Мой личный кошмар

— Широ, спишь? — кулаки Ёсико, короткой очередью, обрушились на поверхность двери. — Широ-о-о! Спустя мгновение, плотную тишину за дверью нарушило ленивое бурчание и шорох босых ног по полу. Дверь отворилась, и перед ней возник сам Широ — помятый, с красным отпечатком подушки на щеке и ворохом спутанных волос, похожих на гнездо птицы. — Ёкко, чего ты так рано? — сквозь зевок произнес он и шире распахнул дверь, пропуская неуемный комок энергии в комнату. — Уже десять! И ты благополучно проспал историю! — впорхнула она в тесное пространство, где воздух представлял собой густой коктейль из запахов — остроты вчерашнего рамена, терпкой горчинки сигарет и кисловатого душка пустых банок из-под кофе, закатившихся под кровать. — Фу... Ты скунс! — скривилась она оглядывая комнату. — Это стандартная мужская берлога, Ёкко-недотрога. Тебе бы почаще бывать у парней... — небрежно бросил он, швырнув упаковку из-под лапши в переполненное мусорное ведро, и потянулся, сгоняя остатки сна. Ёсико тут же впечатала в его бок острый локоть. Широ, крякнув, отскочил, потирая ребра. — У тебя у самого нет девушки, Кябэцу-сама!* — Но вообще-то... — начал он, поднимая палец. — Хина поцеловала тебя из жалости. — парировала она. — Я просто умею упрашивать! — его голос сорвался на обиженный визг. — Ты выглядел как брошенный щеночек, даже мне в тот момент захотелось тебя приютить... — Ёсико скрестила руки на груди, с отвращением оглядывая яркие упаковки лапши, приютившиеся под столом. — Ага, значит я все же тебе нравился в пятом классе! — подлетел он и по-хозяйски обвил ее плечи рукой, притягивая ближе. — Знаю, передо мной сложно устоять... — Ага, ты тогда штаны в носки заправлял! — фыркнула Ёсико извиваясь в его хватке. — И майка торчала из-под рубашки! Тебя поэтому и звали Кябэцу*! — А я думал, из-за того, что... — Широ замолчал, и по его лицу проползла тень смущения. Его пальцы разжались, и он отпустил ее, отступив на шаг, чтобы собраться с мыслями. Ёсико замерла подняв бровь. — Ну? — подначила она, слегка толкнув его в плечо. — Из-за чего? Из-за твоей легендарной прически? Или потому что ты в столовой всегда воровал лишнюю порцию капусты? — Нет! — он провел рукой по своим волосам, безуспешно пытаясь их пригладить. — Я... я думал, это потому что я был... ну... крепким. Как кочан. Ёсико расхохоталась схватившись за живот. — Зато мне было тепло! — выдал он не менее смущенно. — Заботился о здоровье и слушал маму. А это... признак настоящего мужчины! Она брезгливо села на край стула. — Ладно, мужчина, — отмахнулась она. — Помнишь у тебя после экзаменов были проблемы...? Ну, с животом... — Опять вонючкой меня будешь называть? — он плюхнулся обратно на кровать скинув с матраса журнал прямо на пол. — Нет, не сегодня. У тебя осталось еще слабительное? — Опять отядзукэ* переела? Я же говорил тебе, что рис надо... — Да нет же! — замахала она руками прогоняя его слова, как мух. — Всё у меня нормально! Это мне для друга... Да, точно, для друга. — Для друга. — хмыкнул Широ. — И для какого друга? Сора-сама? — Хватит напоминать про Сора-сама... Он... — запнулась Ёсико понимая как по-детски это звучит. — Он защищал меня от ноппэра-бо*... — Воображаемый друг защищал от бабушкиных страшилок... Как мило, — выдохнул Широ беззлобно, с усталым принятием. — Тебе никогда не нужен был Сора. Ты такая шумная, что готовить тебя было бы проблемой... Ты бы упрекала ёкаев за неправильные специи и требовала отпустить из-за несделанного домашнего задания. Тишина вдруг мягко затекла в комнату, оставив их на мгновение в мираже воспоминаний. Ветер шелестел тюлью, выгоняя тяжелый, пропитанный запахом Широ воздух, заменяя его свежестью осени и опавшей листвы. Где-то вдалеке, в самом сердце гудящего города, ревели мотоциклы, шипело масло в якиториях, даже облака плыли особенно медленно в мареве нового дня. — Ну, друг-то твой реален? — спросил он разгладив след от его головы на наволочке. — Он слишком реален, — выдохнула Ёсико. — И он... как тот самый ноппэра-бо. Только с лицом. С очень надменным и чертовски красивым. Широ медленно поднялся с кровати, скрипя пружинами. Он подошел к холодильнику и достал две банки холодного чая. — Ладно, рассказывай. — протянул ей одну банку. Холод металла обжег ладонь, и она сильнее сжала пальцы, цепляясь за это простое и понятное ощущение — холод банки и шершавость алюминия под подушечками пальцев. — Я сегодня принесла ему кофе, — начала она буднично, глядя в стену поверх его плеча. Широ звякнул ключом, и аромат крепкого зеленого чая с мятой долетел до Ёсико, заставив невольно принюхаться. — С перцем... Чили. — закончила она. Широ, уже глотнувший чай, разразился волной кашля. — Ты... чего? — прохрипел он, наконец глотнув воздуха. — А теперь еще и слабительным собралась травить?! — Ну, он как бы сам попросил. — пожала она плечами. — Сказал "черный, без сахара." — И в каком это месте он попросил? — откашлялся он, вытирая подбородок. — Надо было точнее формулировать. — Ёсико наконец открыла банку и сделала большой глоток, чувствуя терпкость на языке. — В следующий раз я трижды подумаю, прежде чем доверить тебе заказ, — хохотнул Широ. — А то вдруг вместо рамена получу намато*. Он выдохнул, сгоняя остатки смеха с губ. — Ну, подведем итоги, — Широ вытянул ладонь и начал загибать пальцы поочередно. — Ты подсыпала перец в кофе парню, который выглядит как ноппэра-бо с модельной внешностью. И теперь хочешь добить его слабительным? — Ну, когда ты произносишь это вот так, то правда звучит глупо... — фыркнула Ёсико. — Ты просто Ёкко-бака.* — Знаю-знаю, — отмахнулась она. — Ну, поможешь? — Помочь? Ёкко, обычно, когда девушка хочет понравиться парню, она печет печенье. Или пишет стихи. Или, на худой конец, делает вид, что ей интересны его дурацкие рассказы о каратэ. Но ты... — он провел рукой по воздуху, будто бы очерчивая созданный ей хаос. — ты решила пройти путем желудочно-кишечного террора. Ёсико надула щеки. — Это не про симпатию! Это про... возмездие. Он унизил меня! Устроил целое представление на глазах у всей группы! — Ага, и теперь твой план — устроить ему представление в университетском туалете, — заметил Широ. — Гениально. Романтично. И... плохо пахнет. Она швырнула в него смятый бумажный фантик валявшийся на столе среди стаканчиков и бумаг, тот пролетел мимо и затерялся среди прочего хлама. — И ты читаешь мне нотации? — А кто, по-твоему, должен это делать? — Широ развалился на кровати с театральным вздохом, закинув руки за голову. — Я — эталон душевного здоровья и адекватности. — Вчерашний рамен на твоей футболке с этим не согласен, — она ткнула пальцем в сторону засохшего пятна на его груди. — И твои носки прилипшие к полу... они буквально кричат о душевной агонии. — Они молчаливо протестуют против капиталистического потребления! — провозгласил Широ отпинывая ногой носки ногой под кровать. — А это пятно — не пятно, а боевая раскраска воина, победившего голод в три часа ночи. — Победившего с помощью невероятной ловкости рук, судя по размаху. Ты ел или рисовал абстракцию экспрессионизма? — И то, и другое! Искусство должно быть многогранным! — Он сгреб с тумбочки пачку печенья и протянул ей. — Вот, подкрепись. Видишь? Я тоже могу быть милым. Не то, что твой ноппэра-бо... Ёсико фыркнула, но приняла пачку, выудив одну штуку — с кусочками шоколада и орехов. — Ладно, таблетки в верхнем ящике, но... — Широ сделал паузу поймав ее взгляд. — Если что, я тебя предупреждал. Его пальцы, привычным движением выудили серебристый блистер с тремя белыми таблетками. — Спасибо! — она выхватила облатку и рванула прочь уже засунув печенье за щеку. — С меня кофе! — Нет, не надо! — крякнул Широ вскочив с кровати, но Ёсико уже исчезла в коридоре. Ёсико поправила лямку рюкзака на плече и шагнула в аудиторию, погруженную в послеобеденную полудрему. Однокурсники кучками рассыпались по помещению — кто-то прилип к подоконникам, подставляя щеки последним, не по-осеннему теплым лучам, кто-то забился в дальний угол, уткнувшись в согнутые локти, пытаясь утащить в сон последние свободные минуты. Она же села посередине, куда редкие тени не доставали, а солнце — мягко освещало белесый, полосатый лист. Туда, где все мысли о нем должны были столкнуться с баррикадой из конспектов и натиском неумолимого потока лекции, что тут же унесет их прочь. Дверь аудитории распахнулась бесшумно. Приближение Цучимори Рэна нельзя было предугадать. Сначала в матовом стекле двери появлялась бесшумная тень, и лишь спустя мгновение, вспыхивал он сам — высокий и прямой, как бамбуковый ствол. Ему было чуть за шестьдесят, но время не тронуло стройную фигуру, хотя и небрежно разбросало седину по его чернильным, как омут, волосам — подобно инею на скалах. Очки в тонкой стальной оправе сидели низко на переносице, и когда он поднимал голову, взгляд из-под них бил прямо, без преломления, — холодный, ясный, лишенный полутонов. Цучимори нес в руках не папку, а старый кожаный портфель, потрескавшийся, как высохшая речная глина и поставил его на кафедру не со стуком, а с тихим отзвуком, словно ставя точку в разговоре с кем-то за дверью. Он не просил внимания. Он его извлекал. Одно его появление заставляло учеников откладывать телефоны и отрывать щеки от парт. Проектор скрипнул — сухой, механический кашель, нарушающий тишину. Даже это профессор делал сам, не доверяя никому процесс пробуждения старого аппарата. Проектор выплюнул на экран первую цитату, и Цучимори Рэн, не глядя на текст, начал говорить. — Этика, — его голос, низкий и ровный окончательно разорвал полудрему, возвращая время в рабочую колею. — Не свод правил. Не список запретов. Это — внутренний компас, встроенный в ваш профессиональный позвоночник. Его нельзя вынуть, не сломав хребет. Он медленно прошелся вдоль первого ряда. — Ваш враг — не цензура. Не редактор, требующий хлеба и зрелищ. Ваш первый враг — ваше собственное «я». Его желание быть правым. Его жажда признания. Его святая, всепоглощающая уверенность в собственной правоте. — профессор остановился, и очки блеснули отражением белого экрана. — Именно оно заставит вас проигнорировать неудобный факт. Подобрать цитату, вырванную из контекста. Оправдать вторжение в чужую боль «интересами общества». Вы не судьи. Вы — свидетели. А свидетель, подтасовывающий показания, становится соучастником. На экране сменился слайд. Сухая формулировка: «Принцип проверки информации». — Факт — это не то, что сказал ваш источник. Не то, что вы видели своими глазами. И уж тем более не то, что вам хотелось бы видеть. Факт — это перекрестье трех независимых свидетельств. Это драгоценный камень. Вы обязаны докапываться до этого камня. Даже если он окажется просто камнем. Даже если ваша прекрасная гипотеза разобьется о него вдребезги. Журналистика, построенная на догадках, — не журналистика. Это литература. Проектор снова щелкнул меняя слайд. — Второй враг — публичность. Она — ваш кислород и ваш яд. Она дает голос. И она же создает монстра в зеркале — ваше публичное «я», которое начинает верить в собственную значимость. Вы начинаете играть роль. Роль трибуны. Роль спасителя. Роль мегафона. Запомните: как только вы поверите в свою роль, вы перестанете видеть человека перед вами. Вы увидите персонажа. Функцию. Деталь своего грандиозного повествования. Это точка невозврата. После нее любая этика становится просто набором оправданий для красивой картинки. Ёсико не писала. Она впитывала. Ее розовый маркер замер в воздухе над строкой: «Публичное "я" vs. профессиональное "я"», а затем обвёл фразу тонкой рамкой, запечатывая ярким пятном на листе — И наконец, третий враг, — Цучимори Рэн снял очки и медленно протер линзы шелковым платком. — Сочувствие. В аудитории прошел недоуменный вздох. — Да, вы не ослышались. Неконтролируемое, слепое сочувствие. Оно затуманивает зрение. Заставляет выбирать сторону до того, как вы узнали все факты. Вы начинаете не освещать историю, а защищать одну из ее сторон. Вы становитесь адвокатом. Адвокат — не свидетель. Его задача — выиграть дело, а не докопаться до истины. Ваша этика — в беспристрастности. Даже если эта беспристрастность кажется вам бесчеловечной. Особенно тогда. Цучимори медленно вернул очки обратно, задержав пальцы на металлической дуге. — Ваша задача — не плакать с плачущими. Ваша задача — понять, почему они плачут. И дать возможность понять это другим. Ваше перо — не плечо для слез. Это скальпель. Им можно вскрыть гнойник. Им можно убить. Разница — в твердости руки и в чистоте намерения. А чистота намерения проверяется только одним: готовы ли вы опубликовать эту статью, если ее героем станете вы сами. Или тот, кого любите. Тишина затянулась позволяя словам профессора осесть не только в умах, но и на листах с конспектами — она была плотная, наполненная скрипом ручек, вздохами и тяжестью осознания. Ёсико опустила взгляд на тетрадь в заросли букв переплетающихся в предложения и провела пальцем по краю розовой рамки. Когда профессор Цучимори, не произнеся ни слова прощания, лишь слегка склонив голову в немом кивке, бесшумно растворился за дверью, аудиторию мгновенно накрыла шумная, неостановимая лавина. Она зародилась у дверей гулким обвалом голосов, слившихся в единый грохочущий поток, подхватила с мест студентов, смявших конспекты и щелкающих замками рюкзаков, и покатилась к выходу, сметая всё на своём пути — обрывки фраз, смех, звон ключей, терпкий запах холодного кофе из пустых стаканчиков. Но Ёсико осталась неподвижной точкой в этой какофонии суеты. Вся спешка однокурсников разбивалась о ее размеренный ритуал, что создавал собственный ритм покоя. Сначала она закрыла тетрадь. Не с хлопком, а тихим вздохом страниц. Потом ее пальцы нашли розовый маркер и он отправился в отдельный карман, подальше от синих и чёрных фломастеров. Каждая ручка, каждый карандаш находили своё место в пенале с щелчком, походим на тиканье крошечного, личного метронома. Листок, отдельно выведенными строчками о скальпеле и свидетеле, она аккуратно, уголок к уголку, сложила вдвое и сунула в прозрачный файлик на внутренней стороне обложки тетради. И когда последняя застёжка на белом рюкзаке мягко защелкнулась, подчиняясь усилию, она позволила себе поднять голову. Аудитория уже опустела, выплюнув последнюю порцию шума в коридоры, хотя в дверном проеме еще метались тени спешащих на обед студентов. Тишина, вернувшаяся в опустевшее помещение, была теперь иной — звонкой, выщербленной эхом недавнего гвалта. Ёсико встала, поправила лямку рюкзака на плече — снова отяжелевшего от веса учебников — островок порядка теперь собран и запечатан. Она, спасаясь от шума студенческой жизни, свернула с главного двора под тень старого гинкго. Время текло здесь иначе и яростный рокот толпы сменился мерным, шелестящим гулом над головой. Крона дерева полыхала: листья, словно тысячи янтарных язычков, трепетали на ветру, сливаясь в сплошной поток медового огня, а в следующее мгновение гасли, остывая до мягкого, сочного оттенка спелого лимона. Пробивавшийся сквозь эту мозаику свет дробился теплыми пятнами, ложась то на пожухлую траву, то застревая в волосах прохожих. Ёсико прислонилась спиной к шершавой стене кампуса, вбирая в себя этот миг спокойствия. Ее руки быстро нашли бэнто на дне рюкзака — небольшую пластмассовую коробочку с прозрачной крышкой. Легким движением она отстегнула застёжку. Воздух тут же наполнился уксусной кислишкой от белого, блестящего риса уложенного горкой слева. Справа, в секциях-углублениях, ютились несколько кружочков маринованного дайкона; аккуратная горка стручков эдамэ; и в центре — свернутый в рулет омлет-тамагояки* разрезанный на четыре плотных кусочка. Ёсико достала одноразовые палочки — они разделились с тихим деревянным щелчком — и подцепила один кусок омлета, еще тёплый, с легким ароматом даси*. Первый укус и сладковататая нежность яйца наполнила ее рот начисто стирая горечь и остроту кофе. Ела она медленно, смотря как ветер играет с мелкими листьями. Они кружили в воздухе, делая несколько виртуазных пируэтов и изредка приземлялись в лжах, становясь желтоватыми корабликами в мутных лужицах. Внезапно тень сгустилась. Не от дерева, а контрастная, черная, человеческая. — Аппетитно. — хмыкнул голос, который бы она узнала из тысячи — тот самый с смешинкой в груди и легкой хрипотцой на выдохе. Ёсико замерла с палочками в руке, кусочком омлета на весу. Она не подняла глаз сразу, наблюдая, как его тень накрывает ее бэнто, сливаясь с тенью от дерева в единое, темное пятно. — Делится не буду. — наконец сказала она, всё ещё глядя на свой ланч. Тэхун фыркнул — короткий, тихий звук, похожий на хруст сухого листа под подошвой. — Не будешь? А жаль. Я как раз проголодался, пока ждал. Эти слова заставили её всё-таки поднять голову. Тэхун стоял в паре шагов, заложив руки в карманы своих вечных мешковатых штанов. Куртка была расстегнута, из-под неё виднелась серая футболка. На лице — не та язвительная ухмылка, а что-то более спокойное, изучающее. — Ждал? — переспросила Ёсико, и её голос прозвучал подозрительно ровно. — Чего? Еще одну порцию тогараси-эспрессо? Уголок его рта дрогнул. — Ждал. — подтвердил он коротко не проронив больше ни звука. И прежде чем она успела отреагировать, он шагнул ближе и опустился на корточки, оказавшись с ней на одном уровне. Теперь её взгляд невольно упирался прямо в него. В его глаза — тёмные, как густой, крепкий койтя*, с мелкими искорками в глубине, похожими на крупинки нерастворившегося сахара на дне чашки. Он, не спрашивая, протянул руку и длинными, ловкими пальцами подцепил стручок эдамамэ. Зажал его между зубов и, одним движением, вытянул пустую кожуру, отбросив её в сторону. — Ты... — выдохнула да Ёсико и прикрыла ладонью отсек с дайконом, словно боясь, что он набросится и на него. — Свин! Нельзя есть чужую еду! — Нельзя травить людей перцем. — парировал он спокойно уже занеся руку для еще одного ограбления ее бэнто. — А это компенсация. Тэхун невозмутимо подцепил кусочек омлета тут же положил его в рот, облизав пальцы от соуса. — Гораздо лучше чем твой кофе, кролик. — Ты ещё не знаешь, что я в следующий раз положу в твой кофе, так что хватит воровать мой омлет! — протараторила Ёсико на одном дыхании, и голос её чуть не сорвался на визг. — О-о, — присвистнул Тэхун, медленно поднимаясь. Его тень снова накрыла её. — Вот это уже другой разговор. Давай только что-то по-настоящему ядрёное. А то этот перец... — он сделал пренебрежительный жест рукой, словно отгонял пылинку. — Неубедительно, кролик. Совсем неубедительно. — Хорошо! — подскочила она откладывая бэнто на лавочку рядом. — Хочешь ядрёного? Получишь! Не тогараси-эспрессо. А что-то, от чего у тебя сведет скулы. По-настоящему. — Давай, покажи свои зубки. — усмехнулся он поправляя куртку на широких плечах. — Сделай этот месяц интереснее... и не забудь запастись наличкой. Я много ем. И, небрежно развернувшись, он зашагал прочь, растворившись в потоке студентов, спешащих на лекции. Ёсико тяжело выдохнула и плюхнулась обратно на лавку. — Чёртов медведь-тануки... обжора... — буркнула она, глядя на свой разграбленный обед. *Кябэцу(キャベツ) — капуста. *Отядзукэ— блюдо из риса с зеленым чаем и различными добавками. *Ноппэра-бо— ёкай, призрак без лица. *Намато — закуска из ферментированных соевых бобов натто с острым горчицей караси и острым соусом.