахнешь… как дом.  — А ты пахнешь надеждой, — ответила Донован, её нос прижался к виску Лэйн, и она сделала глубокий вдох. — И смелостью. Это самый прекрасный аромат, который я знаю. Они продолжали так, обмениваясь тихими словами, ещё более тихими поцелуями и прикосновениями, которые были не о страсти, а о познании. О том, чтобы медленно, благоговейно стереть последние невидимые границы между «профессором и студенткой» и открыть друг в друге просто женщин — уязвимых, желающих и бесконечно дорогих друг другу в эту новогоднюю ночь. Их губы наконец соединились — не в нежном вопросе, а в глубоком, жарком ответе на всё, что было сказано и не сказано до этого. Этот поцелуй был не просто прикосновением, а слиянием. Он был горячим, влажным, долгим, лишённым всякой робости. В нём был голод, накопленный месяцами, и облегчение от того, что ему наконец позволено вырваться наружу. Именно в этот миг руки Донован, до этого лишь ласкавшие и направляющие, опустились ниже. Её ладони, тёплые и уверенные, легли на обнажённые, гладкие бёдра Лэйн, чуть выше края коротких шорт. Кожа под её пальцами была прохладной от воздуха комнаты и тут же загорелась от прикосновения. Лэйн вздрогнула всем телом, её губы на мгновение замерли под губами Донован, а в груди вырвался тихий, сдавленный звук — смесь удивления и острого удовольствия. Донован не отпускала её. Её губы стали более властными. Она покусывала нижнюю губу Лэйн, не больно, а так, чтобы заставить её приоткрыться ещё шире, а затем тут же ласкала укушенное место кончиком языка, сглаживая, успокаивая, исследуя. Это была игра на контрастах — лёгкая боль и мгновенная ласка, которая сводила Лэйн с ума. Пальцы Лэйн, до этого осторожные, почтительно лежавшие на её талии, впились в неё почти с силой. Она цеплялась за Донован, как за якорь в бушующем море ощущений, её ногти чувствовались даже через шёлк халата. Голова её кружилась не от вина, а от этого нахлынувшего чувства, от её вкуса, от запаха, от тепла её рук на своих бёдрах. Не в силах выдержать дистанцию, Лэйн придвинулась ближе, почти взбираясь на колени Донован, стирая последние сантиметры между их телами. Донован почувствовала горячее, трепещущее тело девушки, прижавшееся к ней всей своей длиной — от груди до колен. Вес её был лёгким, но ощутимым, и это физическое утверждение присутствия заставило её собственное дыхание окончательно сбиться. Она обхватила её бёдра крепче, прижимая к себе, позволяя Лэйн почувствовать, как её собственное тело откликается — учащённым сердцебиением, напряжением мышц, тихим, беззвучным стоном, который потерялся в глубине этого бесконечного поцелуя. Когда они оторвались, чтобы перевести дыхание, между их лицами осталось лишь влажное, раскалённое пространство, наполненное прерывистыми вздохами. Донован прошептала, и её голос был густым, надломанным: — Лэйн… остановись, прошу тебя… Лэйн взволнованно посмотрела на неё, её глаза, полные страсти, мгновенно наполнились испугом. Она тут же убрала руки с её талии, будто обожглась. — Я… я, прости… — Всё в порядке, — быстро, но мягко успокоила её Донован, её ладонь легла на горячую щеку девушки, удерживая её взгляд. Глаза женщины были тёмными, почти чёрными от расширившихся зрачков, и в них бушевала настоящая внутренняя буря. — Я… боюсь, что не смогу остановить себя, если мы сейчас продолжим. Она сказала это не как упрёк, не как обвинение в её адрес. Это было горькое, честное признание собственной слабости, пределов своего самоконтроля. Голос её дрожал. — Это… очень важно. Для тебя и меня. И я не хочу… чтобы это было просто порывом. Пьяным от вина и праздника. Я не хочу спешить и… что-то испортить. Я хочу всё помнить. Каждую секунду. И хочу, чтобы ты тоже всё помнила. Ясной головой. Без этого… ослепляющего тумана. Ты понимаешь? Лэйн смотрела на неё, видя не отстранённость, а ту же самую борьбу, что была и в ней самой — между всепоглощающим желанием и страхом разрушить хрупкое чудо, что возникло между ними. Она медленно кивнула. — Конечно… — выдохнула она, её собственный голос звучал приглушённо. — Я и не собиралась… — начала она, желая сказать, что не собиралась торопиться и при этом готова на всё, что та захочет. Но Донован мягко приложила палец к её губам, прерывая её. — Тише… — прошептала она, и в этом шёпоте была бесконечная усталость и нежность. — Я знаю. Я знаю, что ты не собиралась. И я… я не собираюсь отказываться. Просто… Дадим себе немного времени, чтобы это всё уложилось в голове. Не в сердце — оно уже всё поняло. А здесь. — Она слегка постучала пальцем по виску Лэйн, и слабая, кривая улыбка тронула её губы. Лэйн почувствовала, как огромное напряжение спадает, сменяясь облегчением и новой, более глубокой волной нежности. Она наклонилась и осторожно, без страсти, поцеловала её в уголок губ. — Конечно, Донован, — просто сказала она. — Я согласна с тобой. Всё хорошо.  Лэйн устроилась в её объятиях, как будто эта поза была создана специально для них. Она легла спиной на её грудь, чувствуя под затылком её мягкую грудь и твёрдые кости ключицы под шёлком. Донован обняла её через плечи, её руки лежали расслабленно на её животе, одна поверх другой. — Расскажи мне… больше. О себе, — попросила Лэйн, её голос звучал приглушённо, ведь она говорила, почти уткнувшись лицом в ткань её халата. Она повернула голову набок, прижимаясь щекой к тёплому шёлку. — Когда у тебя день рождения? Какие у тебя любимые цветы? Я хочу знать всё. — Опять это твоё «хочу», — усмехнулась Донован. Она задумалась на секунду. — Восемнадцатого февраля. А цветы… — она сделала паузу, её пальцы бессознательно стали водить по рукаву майки Лэйн. — Не знаю. Не люблю яркие, кричащие — красные, оранжевые, розовые. Мне нравятся светлые оттенки. Белые особенно. Но не могу назвать конкретный вид… Мне важнее эстетика букета в целом, композиция, сдержанность. — Она вздохнула. — Боюсь даже предположить, зачем тебе эта информация… — Ну, у меня же экзамен в январе у профессор Донован, — игриво парировала Лэйн, — а она женщина строгая. Взяток не берёт. Придётся подкупать подарками. Донован фыркнула, и её руки слегка сжали Лэйн. — Я тебе руки оторву, если ты принесёшь в университет что-нибудь, кроме кофе, — прозвучало строго, но в угрозе явно сквозила наигранность. Хотя под ней, как тонкий лёд, чувствовалась та самая железная серьёзность: в стенах университета не должно быть намёков. Никаких. — Оо, так значит, это работает! — торжествующе усмехнулась Лэйн и перевернулась в её объятиях, теперь лицом к лицу. Она опёрлась на локти и положила ладони на плечи женщины, заглядывая в серые, в полумраке тёмные, глаза. — Я буду приносить кофе на каждую встречу.  Донован наигранно закатила глаза и заправила непослушную прядь белых волос Лэйн за ухо, её прикосновение было бесконечно нежным. — А у тебя когда день рождения? — спросила она, меняя тему, но её взгляд говорил, что ответ для неё важен. — В июле. Седьмого. — Хорошо… — протянула Донован, и её губы тронула едва заметная улыбка. В её взгляде промелькнула та самая быстрота мысли, которая позволяла ей запоминать сложнейшие формулы с одного взгляда. Лэйн мысленно улыбнулась: ей хватает одного раза. Она уложила голову обратно ей на грудь, уже зная, что это число теперь навсегда отпечатано в памяти профессор Донован. Тишина снова стала комфортной, нарушаемая лишь их дыханием и редкими, тихими вопросами, которые они задавали друг другу в темноте, медленно и осторожно собирая мозаику своих жизней, чтобы сложить из неё общую картину. — Тебе никто из родственников не звонил? — внезапно спросила Донован, и в её голосе прозвучала странная смесь заботы и чего-то похожего на вину. Как будто она только сейчас осознала, что вырвала девушку из привычного круга, пусть и не самого счастливого. — Не знаю, — честно ответила Лэйн, её голос был глухим от того, что она говорила, прижавшись ухом к её груди. — Я отправила всем поздравления чуть позже полуночи, когда мы выходили на улицу. И предупреждала их заранее, что не буду сидеть, что лягу спать после курантов.  — И не стыдно тебе… врать самым близким? — шутливо протянула Донован, но в её тоне слышалось лёгкое, понимающее сожаление. — Не совсем врала, — пробормотала Лэйн. — Я во сне ещё с пяти часов.. Донован слабо хмыкнула. — А что там Аня? Она не писала? — её вопрос стал тише, более личным. Лэйн на секунду замерла. Она чувствовала, как под её щекой чуть участился ритм сердца Донован. — Писала, — тихо призналась она. — Но ей я потом отвечу. Она знает, что я… занята. — И знает — кем, — закончила за неё Донован, и её голос приобрёл оттенок сухой констатации, лишённый осуждения, но полный осознания факта. Лэйн тяжело вздохнула, её пальцы бессознательно сжали складки шёлкового халата на спине женщины. — Да… Но я не собираюсь делиться подробностями. Она никому не расскажет, я уверена, она… — Тише-тише… — мягко перебила её Донован, и её рука легла на затылок Лэйн, успокаивающе проводя по волосам. — Я не обвиняю тебя. Это было… логично. Анна неглупая девушка, и вы близки. Конечно, она не расскажет. Но это надо будет ещё раз спокойно проговорить. Ты скажешь ей?  Лэйн кивнула, чувствуя, как тревога понемногу отступает. — Вообще… это она помогала мне со всеми… действиями, — призналась она, уткнувшись носом в её халат. — Понять, что ты мне нравишься. Взять тебе кофе. Новогодний подарок. Даже идея с еловой композицией — её. — она сделала паузу. — Кроме письма. Это исключительно мой… порыв.  Над её головой раздался тихий, сдавленный смешок Донован. Не насмешка, а скорее удивлённое, тёплое изумление. — Значит, у меня есть союзник, — сказала она, и в её голосе зазвучала лёгкая, почти невесомая игривость. — А письмо… — её голос стал серьёзнее, и рука на затылке Лэйн замерла, — …это было самое смелое и самое прекрасное, что кто-либо для меня делал. Запомни это. Лэйн привстала на локте и села рядом с Донован, лицом к лицу в полумраке. Её ладонь, тёплая и чуть дрожащая, мягко легла на щеку женщины. — Спасибо… тебе, — начала она, и слова текли медленно, с трудом, будто каждое было тяжёлой, драгоценной каплей. — За всё, что ты позволяешь мне видеть и делать. И это… заставляет лишь любить тебя сильнее. Я наконец-то живу. По-настоящему. Спасибо… Её голос сорвался на шёпот, и глаза наполнились влажным, сияющим блеском. Донован смотрела на неё, и её собственное, обычно бесстрастное лицо было искажено такой глубокой, беззащитной нежностью, что это было почти больно видеть. — Ну всё… сейчас по-новой начнутся сопли-слёзы, — прошептала она, но в её голосе не было и тени насмешки, только тёплое, смущённое умиление. Её рука поднялась, чтобы большим пальцем смахнуть непрошеную слезинку с ресницы Лэйн. — Милая, ещё столько всего впереди. Всё хорошо. И она наклонилась, накрыв её губы своими в медленном, успокаивающем, бесконечно нежном поцелуе. Когда они отстранились, дыхание их было ровным, а на душе — спокойно. Затем руки Донован мягко скользнули под тонкую ткань розовой майки Лэйн. Девушка вздрогнула — не от страха, а от внезапности и электрического удовольствия от прикосновения тёплых ладоней к обнажённой коже на боках. Донован ухмыльнулась, и её руки двинулись вверх по спине, плавно, исследующе, скользя по гладкой коже. Пальцы нащупали тонкие лямки и металлическую застёжку бюстгальтера. Лёгкий, едва слышный щелчок прозвучал в тишине, и давление на спине и груди исчезло. — Будет неудобно спать, — тихо, как будто оправдываясь, объяснила Донован, но её голос был хрипловат, а глаза в темноте горели тёплым светом. Лэйн даже не сомневалась в искренности её порыва, чувствуя, как сердце переполняется доверием и благодарностью. Они вместе сняли его, и Лэйн, слегка смущаясь, положила его на прикроватную тумбочку, куда кивнула Донован. — Ложись, — тихо сказала профессор, и её голос был бархатным приказом. Они забрались под прохладное, мягкое одеяло, повернувшись друг к другу. Пространство между ними исчезло. Руки, казалось, нашли лица сами собой. Пальцы Донован нежно касались щеки Лэйн, линии брови, виска, затем спускались к её губам, как бы запечатывая сказанные слова. Пальцы Лэйн в ответ гладили резкую линию её скулы, серебряные волосы у виска, трогали её губы, запоминая каждую деталь. — Засыпай… — прошептала Донован, и в её голосе была такая материнская, обволакивающая нежность, от которой у Лэйн снова свело горло. Её дыхание стало ровным и глубоким. — Спокойной ночи… — выдохнула в ответ Лэйн, уже почти во сне. Она закрыла глаза и последним осознанным движением прижалась к Донован всем телом, обняв её за талию, уткнувшись носом в её шею под подбородком. Тепло, запах, ощущение полной безопасности — всё слилось воедино, убаюкивая её. Донован лежала, обняв её, на её губах играла лёгкая, умиротворённая улыбка. Она чувствовала каждое дыхание Лэйн, каждый её расслабленный мускул. Страх, тревога, одиночество — всё это осталось где-то там, за пределами этой кровати. Здесь было только это: тепло, доверие и начало чего-то невероятно важного. Она закрыла глаза и, наконец, позволила себе уснуть, держа в объятиях своё самое неожиданное и самое драгоценное новогоднее чудо.