Те, кто не дожили до утра

      После смерти Олеси Боря стал другим. Не мёртвым — нет. Скорее… прозрачным. Он мог смеяться. Мог ругаться. Мог стрелять, пить, спорить, сидеть на ступеньках КТЦ, закидывая голову назад. Но всё это было как эхо — звук, который не отражался от стен. И однажды он признался Коту: — Она приходит ко мне, слышишь? Во сне. Вася хотел ругнуться, сказать, что это горе, это мозг, это травма — но Борис поднял руку. — Она приходит… такая… живая. Волосы эти… чёртовы… лохматые. Улыбается, щурится… И говорит: «Ты долго. Иди уже». Он сказал это спокойно. Без мистики. Без драмы. Как человек, который давно перестал бояться темноты. Кот тогда только выдохнул: — Ты держись, Борь. Тот улыбнулся — впервые за много месяцев. — Я держусь. Понимаешь… я стал снова жить. Хотя бы на один день.       Его последний день был хорошим. До омерзения хорошим. И это всегда знак. Он пришёл в КТЦ раньше всех. Купил булочки к чаю — тех, что любила Олеся. Подкинул их на стол, даже не дождавшись реакции. Похлопал Батю по плечу, с какой-то почти детской теплотой. С Котом говорил дольше обычного, о чём-то странно спокойном. И весь день… всю смену… Борис улыбался. Настоящей улыбкой. Светлой, как будто весна пришла только к нему одному. Булатов даже сказал шутливо: — Ты чё? Женился? Борис рассмеялся, мотнув головой: — Да ну. Просто… хорошо сегодня. Все заметили, но никто не понял. А он знал. Он чувствовал.       Смерть пришла вечером. Не на задании. Не под пули. А на пустой улице у порта, где он часто гулял, когда хотелось тишины. Он стоял на причале, курил, смотрел на воду. Волосы трепал ветер. Тёмный бушлат хлопал по коленям. Он был спокойным. Таким, каким его никогда не видели живым. И вдруг — тихие шаги. Он даже не обернулся. — Леська… — прошептал он. — Я думал, ты сегодня не придёшь. И обернулся не к человеку. А к памяти. К образу. К той невесомой тени, что стояла рядом — такая живая, что сердце сбилось с ритма. Она улыбалась. Точно так же, как во сне. Точно так же, как тогда, когда он впервые понял, что любит её.       Он шагнул к ней. Полшага. И именно в этот момент — из-за угла выскочила машина. Не мчалась. Не летела. Просто — не успела затормозить. Удар не был сильным, но был неожиданным. Тело Бориса подбросило, бросило на камни, дыхание вырвало из груди. Сигарета улетела в воду. Мир закрутился. Он чувствовал всё. Абсолютно всё. Как ребро входит назад под неправильным углом. Как воздух пытается войти в лёгкие, но что-то внутри не даёт. Как кровь течёт тёплой полосой по боку. Как глаза начинают расплываться, но сознание — нет. Он был в сознании до последнего. Потому что жизнь — злая. И не дала ему уйти быстро.       Он попытался вдохнуть. Раз. Второй. Третий — уже болью. Пальцы царапали мокрый камень. Он пытался подняться. Пытался жить. Пытался… дотянуться. Но самое страшное — он видел её. Олесю. Она стояла рядом. Живая. Такая же, как во сне. Наклонив голову. С тёплым взглядом. — Леська… — выдохнул он, давясь кровью. — Подожди… Он пытался поднять руку. Тянулся. Падал. Но тянулся опять. — Я почти… почти… Она присела рядом. Скользнула пальцами по его щеке. Не больно. Не страшно. Тихо. Как она делала бы в жизни. Как он всегда хотел. Её губы шепнули: «Пора» Он закрыл глаза. И увидел — не смерть. Увидел её. Ту, которую любил больше всех. И последнее, что он почувствовал — не боль. А тепло её прикосновения. Он выдохнул и мир стал тише.       Когда Кот нашёл его — лежал он спокойно. С лицом, на котором была… улыбка. Не ухмылка. Не боль. Не ужас. А улыбка. Та, которой он улыбался только ей. Батя опустился на колени рядом, сжав кулаки. И Вася сказал глухо: — Он ушёл… не потому что хотел умереть. А потому что хотел быть с ней. И никто не смог ответить. Потому что знали: Борис умер давно. А сегодня — он просто догнал ту, кого любил.       В настоящем Кот смотрел на синее пламя в кружке. Огонь дрожал. — За тебя, Боря… — прошептал он. —Ты… наконец-то… догнал её. Пламя качнулось и Вася впервые позволил себе накрыть лицо ладонью — тихо, без рыданий. Потому что это была самая тяжёлая смерть. И единственная из всех — которая была похожа на освобождение.

***

      После смерти Бориса КТЦ осиротел так, как не сиротел никогда. Не с Ритой, не с Женей, не с Серёгой, не с Олесей. Тогда было больно. Сейчас — пусто. Смерть больше не пряталась. Не подкрадывалась. Не шла из-за спины. Она сидела рядом. Как старый знакомый, которому больше не нужно стучать. Она просто заходила. Тихо, как дома.       Кот сидел на пороге комнаты отдыха. Кружка стояла перед ним. Огонь — маленький, ровный. Синий. Каждый раз, когда он смотрел на это пламя, ему казалось, что оно чуть качается, будто пытается сказать: ещё один. Осталось ещё один. И он не знал — кто. Батя стоял у окна, спиной к Васе, курил. Пепел падал на пол — он даже не заметил. Он говорил редко, но сейчас сказал: — Мы остались вдвоём. Не вопрос. Не констатация. Приговор. Кот медленно втянул воздух. — Да. Вдвоём. Булатов обернулся. Его лицо было серым. Старше лет на десять. — Ты чувствуешь? — спросил он. Вася не сделал вид, что не понимает. — Да. Пауза. Тяжёлая, вязкая. — Что? — спросил Батя. Кот посмотрел в огонь. — Что скоро заберёт ещё одного. Иван сел рядом. Не напротив — рядом. Плечом к плечу. Как будто боялся, что если оставит пространство, оно заполнится кем-то третьим. — Кого? — тихо. Ионов пожал плечами. — В этом и проблема. Батя тихо хмыкнул, без смеха: — Надеюсь, меня. Кот повернул голову: — Почему? — Потому что у тебя… — он замолчал, потом продолжил: — у тебя есть ещё какое-то тепло внутри. Остатки. А у меня — нет. Всё сгорело. Кот выдохнул. — Мне кажется, смерть не выбирает по теплу. — Она выбирает по одиночеству, — ответил Батя. — А мы оба давно одни. Просто по-разному. Тишина снова упала. И пламя дрогнуло. Словно от сквозняка, которого не было. Ночь была длинной. Слишком. Они сидели вдвоём. Не разговаривали больше. Смерть была здесь. Не пряталась. И каждый из них чувствовал: следующим будет один из них. И самое страшное — они не знали, кто именно. И только огонь — этот маленький, ровный, синий — качался так, будто знал заранее.       В настоящем (в той далёкой, мёртвой квартире, где Кот зажигает огни за всех) он поднёс кружку ближе к себе, нахмурился и прошептал: — Мы тогда думали, что у нас ещё время… Пламя дрогнуло, будто отрицало. — Но времени уже не было. Ни у него. Ни у меня. Он провёл пальцами по металлу кружки, словно по старому шраму. Смерть уже стояла за дверью. Смотрела. Считала. И Вася знал: после Бориса — осталось всего двое. А двое — это не группа. Это ожидание. Ожидание, чья очередь — его или Бати.