Королевский венец

      Мерное покачивание вызывало в теле глухую нудоту, словно сам воздух вибрировал внутри него, раскачивая внутренности. Затхлая атмосфера каюты с крошечными иллюминаторами только усиливала тошноту и ощущение удушья. После пробуждения, по его прикидкам, прошло не меньше трёх суток, но сил подняться с постели так и не прибавилось.       Слуги приходили — бесшумно, почти как тени. Приносили еду, чистую одежду, кувшины с водой — и уходили, не говоря ни слова. Сначала Ниель пытался обратиться к ним мягко, потом с нажимом, даже пытался отдавать приказы. Всё бесполезно: никто не отвечал. На упоминание Жана лица их искажались короткой, почти суеверной гримасой, и они тут же спешили покинуть помещение.       За эти дни он понял лишь одно — они уже в море. Но сколько плывут, сколько он пролежал без сознания, куда направляются — этого никто не собирался ему объяснять. Когда же он наконец нашёл в себе силы, чтобы выйти за дверь, стража у порога почтительно, но твёрдо преградила путь, прося «вернуться в покои».       Его новая клетка была роскошна и безжизненна. Просторная каюта, обставленная дорогой мебелью с резными ножками, стены, оклеенные узорчатыми обоями, огромная кровать, письменный стол, — всё будто сошло с картины о богатой жизни. Но за этим блеском не было ничего, кроме пустоты. Здесь можно было только спать и есть. Ни книг, ни бумаги, ни малейшего намёка на живое. Ни-че-го.       Даже в отцовской тюрьме было больше жизни — хотя бы книги, хотя бы вид за окном. Здесь же — мягкая роскошь, от которой хотелось кричать. С каждым часом, с каждой новой попыткой заглушить тишину раздражение в нём нарастало, сплетаясь с усталостью в плотный ком, который жёг изнутри.       Очередное пробуждение оказалось для Натаниеля странным и сюрреалистичным — настолько, что он сперва решил, будто всё это лишь остатки сна.       Над ним, на стуле, небрежно восседал человек в ослепительно-золотых одеждах. Свет из крошечного иллюминатора падал прямо на него, превращая фигуру в почти эфемерное видение. Казалось, будто перед ним не живой человек, а призрак, сотканный из солнечных бликов и дорогих тканей.       Ниель несколько секунд просто смотрел, моргая и пытаясь собрать мысли. Лицо незнакомца — знакомое, слишком знакомое.       Принц — Аарон — не спешил нарушать тишину. Он спокойно изучал Ниеля, взглядом проходясь по лицу, волосам, открытому вороту сорочки. И молчание это длилось ровно столько, чтобы заставить Натаниеля окончательно смутиться. — И всё-таки это забавно, — наконец протянул Аарон лениво, с чуть заметной улыбкой. — Мы ехали за чёрной жемчужиной, а получили яркий рубин.       Натаниель моргнул, не сразу поняв, что это обращено к нему. Галлюцинация, похоже, и правда заговорила. Он приподнялся на подушках, чувствуя, как жар мгновенно приливает к щекам. — Ваше высочество... — начал он, пытаясь собраться, но не успел. — Ваше высочество в неглиже, — мягко перебил Аарон, его голос стал ниже, почти мурлыкающим. — В столь поздний час.       Только теперь Ниель осознал, в каком виде его застали. Распущенные волосы, тонкая ткань рубахи, едва прикрывающая грудь, одеяло сбилось где-то у ног. Он резко натянул его обратно, будто это могло вернуть хоть тень достоинства. — Простите... я не знал, что кто-то… — он запнулся, осознавая всю нелепость оправданий. Аарон усмехнулся, откинувшись на спинку стула. — Расслабьтесь, ваше сиятельство. Я всего лишь брат вашего супруга, а не надзиратель. — И всё же… подобные визиты… — Натаниель замялся, не найдя правильных слов. Голос предательски дрогнул, а взгляд всё время норовил уйти в сторону, лишь бы не встретиться с золотыми глазами напротив. — …могут смутить, — помог ему Аарон, усмехнувшись шире. — Мне бы хотелось, чтобы меня предупредили, — тише добавил Натаниель, стараясь держать голос ровным. — Вы могли бы… оставить меня одного, чтобы я мог собраться?       Принц не двинулся. Его взгляд, внимательный и беззастенчивый, словно листал страницы книги. Лицо Ниеля он изучал неторопливо, будто читая между строк, и судя по тому, как угол его губ чуть приподнялся, прочитанное его забавляло, это определенно добавило ему сходство с братом. — К сожалению, не могу, — наконец произнёс Аарон, лениво потянувшись. — Я здесь неофициально, скажем так — инкогнито. Если выйду за дверь, моё укрытие будет раскрыто. Мне бы этого не хотелось. — Он чуть склонил голову набок, почти мягко добавив: — Можете остаться в неглиже, мы оба омеги — тут нечего стесняться.       Смущение Ниеля стало почти физическим — горячие волны стыда и раздражения боролись с вежливостью. Его воспитание не позволяло ему сказать то, что хотелось. Вместо этого он просто сидел, чувствуя себя пленником собственных приличий, и беспомощно следил, как принц с ленивым самодовольством поглаживает свой живот. — Вы… прячетесь? — наконец выдохнул он, хватаясь за первую попавшуюся тему. — Разве вам это нужно? Что-то случилось? На корабль напали? — Постойте, постойте, — резко оборвал его Аарон, подняв ладонь. Голос стал твёрдым, металлическим. — С кораблём всё в порядке. С экипажем тоже. Он выдержал паузу и вновь усмехнулся, уже с легким ядом: — Всё куда прозаичнее. Если вам интересно — могу поделиться.       Натаниель колебался, но любопытство и растерянность взяли верх. Он лишь кивнул. Боги, только бы никто не вошёл. Аарон же говорил так спокойно, словно обсуждал погоду: — Мой дражайший супруг, — начал он, с показным равнодушием, — решил, что вправе пренебречь моим обществом и проводить время с другим омегой. Он стал загибать пальцы. — Один раз — допрос. Второй — уточнение. Но когда супруг все десять дней плавания проводит в каюте другого омеги… — он усмехнулся, — мне кажется, это уже оскорбительный жест. Не так ли?       Натаниель не знал, что ответить. Только кивнул — сдержанно, почти автоматически, чувствуя, как горло пересохло. — Вот и я так подумал, — продолжил Аарон, почти весело. — Потому я счёл уместным отплатить ему тем же. Лишить его моей милости. А ваша каюта — единственное место, куда доступ ему, как альфе, закрыт. Он откинулся на спинку стула, глядя на Ниеля прямо, без тени смущения. — Потому я здесь. Не сочтите за грубость.       Ниель не сразу нашёл, что ответить. Он чувствовал, как пальцы сжались на одеяле, как всё внутри кипит от непонимания. Его будто втянули в чужую игру. — Вы… — тихо произнёс он, наконец подняв взгляд. — Вы хотите, чтобы я стал частью вашей ссоры?       Вопрос повис в воздухе, прозрачный, как стекло, и такой же хрупкий. Аарон чуть приподнял бровь — взгляд сделался мягче, почти нежным. — Нет, милый рубин, — сказал он вполголоса. — Окрестим это так: я всего лишь пользуюсь возможностью узнать нового члена семьи получше.       После этих слов повисла тишина — натянутая, звенящая, как струна. Натаниель не решался ни пошевелиться, ни сказать хоть слово. Аарон же сидел напротив — безмятежный, расслабленный, то переводил взгляд в сторону иллюминатора, то возвращал его обратно, к нему. И каждый раз, когда их глаза встречались, Ниелю становилось неловко до дрожи.       Он ощущал себя мальчишкой, застигнутым врасплох — босым, растрёпанным, и, похоже, интересным лишь тем, насколько нелеп он сейчас выглядит. Спустя несколько мучительных ударов сердца Натаниель всё же заставил себя встать. Надо привести себя в порядок. Хотя бы видимость достоинства. Жаль, ни Жана, ни хоть кого-то из слуг рядом не было.       Одежда, разбросанная по каюте в приступе отчаяния и злости, лежала как немое напоминание о его позоре. Натянуть корсет самому оказалось непосильным делом — ремни всё время выскальзывали из пальцев, и от одного усилия кружилась голова. В итоге он сдался: облачился в лёгкую юкату, поверх накинул тонкую накидку и попытался привести хоть что-то вокруг в порядок.       Но взгляд между лопаток жёг кожу, мешал сосредоточиться. Каждое движение казалось неуклюжим, почти комичным, будто он играет неловкую роль в театре одного актёра. Он чувствовал, как принц наблюдает за ним — с ленивым любопытством, будто за редкой птицей в клетке.       Смирившись с неизбежным, Натаниель вздохнул и вернулся к креслу напротив, стараясь держать спину прямо. — Забавно, — сказал Аарон, чуть улыбаясь. — Я уже предвкушаю скандал, что развернётся по нашему прибытии. — Скандал? — осторожно переспросил Натаниель, не понимая, о чём тот. — Именно! — глаза принца блеснули, и в его голосе зазвенела живость. — Вы даже не представляете, сколько золота двор потратил на новые чёрные парики и одежды! Все ждали новой моды… но уж точно не такой. Он рассмеялся — тихо, искренне, будто наслаждаясь собственной шуткой. — Представляю, сколько слёз прольют матушки юных дарований, — продолжал он с лёгкой насмешкой, — что целый сезон выкрашивали волосы своих чад во все оттенки чёрного, чтобы быть в моде. А теперь… — он театрально развёл руками.       Натаниель едва удержался, чтобы не закатить глаза. Он не был уверен, смеётся ли принц над ним или просто играет словами, но смех Аарона всё равно резал слух. — Вы слишком активны, ваше высочество, — выдохнул он, стараясь, чтобы голос звучал спокойно. Аарон чуть приподнял бровь, с интересом скользя по его лицу взглядом. — Ах, не обижайтесь, — произнёс он мягко. — Я вовсе не насмехаюсь. Просто... вы действительно редкость, Ниель. Такие цвета не рождались в наших землях уже много лет. Он наклонился вперёд, опершись на живот, и добавил, почти шёпотом: — Думаю, неудивительно, что мой брат потерял голову.       Эти слова повисли между ними, тёплые, как дыхание. Натаниель опустил взгляд, чувствуя, как воздух вокруг будто стал плотнее — тягучим, насыщенным, как пар в закрытой бане. Он не знал, что сказать. Точнее, не знал даже, что именно произошло — и произошло ли вообще хоть что-то, кроме того странного смешения усталости и жара, который теперь стыдно было вспоминать. Аарон не спешил заполнять паузу. Он умел ждать — с тем терпением, что тревожит собеседника сильнее, чем самый прямой вопрос. Пальцы принца беззвучно постукивали по подлокотнику кресла, а взгляд скользил по лицу Ниеля, будто примеряя слова. — Вы ведь не урожденный Корейец, — наконец мягко произнёс он, как бы между прочим. — Нет, — тихо отозвался Натаниель, — мать… была из Мелидора. — А отец? — Дипломат. При дворе Корей, — он чуть замялся, подбирая формулировку. — Кажется, его страна теперь зовётся Пустыми землями. Он покинул её ещё юношей и… не любил о ней говорить. Аарон кивнул, будто это многое объясняло. На миг его лицо смягчилось. — Вот как. Значит, вы росли между мирами. Неудивительно, что вы умеете держать себя так уверенно. В вас чувствуется школа обеих сторон — мелидорская мягкость и корейская выдержка. — Возможно, — ответ прозвучал чуть натянуто.       Натаниель ощущал, как ему снова становится жарко. Не от воспоминаний — от того, как легко этот человек, почти не зная его, проникал под кожу. Аарон не отводил взгляда, но говорил теперь тише, с лёгкой заботой, как добрая родственница, что ненароком расспрашивает о деликатном: — Я слышал, после банкета вы надолго выбились из сил. Всё ли теперь хорошо? – он пытался вренуться к той деликатной теме. Ниель чуть напрягся. — Да, просто усталость. Слишком много саке… да и духота. — Хм. — Принц тихо усмехнулся, словно невзначай. — Забавно. Мне показалось, что в зале, напротив, было прохладно. Я даже отметил — для Корей удивительно свежий вечер. Но, должно быть, вы и правда плохо перенесли вино и музыку. Иногда… тело откликается на что-то быстрее, чем разум успевает понять.       Он произнёс это с мягкой улыбкой, но в словах ощущалась тонкая игла, невидимая, пока не кольнёт. Натаниель поднял взгляд — и сразу отвёл, чувствуя, как лицо заливает жар. — Бывает, — выговорил он, — слишком много впечатлений за один вечер. — Разумеется, — спокойно согласился Аарон, глядя в сторону. От этих слов у Ниеля пересохло в горле. Что-то болезненно сжалось внутри, будто память шевельнулась, но не открылась до конца. Принц, заметив это, сменил тон, но не отпустил тему: — Простите мою настойчивость, — произнёс он мягко. — Я просто давно не имел удовольствия беседовать с кем-то новым. Новые лица в нашем кругу — событие редкое, почти как комета. Вы говорите ваша мать была из Мелидора. Расскажите… какой она была? Натаниель опустил глаза. Перед внутренним взором вспыхнула улыбка, запах жасмина, шелест лёгких тканей — и горечь, мгновенно следом. — Она была добра, — произнёс он после короткой паузы. — Читала мне по вечерам, когда отец задерживался. Любила сказки. Только всегда говорила, что не всему можно верить. Аарон слушал молча, чуть наклонив голову. В его взгляде не было насмешки — лишь тёплое внимание, то самое, что разоружает быстрее угроз. — Мудрая женщина, — заметил он наконец. — Слишком мудрая, чтобы верить в чудеса, и слишком нежная, чтобы от них совсем отказаться. Он улыбнулся уголком губ, задумчиво. — Знаете… мне кажется, королевству невероятно повезло, что место королевы займёте вы, а не чистокровная корейка. Натаниель замер, не сразу поняв, ослышался ли. — Простите? — Вы умеете быть настоящим, — тихо сказал Аарон. — Даже когда лжёте. Это редкий дар, поверьте.       На миг в каюте стало тише, чем обычно. За переборкой поскрипывал корпус, мерно гудел ветер, а где-то наверху в такт качке звякали стеклянные подвески. Он не ответил — лишь едва заметно улыбнулся, как умеют улыбаться люди, привыкшие скрывать растерянность. Аарон, похоже, понял это — и его улыбка стала чуть мягче, почти утешительной: — Не бойтесь, я не из тех, кто спешит делать выводы.       Он поднялся, оправив складки на рубахе, и шагнул ближе к иллюминатору. Луч света прошёл по его плечам, скользнул по лицу Ниеля, и тот на миг подумал, что всё это ему всё ещё снится.       Молчание тянулось, как натянутая нить. Натаниель никак не знал, чем заполнить тишину — будто принц пришёл получить информацию, и больше сам Натаниель его не интересовал. — Вы хотели бы чаю? Сейчас полдень, как раз время для перекуса, — тихо спросил Ниель, пользуясь хоть каким-то предлогом, чтобы занять время, проведённое с Аароном. — О, вы так любезны, — мягко ответил тот. — Не откажусь. И велите подать пудинг, что шеф приготовил к завтраку, — на удивление он превосходен.       Натаниель лишь кивнул в знак понимания. Он трижды постучал в дверь — никто не ответил. Ещё раз — та же тишина. Он медленно приоткрыл её.       Первое, что он увидел, — спины своей стражи. Натаниель видел их всего второй раз в жизни: один — светловолосый, грубый на вид, другой — темнокожий, с весёлым выражением лица. Сейчас оба смотрели на него с интересом. Темнокожий парень вытянулся и поклонился: — Ваше величество, чего изволите? Прошу прощения, но выходить вам пока не разрешено. Натаниель ещё раз оглядел стражу и заглянул им за спины, в поисках служанки. — Мне нужна девушка, что обычно приходит ко мне. Мы с месье Аароном желаем чаю.       Мужчины недоумённо перекинулись взглядами. Видимо, просьбы подобного рода от омеги звучали для них странно — если не кощунственно. Натаниель слишком поздно вспомнил, что обращаться к альфам с личными просьбами в Милдоре ему и вовсе не стоит. Он неуверенно прислонился к двери, пока стражники обменивались беззвучным разговором.       Светловолосый скривился, будто у него свело челюсть, и развернулся к нему, стараясь выглядеть непринуждённо. Получалось, впрочем, так себе — скорее напоминало курицу, что часами пытается снести яйцо. — Прошу вашу милость вернуться в каюту, — сказал он тоном, в котором вежливость едва прикрывала раздражение. — Мы передадим вашу просьбу. Когда дверь за Натаниелем закрылась, в коридоре повисло короткое молчание. — Видел? — недовольно пробурчал светловолосый, проводив взглядом створку. — Ещё и чай им подавай. Омеге. Пусть и с короной — всё одно омега. — Замолчи, — резко оборвал его напарник. — Делай, что сказано. — Да чтоб я... — Шагом марш! — темнокожий шепнул, но в его тоне прозвучало железо. — И без разговоров под дверью, ясно? Ухо приложит — потом жаловаться будем. Светловолосый что-то неразборчиво проворчал, но всё же двинулся по коридору. Внутри же вновь воцарилась тишина.       Натаниель вернулся на своё место, чувствуя, как напряжение постепенно рассеивается. Аарон уже снова устроился в кресле, с тем видом, будто разговор прерывался всего на миг. — Слышал, — начал он, — что в вашем приданом было немало книг. Это... редкость, знаете ли. Не каждая семья разрешает омеге брать с собой библиотеку. Натаниель смущённо улыбнулся. — Это всё — мамино. Она привезла их с собой в Корей, а мне они полюбились. — Достойное хобби, — заметил Аарон, чуть склонив голову. — Я сам люблю трактаты. Особенно о травах, болезнях, старинных средствах лечения. Признаться, иной раз это куда интереснее, чем дворцовые беседы. Натаниель впервые позволил себе чуть теплее улыбнуться. — Тогда вы меня понимаете. Здесь... немного тоскливо. Сидеть без дела, без книг. Я не привык к бездействию. — Понимаю, — отозвался принц, глядя на него внимательнее, чем следовало бы. — Тишина порой хуже бури.       И будто в подтверждение его слов, дверь распахнулась — вошла служанка с подносом. Она двигалась размеренно, как актриса, уверенная, что всё внимание принадлежит ей. Поклон — короткий, формальный, и, что хуже всего, обращён не к тому, кому следовало.       Она приблизилась к столику, и — не взглянув ни разу в сторону Натаниеля — склонилась перед Аароном. Тонкие запястья двигались плавно, почти изящно: чайник, фарфоровые чашки, тонкие пирожные, серебряные щипцы. Но каждое её движение было подчеркнуто показным вниманием только к одному гостю.              Чай она налила только принцу. Медленно, неторопливо, как будто наслаждаясь каждой каплей, что падала в чашку. Затем чуть поправила салфетку у его локтя, двинула к нему блюдце с десертом, а другую чашку — стоявшую напротив, предназначенную для Натаниеля, — даже не коснулась. Ни одного слова, ни малейшего взгляда в его сторону.       Натаниель сидел неподвижно, чувствуя, как тишина густеет между ними, как этот фарс становится почти осязаемым. Он был выше по титулу, выше по положению — супруг короля, — но девушка вела себя так, будто его вовсе не существовало.       В какой-то момент служанка позволила себе короткий, открытый взгляд — не просто холодный, а насмешливый, как удар. В нём читалось не презрение даже, а вызов. Он машинально выпрямился, пальцы сжались на коленях. Сказать что-то — значило унизиться. Промолчать — позволить этому случиться снова.       Он не сделал ни того, ни другого. Лишь потянулся к своей чашке, всё ещё пустой, и провёл пальцем по фарфору, по тонким завиткам узора, будто хотел удержаться за это движение, за привычку, за хоть какую-то границу.       В груди медленно поднималась старая, давно отточенная смесь чувств — раздражение, стыд, бессилие. Всё то, чему учили его прятать, когда он был ещё ребёнком. Аарон поднял чашку, сделал неторопливый глоток и с ленивым удовольствием кивнул служанке: — Превосходный чай, — произнёс он мягко. — Ваши руки, должно быть, знают толк в правильной заварке. Девушка едва заметно улыбнулась, гордо выпрямившись. — Вот только… — продолжил он тем же тоном, но слова легли холодом. — Жаль, что при столь редком таланте вам совершенно незнакомо чувство меры. Служанка замерла. — Видите ли, — Аарон отставил чашку, положив пальцы на край блюдца. — Когда прислуга позволяет себе демонстрировать неуважение к супругу короля Милдора, да ещё и иностранца — он подчеркнул каждое слово, — это уже не просто грубость. Это — межнациональный скандал.       Он говорил негромко, почти вкрадчиво, но каждая фраза звучала так, будто могла резать стекло. — И знаете, что бывает после скандалов такого уровня? — он приподнял бровь, — Войны. Кровавые, дорогие, тягостные. А начаться она может вот с такого... взгляда. Лицо девушки побледнело. — Так что, если уж вы решили рисковать, — Аарон позволил себе мягкую, почти дружелюбную улыбку, — советую не тратить слишком много пудры на лицо. Оно всё равно не пригодится на виселице.       Служанка судорожно поклонилась, так низко, что её подбородок коснулся груди, и поспешно выскользнула за дверь. В помещении повисла звенящая тишина. Аарон вздохнул, покачал головой и обратился уже к Натаниелю: — Не стоит реагировать, милый рубин, — сказал он негромко. — Таких, как она, во дворце будет множество. Они будут улыбаться, склоняться в реверансе, но под улыбкой всегда будут прятать яд. Натаниель всё ещё смотрел на дверь, где только что исчезла девушка. — И что же… делать? — тихо спросил он. — Просто помнить, кто вы, — ответил Аарон спокойно. — Чем твёрже вы стоите, тем меньше желающих толкнуть. Здесь уважают не доброту, а уверенность. Даже если она ложная. Он сделал ещё глоток чая и добавил с мягкой усмешкой: — И уж, поверьте, лучше пусть они шепчутся за спиной, чем позволят себе смотреть сверху вниз.       Натаниель молча кивнул, обхватывая уже полную чашку ладонями, чувствуя, как пар поднимается к щекам. Они просидели так почти четыре часа — в разговорах, которые текли медленно, как морская вода за бортом. Темы сменяли друг друга легко, и с каждой минутой разговор становился всё свободнее.       Сначала они говорили о каютах и службе, и тут Ниель узнал, что его собственные слуги размещены в разных отсеках. На закономерный вопрос «почему» Аарон лишь беззаботно пожал плечами: — Ах, это спросите у моего брата. Кто разберёт, что творится в его голове.       После этого разговор плавно перешёл к светским темам. Принц рассказывал о балах, династиях, старых интригах и злополучных придворных, чьи нелепые выходки становились украшением столичных слухов. С особым азартом он вспоминал, как самые смешные истории оказывались в утренних рассылках — и что того журналиста, что писал их, так и не нашли. — И слава богам, — усмехнулся он, — иначе нам бы стало куда скучнее жить.       К вечеру, когда в каюте одна за другой загорелись свечи и мягкий свет затопил стены золотистым сиянием, разговор окончательно растаял в уюте. Впервые за долгое время Ниель ощущал себя спокойно: словно море за бортом качало не корабль, а саму реальность — неторопливо, убаюкивающе.       Когда последнюю свечу поставили у стены, в дверь уверенно постучали. Разговор прервался, как мелодия, оборванная на полуслове. На пороге стоял мужчина средних лет — широкоплечий, в строгом чёрном костюме. Взгляд скользнул по комнате: от Ниеля к Аарону, и остановился.       От этого взгляда становилось ясно — он не рад, что наконец нашёл того, кого искал. Мужчина поклонился, чётко, но без лишнего пыла: — Ваше высочество, — сухо произнёс он, обращаясь к Натаниелю, а потом, чуть выдохнув, перевёл внимание на принца. — Аарон. Не могли бы вы, наконец, выйти из своего «укрытия» и почтить вниманием моего — во всех грехах повинного — сына?       Он говорил ровно, но в голосе послышалась усталость человека, который шесть часов подряд гоняется по палубам за родственником. — Думаю, на этом корабле не осталось даже крыс, что не видели его взволнованное лицо, — добавил он и устало потер лоб, будто предвкушая новый спор. Аарон поднял взгляд на вошедшего, в уголках губ мелькнула тень улыбки. — О, отец, — протянул он так спокойно, будто разговор вовсе не прерывался. — Не волнуйтесь, я всего лишь пью чай с новым родственником. Разве в этом есть преступление? Он чуть наклонил голову, притворно задумавшись. — Возможно, я и забыл предупредить супруга, но, согласитесь, в моём положении рассеянность — почти добродетель. Столько впечатлений, столько новых лиц… Он улыбнулся чуть шире и, не спеша, провёл ладонью по округлому животу, как бы ставя точку в фразе. — И потом, — добавил он с ленивым вздохом, — чай был действительно хорош. Грех было не задержаться.       Мужчина в чёрном лишь устало закатил глаза, явно прикидывая, стоит ли вообще спорить. Но вместо ответа ограничился коротким кивком, словно признавая поражение. Аарон поднялся, поправил складки одежды, вновь чуть пригладил живот и обернулся к Натаниелю. — Благодарю за компанию, Натаниель. Ваша каюта куда уютнее, чем кажется снаружи. — Он сделал лёгкий поклон, по-театральному изящный, и направился к двери. Темноволосый мужчина последовал за ним, бормоча себе под нос: — Мало мне платят за этот детский сад… — и хлопнул дверью чуть сильнее, чем следовало. В каюте воцарилась тишина, пахнущая чаем и воском от свечей — густая и неожиданно пустая после их ухода.

***

      Эндрю стоял на носу корабля, опершись о перила. Ветер дул с моря — ровный, прохладный, редкое утешение после той липкой жары, что будто жила в его теле последние недели.       Теперь она отступила, оставив лишь слабость, звонкую пустоту под кожей и редкие приступы усталого спокойствия, к которым он учился относиться как к роскоши. Он не спешил возвращаться в каюту. Здесь, на свежем воздухе, всё казалось чище — и мысли, и дыхание. Внизу, на нижней палубе, слышались возгласы: короткие, нервные, потом гулкое "держи!" и звон блоков. Команда собралась в кучу, кто-то из поварни, несколько стражников — все, как по команде, с одинаковым упрямством глядели в воду.       Сначала Эндрю не обратил внимания. На корабле всегда кто-то кричит. Но крики не стихали, напротив, становились громче, гул плотнее. Он лениво перевёл взгляд вниз. Люди копошились у борта, вытягивая сеть. Внизу что-то тяжело шевелилось.       Он не шелохнулся. Хоть и видел, что из воды поднимают не рыбу — очертания были человеческие.Канаты натянулись, доски глухо скрипели, вода стекала с узлов, оставляя за собой тёмные полосы. Солнце било в глаза. Тело вывалилось наружу с хлюпком.       Матросы на миг отпрянули. Один из них, самый молодой, решился подойти и перевернул находку.              Девушка. Темнокожая, худощавая, лицо порезано солью и ветром, губы бледные. На ней висели остатки кожаного жилета, к поясу всё ещё была пристёгнута сабля. Волосы — короткие, спутанные, тёмные, как смола. Эндрю смотрел молча. — Пиратка, — пробормотал кто-то снизу.       Дети Лесов. Когда-то их земли тянулись от побережья до самых гор, а теперь от них остались лишь легенды и разбойные шхуны в прибрежных водах. После того как Милдор выжег их деревни, те, кто выжил, ушли в море и стали тем, что им приписывали изначально — хищниками.       Но здесь, посреди пустоты, без флага и без следа корабля — откуда она могла взяться? Он прищурился, наблюдая, как матрос касается её шеи, проверяя пульс. Девушка вдруг резко дернулась, захрипела, выдыхая из себя воду. — Живая! — кто-то крикнул, и толпа отпрянула. Она села — рывком, как зверь, загнанный в угол. Капли скатились по её коже, блеснули на солнце. Глаза распахнулись — тёмные, с янтарным отливом. Она что-то выкрикнула — отрывисто, с хрипом. Слова, похожие на шипение, резали слух. Никто не понимал смысла, но интонация была ясна. Проклятия. — Назад! — кто-то из стражи рявкнул, но слишком поздно. Девушка рванулась, выхватила саблю.       Сталь блеснула на солнце, свистнула в воздухе. Один из матросов инстинктивно выставил руки и успел лишь почувствовать, как клинок царапает кожу. Кровь капнула на доски.       Её движения были порывисты, неровны, но в них чувствовалась выучка — та, что остаётся в теле даже после потери сил. Она поднялась, шатаясь, но стояла, и в каждом её взгляде, в каждом вдохе читалась ненависть. — Белые псы! — выкрикнула она неожиданно чистым милдорским, голос сорвался, но ярость не угасла. — Белые… твари! Эндрю даже из своего укрытия увидел её зубы — заостренные, как у зверя. Это был не миф. Настоящая дочь Лесов — из тех, кто когда-то стрелял из тьмы и пел древние песни у костров, а потом сжёг корабли своих врагов.       Её шатнуло. Сабля звякнула о палубу. В тот же миг двое стражников навалились, прижали её к доскам.       Она вырывалась, кусалась, пнула одного в бедро, крича что-то на своём языке. Верёвки легли на запястья, впились в кожу, но она продолжала плеваться словами и хрипло смеяться. — В каюту, — коротко бросил капитан. — К остальным. Все поняли, кого он имел в виду.              Там, под палубой, уже сидели запертые — те, кто сопровождал его омегу. Новые слуги, чужие люди. Сердце неприятно дрогнуло при упоминании Корей, внутри что-то натянулось, будто старая струна.       Слишком живые воспоминания, слишком яркие образы не желали отпускать. Эндрю стоял у перил и молчал. Хотелось просто остаться в тишине, в этом зыбком покое, который наконец вернулся после десяти дней жара и безумия. Он уже успел почти забыть, каково это — дышать свободно. Но в груди всё равно оставалось ощущение тяжести, будто под кожей продолжал тлеть огонь, не давая покоя. Где-то в глубине корабля, за закрытыми дверями и караулом, сидел его супруг. Настоящий. Из плоти и крови. С юным лицом, мягкой кожей и глазами, что врезались в память, как клеймо.       Стоило вспомнить — и внутри всё переворачивалось. Сладкий запах, сбивчивое дыхание, дрожащие руки. Страх и желание, перемешанные до неразличимости. Эндрю заставил себя отвернуться от моря, но память не послушалась. Она была упряма, как старая нянька — всё повторяла, всё показывала вновь и вновь, не давая забыть. Показывала его собственные руки, чужое дыхание, тень на лице мальчишки. И где-то глубоко под этим всем шевелился ужас — не за содеянное, а за то, кем он был в тот момент. Он видел себя словно со стороны: таким же, каким когда-то видел того, кого ненавидел. Того, кто ломал, кто брал, кто не слышал.       И теперь не мог понять, где кончается тот человек — и где начинается он сам. Море било о борт, звук возвращал его в реальность. Эндрю медленно выдохнул, провёл ладонью по лицу. Ветер обжигал кожу, но не приносил облегчения. Казалось, стоило только моргнуть — и он снова там, в покоях, среди запахов, жара и чужого тела, которое теперь снилось ему по ночам. Всё, что тогда казалось простым, естественным, теперь отдавалось тошнотворным привкусом вины. Он знал, что должен был остановиться. Знал, но не смог. И теперь каждая мысль о Ниеле заставляла грудь сжиматься, будто там поселился живой страх. Он сжал перила, чувствуя, как ладони скользят по тёплому металлу. Всё вокруг казалось неподвижным — море, небо, корабль. Только внутри всё бурлило. Он закурил, не думая, привычным жестом, и медленно выдохнул дым. Эндрю выпрямился, посмотрел на горизонт и тихо, едва слышно сказал самому себе: — Завтра будет лучше. Он не верил в это, но слова всё равно прозвучали. Как заклинание, которое должно сработать хотя бы раз.

***

      Сон в ту ночь оказался особенно тяжёлым. После долгого дня, полного чужих лиц, разговоров и неловких улыбок, больше всего на свете хотелось просто — не думать. Но мысли не умолкали. Они шептались, перебивая друг друга, как будто спорили о чём-то своём. Натаниель ворочался в постели, сбрасывал одеяло, снова укутывался, но покой не приходил.       Всё вокруг будто стало слишком тесным: стены каюты давили, воздух был густой, словно в нём не осталось ни капли свежести. Хотелось вырваться — хоть на минуту, вдохнуть настоящего ветра, увидеть море не сквозь маленький иллюминатор, а по-настоящему.       Он тихо выдохнул и, не выдержав, сел на постели. Снаружи доносился храп — одного из стражников. Второго, кажется, не было. Мысль о том, что теперь это, возможно, шанс, вспыхнула сама собой.       Ниель накинул лёгкую накидку, босыми ступнями ступил на холодный пол и подошёл к двери. Щёлкнул замок — едва слышно. Он приоткрыл створку ровно настолько, чтобы увидеть дежурного. Тот, опершись на стену, дремал, уронив голову на грудь. Молодой, незнакомый. Равнодушный.       Натаниель медленно, очень осторожно, толкнул дверь чуть сильнее. Коридор был пуст. Полоска тусклого света из фонаря качалась от ветра, будто дышала. Корабль спал, покачиваясь на волнах, и в этом полусне не было ни звука, ни шагов, ни чужих голосов. Он выскользнул в коридор, прикрыл за собой дверь и на мгновение остановился, прислушиваясь. Тишина. Только мерное постанывание досок, да тихое дыхание моря за стеной.       В груди медленно росло чувство странного восторга — смесь страха и свободы. Он шёл почти на ощупь, касаясь пальцами стен, чувствуя шероховатость дерева, тепло корабля. Воздух был спертый, тяжёлый, и с каждым вдохом хотелось большего — ветра, простора, дыхания ночи.       Он стоял, жадно вдыхая морской холод, и не замечал ничего, кроме россыпи звёзд над головой и привкуса соли на губах. Ветер путался в волосах, холодил щёки, сушил кожу. Всё вокруг казалось бескрайним, словно корабль завис в пустоте между чернильным небом и водой. Море, звёзды, бледный диск луны — всё это было настолько живым, что хотелось смеяться и плакать одновременно.       На миг он почти забыл, что находится среди людей, запертый в клетку из интриг и этикета. Почти почувствовал себя свободным. И именно в этот миг — когда дыхание выровнялось, а мысли наконец утихли — тишина треснула.       Сначала — едва уловимый звук. Не скрип половицы, не шаг — словно кто-то бесшумно выдохнул у самого уха. Он не успел обернуться.       Что-то холодное, узкое и острое обожгло горло. Чужое дыхание за спиной — частое, рваное. Запах накрыл его волной — тяжёлый, едкий, горький. Смесь гари и старой соли, въевшейся в поры. Этот запах не мог принадлежать морю — он принадлежал человеку. — Не двигайся, — тихо, почти шёпотом. Голос низкий, женский, но в нём не было ни страха, ни дрожи.       Лезвие вдавилось сильнее, пуская первую каплю крови. Натаниэль замер, чувствуя, как сердце гулко бьётся о ребра — и о холодную сталь у шеи. Море всё ещё шумело внизу — равнодушное, бесконечное.       Он хотел что-то сказать, спросить, но слова застряли в глотке. Воздух стал густым, как смола. — Зови стражу, — приказала она чуть громче, обжигая шею горячим дыханием зверя. — Быстро. Он не понял. Или разум отказался верить. — Что?.. Рывок. Боль в шее полоснула тонко, как от бумажного листа. — Зови! — её голос хлестнул, как удар кнута. Он понял. Слова вырвались сами, инстинктивно: — Стража!.. — тихо, затем, срываясь на крик: — Стража!       Топот. Глухие, тяжёлые шаги где-то внизу, потом всё ближе. Он слышал, как скрипит кожа на рукояти её оружия, как дрожит её грудная клетка — не от страха, от бешенства. От неё пахло дымом, кровью и гнилой водой. Запах был таким густым, что от него мутило. Натаниэлю казалось: вдохни он ещё раз — и потеряет сознание. — Ещё раз, — прошипела она в самое ухо. — Им нужен твой голос. Иначе я выпотрошу тебя, как рыбу.       Он закричал снова. Голос сорвался, сломался на высокой ноте. В ответ — крики, топот бегущих ног, лязг металла. Свет фонарей вспорол темноту палубы.       Стража высыпала наружу — щиты, обнажённые клинки, встревоженные возгласы. Женщина не отпустила его. Наоборот, прижала крепче, вжимаясь в его спину, прикрываясь им, как живым щитом. — Шлюпку! — рявкнула она на ломаном мелидорском, грубо, но разборчиво. — Мне нужна шлюпка! Он — со мной! Дайте мне уйти, и никто не пострадает!       Она говорила, а лезвие пульсировало у горла в такт его бешеному пульсу. Натаниэль почти не различал слов — в ушах стоял шум собственной крови и хриплое дыхание за спиной. Из толпы выступил темнокожий стражник — тот самый, что днём кланялся ему у дверей каюты. Он медленно поднял пустые ладони. — Тихо... — произнёс он на языке пиратов, спокойно, почти мягко. — Никто тебя не тронет. Отпусти его. Ты ведь не хочешь... — Заткнись! — прорычала она, переходя на общий язык, чтобы слышали все: — Предатель! Паскуда! Продался белым тварям?!       Крик ударил по ушам, звонкий, с хрипотцой. Она дёрнула Натаниэля на себя, будто защищала не свою жизнь, а ту ненависть, что кипела внутри неё.       Кто-то в толпе выкрикнул приказ, стражники качнулись вперёд, пальцы крепче сжали оружие. Мгновение — и палуба взорвалась шумом. И только тогда, сквозь этот гул, сквозь вопли и грохот сапог, из глубины корабля донёсся голос. Хриплый, сонный, в котором не было ни капли страха — лишь смертельная усталость и раздражение. — Что там опять стряслось, чёрт вас подери?..       Он стоял в наспех надетой рубашке, застёгнутой, кажется, не на те пуговицы. Сонный, злой и уставший, он походил на настоящего, живого человека, а не на ту безупречную, вылизанную до неприличия картинку, которую Натаниэль созерцал на свадьбе. Ветер трепал его светлые волосы, а в глазах, несмотря на сонливость, застыл холодный расчёт.       Девушка сильнее сдавила плечи Натаниэля. Стража, повинуясь безмолвному приказу, не приближалась, держа дистанцию, но была готова сорваться в бой по первому же знаку темнокожего командира.       Натаниэль задерживал дыхание. Его мутило — то ли от едкого запаха гари, исходящего от захватчицы, то ли от животного страха. Эмоции били ключом, заставляя колени дрожать. — Назад! Либо лишитесь омеги! — выкрикнула девушка, медленно пятясь к борту и таща Натаниэля за собой. — Шлюпку мне! Живо! Эндрю потёр переносицу, словно у него болела голова от этого шума, и сделал ленивый шаг вперёд. — Ты получишь шлюпку, — его голос звучал ровно, перекрывая шум ветра. — Но омегу ты с собой не заберёшь. Девушка оскалилась, как загнанный зверь. — Я заберу его как гарантию! Отпущу, когда буду на воде! — Нет, — отрезал Эндрю. В его тоне не было и намёка на торг. — Он остаётся на борту. Ты спускаешься одна. Мы не стреляем. Это единственное предложение, которое ты услышишь, прежде чем мои люди сделают из тебя решето. Лезвие дрогнуло у горла Натаниэля. Пиратка лихорадочно бегала глазами от Эндрю к стражникам. Она понимала, что находится в ловушке. — Спускайте шлюпку! — взвизгнула она. — Сейчас же!       Эндрю коротко кивнул темнокожему стражнику. Тот, сжав челюсти, махнул своим людям. Заскрипели лебёдки, и небольшая шлюпка начала медленно опускаться на чёрную воду. — Ты отпускаешь его здесь, у лееров, — произнёс Эндрю, не сводя с неё тяжёлого взгляда. — И уходишь. — Да… — выдохнула она, облизнув пересохшие губы. — Да, хорошо.       Они подошли к самому краю. Шлюпка покачивалась внизу, ударяясь о борт корабля. Девушка ослабила хватку. Натаниэль, почувствовав свободу, дёрнулся вперёд, к Эндрю, но это было ошибкой. В её глазах мелькнуло безумие. — Не верю я вам, белым тварям! — прошипела она.       Резкий рывок — и мир перевернулся. Она не оттолкнула его, а наоборот, с нечеловеческой силой дёрнула за собой, переваливаясь через борт. Натаниэль не успел даже вскрикнуть, как рухнул на дно деревянной лодки, больно ударившись бедром. Прежде чем кто-либо успел среагировать, пиратка полоснула кинжалом по канатам. — Стоять! — рявкнул Эндрю, впервые повысив голос.       Шлюпка, подхваченная волной, резко отскочила от корабля. Девушка, тяжело дыша, посмотрела на возвышающийся борт, на арбалеты, нацеленные на неё, и перевела взгляд на Натаниэля, который пытался подняться. Он был ей больше не нужен. Теперь он был балластом. И идеальной мишенью, чтобы отвлечь погоню. — Прости, красавчик, — хрипло бросила она. Сильный толчок в грудь — и палуба ушла из-под ног. Натаниэль полетел в черноту. Удар о воду выбил из него весь воздух.       Холод был не просто сильным — он был ошеломляющим, парализующим. Словно тысячи игл мгновенно вонзились в каждую пору тела. Вода в открытом море была ледяной, густой и беспощадной. Он попытался вдохнуть, но в рот хлынула солёная горечь, обжигая горло. Паника, дикая и первобытная, захлестнула сознание. Он не умел плавать. Никогда не умел.       Натаниэль беспорядочно забил руками, пытаясь нащупать опору, но пальцы хватали лишь пустоту. Он уходил под воду. Тяжёлая ткань ночной рубашки, намокнув, мгновенно превратилась в свинец. Длинный подол, который ещё недавно казался таким уютным, теперь стал его смертным приговором. Ткань обвилась вокруг щиколоток, путаясь, стягивая ноги, словно путы. Он дрыгал ногами, пытаясь сбросить этот саван, но мокрый лён лишь сильнее затягивался узлом. «Я умру. Я сейчас умру».       Он открыл глаза. Вокруг была лишь мутная, бурлящая тьма. Пузырьки воздуха — его драгоценной жизни — устремлялись вверх, к лунному свету, который становился всё дальше и дальше.       Лёгкие горели огнём. Грудь сдавило так, будто на неё положили могильную плиту. Холод сковал мышцы, делая движения вялыми, бесполезными. Темнота смыкалась над головой. На палубе царил хаос. — Шлюпку! Вторую шлюпку, живо! — орал темнокожий стражник, но механизмы работали медленно, со скрипом, словно издеваясь.       Солдаты в панике метались у борта. Кто-то порывался прыгнуть, но тут же останавливался: тяжёлые, литые кирасы и кольчуги утянули бы их на дно быстрее камня. Снять доспехи — дело нескольких минут. У Натаниэля не было этих минут.       Эндрю стоял у перил, глядя на исчезающую под водой белую ткань. Он видел, как стража возится с креплениями второй лодки. Видел, что они не успеют. Его лицо не выражало ничего, кроме мрачной решимости. Никакой паники. Только холодный расчёт: «Слишком долго».       Он не стал тратить время на раздумья. У стражников была броня, а на нём — лишь тонкая, кое-как застёгнутая рубашка, которую трепал ветер.              Одним слитным, текучим движением Эндрю перемахнул через перила и, сгруппировавшись, камнем полетел вниз, в ледяную бездну, разрезая собой чёрную гладь воды. Чьи-то сильные руки рывком рванули его вверх.       Левый бок обожгло живым теплом чужого тела, резко контрастирующим с ледяной чернотой моря. Поверхность воды разбилась, и Натаниэля вытолкнуло в мир живых. Воздух ворвался в лёгкие со свистом, с болезненным хрипом, раздирая горло. Соль разъедала глаза, мешая сфокусироваться — всё плыло, горело и распадалось на мутные пятна.              Лёгкие пекло огнём, будто он вдохнул не кислород, а раскалённый песок. В панике, не понимая, где верх, а где низ, Натаниэль судорожно, до боли в пальцах вцепился в то единственное, что удерживало его над бездной. — Тише! — голос прозвучал над самым ухом, напряжённый, но пугающе ровный. — Прекрати дёргаться, иначе утащишь нас обоих на дно.       Натаниэль зашёлся лающим кашлем, выплёвывая горькую воду. Его трясло. Зубы выбивали дробь так сильно, что отдавалось в висках. Холод больше не был просто температурой — он превратился в тысячи ледяных игл, пронзающих тело до самых костей, до самого черепа.       Рядом плеснула вода — это подходила шлюпка, поднимая волну. Но дезориентированный Натаниэль почувствовал лишь движение стихии. Ему показалось, что море снова пытается утянуть его назад. Ужас захлестнул с новой силой, и он в отчаянии вжался в свой «буёк», обхватив его руками и ногами, почти лишая спасителя возможности двигаться.       Эндрю, не ожидавший такой силы от полумёртвого омеги, глухо выругался, на миг уйдя под воду по подбородок. Он жестко перехватил Натаниэля, с силой притискивая его к себе одной рукой, чтобы обездвижить.       Стража подогнала шлюпку вплотную. Деревянный борт ударился о плечо, и Эндрю, не теряя ни секунды, выбросил свободную руку вверх, мёртвой хваткой вцепляясь в край лодки. — Руку! — крикнул один из стражников, перевешиваясь через борт шлюпки.       Эндрю попытался подтянуться, но это было невозможно. Натаниэль висел на нём мёртвым грузом, обвив руками шею, а ногами — торс, словно испуганный осьминог. Его хватка была железной, судорожной, причиняющей боль. Он вжимался лицом в мокрую рубашку Эндрю, трясясь так сильно, что эта дрожь передавалась даже через ледяную воду. — Нет… нет, не отпускай… — скулил он в мокрую ткань, захлёбываясь словами и кашлем. — Пожалуйста…       Стражники растерянно замерли. Они не могли вытянуть двоих сразу, а попытка оторвать омегу силой грозила перевернуть утлую шлюпку.       Эндрю выдохнул сквозь зубы. Вода высасывала силы с пугающей скоростью. Он резко, почти грубо оторвал одну руку от борта шлюпки и схватил Натаниэля за затылок, с силой заставив поднять голову. — Натаниэль! — рявкнул он, перекрывая шум волн и стук зубов. — Открой глаза. Смотри на меня.       Юноша замотал головой, зажмуриваясь ещё сильнее, его пальцы до синяков впились в плечи Эндрю. — Я утону… я не умею… там холодно… Эндрю встряхнул его — коротко, жестко. — Ты не тонешь. Ты уже на поверхности. Открой глаза, чёрт тебя дери!       Приказной тон, пропитанный альфьей властностью, подействовал. Натаниэль судорожно вдохнул и распахнул покрасневшие от соли глаза. Взгляд у него был расфокусированный, безумный. — Я здесь, — Эндрю говорил четко, чеканя каждое слово, заставляя фокусироваться на своём голосе. — Я держу тебя. Но я не смогу затащить нас обоих, пока ты пытаешься меня задушить. — Не отпускай… — снова прошептал Натаниэль, но уже тише, осмысленнее. — Я не отпущу, пока тебя не схватят они, — Эндрю кивнул в сторону стражников, нависающих над ними. — Но для этого ты должен разжать руки. Сейчас же.       Натаниэль перевёл взгляд на деревянный борт шлюпки, потом снова на Эндрю. Страх боролся с логикой. Тепло чужого тела было единственным, что казалось безопасным в этом ледяном аду. — Руки, Натаниэль, — с нажимом повторил Эндрю, не разрывая зрительного контакта. Его голос стал тише, но твёрже стали. — Отцепись от меня. Дай мне вытащить тебя. Натаниэль всхлипнул, его пальцы на шее Эндрю дрогнули. — Ты обещаешь? В глазах Эндрю мелькнуло что-то странное — раздражение пополам с вынужденным терпением. — Я прыгнул за тобой с чёртового корабля. Думаешь, я сделал это, чтобы бросить тебя сейчас? Этот аргумент, холодный и логичный, наконец пробил пелену паники.       Натаниэль судорожно кивнул. Медленно, с невероятным усилием, он заставил свои окаменевшие пальцы разжаться. Как только хватка ослабла, Эндрю тут же перехватил его под мышки, рывком приподнимая над водой. — Тяните! — крикнул он страже.       Сильные руки подхватили Натаниэля за предплечья и одежду, выдергивая его из воды, как мокрую тряпичную куклу. Он перевалился через борт шлюпки, ударившись грудью о дерево, и рухнул на дно, жадно глотая воздух.       Следом за ним, подтягиваясь на руках, в лодку тяжело ввалился Эндрю. С него ручьями текла вода, мокрая рубашка облепила тело, но он даже не отряхнулся. Тяжело дыша, он откинул мокрые волосы с лица и первым делом бросил острый, проверяющий взгляд на сжавшийся на дне комок. Адреналин, бурливший в крови, переплавлялся в холодную, злую ярость. Эндрю не испытывал ни капли жалости к супругу — только глухое, тёмное раздражение. Какого чёрта тот вообще оказался на палубе? Как умудрился обойти охрану, ослушаться прямого приказа и покинуть каюту?       Всю дорогу обратно к кораблю Эндрю молчал. Он лишь сверлил тяжёлым взглядом Натаниэля, который, сгорбившись на дне шлюпки, сипел и пытался выкашлять, казалось, остатки лёгких вместе с солёной водой. Только понимание того, что разборки прямо сейчас приведут к худшему — или к истерике омеги, или к убийству, — удерживало его от пары неласковых слов в адрес нерадивого супруга.       Когда их подняли на борт, палуба гудела. Придворные зеваки, разбуженные шумом, высыпали из кают, жадно впитывая детали скандала. Эндрю, мокрый насквозь, с волосами, липнущими к лицу, грубовато, но надёжно придерживал Натаниэля за плечо, не давая тому рухнуть.       Его взгляд, острый как бритва, рыскал по толпе, игнорируя испуганные шепотки. Он искал Мэтта. Темнокожий гигант, которого обычно невозможно было не заметить, будто растворился в ночи.       Эндрю выхватил взглядом первого попавшегося стражника, который имел несчастье оказаться слишком близко. — Где глава караула? — бросил он, и голос его лязгнул металлом. Стражник вздрогнул, пытаясь вжаться в собственные доспехи, лишь бы стать незаметнее под этим испепеляющим взором короля. — Уплыл… — едва слышно пробормотал он, боясь поднять глаза. Эндрю замер. Воздух вокруг него, казалось, стал ледяным. — Куда? — спросил он тихо, но в этом шёпоте было столько концентрированной ненависти, что солдат побледнел. — За пираткой. В погоню.       Бросив это, стражник метнулся в сторону и мгновенно исчез в толпе, спасаясь от гнева монарха быстрее, чем крыса с тонущего корабля.       Толпа вдруг качнулась, пошла волнами. Ваймак тараном пробивался сквозь плотное кольцо зевак, без церемоний раскидывая локтями недовольную делегацию. Его тяжёлый взгляд мгновенно оценил обстановку: дрожащий, посиневший Натаниэль и мокрый, излучающий ледяную ярость Эндрю. Дэвид шагнул к ним, намереваясь перехватить омегу. — Отдай его мне, — бросил он коротко, протягивая руки. — Ему нужна помощь, а не твоя злость.       Он попытался аккуратно отстранить Натаниэля от монарха, но хватка Эндрю лишь усилилась. Его пальцы впились в плечо супруга так, словно он собирался оставить там синяки на память. Эндрю не отшатнулся, но всем корпусом подался вперёд, закрывая Натаниэля собой, как цепной пёс — кость. — Я сам, — процедил он сквозь зубы. — Не дури, — рыкнул Ваймак, теряя терпение. — Вы оба мокрые насквозь. Заболеете, если не переоденетесь прямо сейчас. Дай мне забрать его в лазарет. — Я сказал — нет, — отрезал Эндрю. В его глазах читалось чёткое предупреждение: попробуй отобрать — останешься без рук. — Я иду с ним.       Ваймак шумно выдохнул через нос, понимая, что спорить с ним сейчас — всё равно что говорить со стеной, и махнул рукой в сторону прохода. — Тогда шевелись. Быстро.       Они добрались до корабельного лазарета, оставляя за собой мокрые следы. Эбби уже ждала их. Женщина со светлыми русыми волосами и мягкими голубыми глазами выглядела обманчиво хрупкой. — Боже правый, — выдохнула она, мгновенно переключаясь в рабочий режим. — Сажай его сюда. Живо.       Эндрю, наконец, разжал руки, позволяя усадить Натаниэля на кушетку. Тот уже почти не реагировал на происходящее, глядя в одну точку; его трясло крупной дрожью. Эбби быстро осмотрела их, касаясь лба, прощупывая пульс. — Сильное переохлаждение и шок, — констатировала она деловитым тоном, раскладывая инструменты. — У Натаниэля рваная рана на шее, нужно шить. Неглубоко, но кровь нужно остановить.       Она потянулась к его воротнику, но тут же замерла, бросив короткий, выразительный взгляд на намокшую, прилипшую к телу одежду Натаниэля, а затем — на Эндрю, который стоял рядом, скрестив руки на груди.       Эбби ничего не сказала, но Ваймак всё понял без слов. Этикет и приличия были неумолимы: альфа, даже если она врач, не должна снимать одежду с омеги-консорта. Тем более когда рядом стоит его взвинченный муж-альфа, готовый убивать за любой косой взгляд. Ваймак резко развернулся к двери, выглядывая в коридор. Пусто. — Чёрт, — выругался он. — Все попрятались, как крысы. Он понимал, что искать слуг сейчас — терять драгоценное время. Нужен был кто-то, кого Эндрю подпустит к Натаниэлю и кто сможет позаботиться о нём прямо сейчас. — Я мигом, — бросил Ваймак и быстрым шагом вышел прочь. Вернулся он пугающе быстро. Не один.       Следом за ним, спотыкаясь и потирая красные полосы на запястьях от только что снятых кандалов, в лазарет влетел Жан. Его выдернули прямо из темницы — в помятой, грязной одежде, но сейчас это никого не волновало.       Увидев Натаниэля — бледного, с синими губами и кровью, размазанной по мокрой рубашке, — Жан забыл и о страхе, и о своём положении заключённого, и даже о присутствии короля. — なんてことだ! — выдохнул он и тут же бросился к кушетке, заслоняя собой омегу от остальных. Он закудахтал, как перепуганная наседка, его руки замелькали с невероятной скоростью. — Что они с тобой сделали? Ты же ледяной! — бормотал Жан, ловко расстегивая пуговицы мокрой рубашки Натаниэля, совершенно игнорируя тяжёлый взгляд Эндрю, сверливший его спину. — Держись, Натаниэль, сейчас, сейчас…       Жан действовал быстро и без тени смущения. Он стягивал мокрую, холодную ткань, тут же хватая сухие полотенца, которые подала Эбби, и начинал энергично, почти грубо растирать худые плечи и спину друга, пытаясь вернуть кровообращение. — Ты совсем замерз, идиот, — шипел он, и в его голосе мешались злость, облегчение и паника. — Куда тебя понесло? Зачем ты вышел из каюты? О чём ты только думал?       Натаниэль лишь слабо стучал зубами, позволяя Жану вертеть собой как тряпичной куклой, пока Эбби готовила иглу и нити, выжидая момент, чтобы заняться раной. Ваймак шагнул к монарху, понизив голос, чтобы не тревожить работающую Эбби. — Эндрю, уходи, — твёрдо произнёс он. — Ты сделал своё дело. Теперь дай работать нам. Тебе нужно переодеться, ты дрожишь. Если свалишься с лихорадкой ты — у нас будут проблемы похуже.       Эндрю даже не моргнул. Он стоял неподвижно, скрестив руки на груди, игнорируя мокрую рубашку, что липла к телу, и лужу воды, натекающую под его сапогами. Его взгляд был прикован к кушетке: он следил за каждым движением Жана, за каждым стежком иглы Эбби. — Я не уйду, — его голос звучал глухо, не терпя возражений. — Пока не закончат.       Ваймак хотел было поспорить, но, взглянув на лицо Эндрю, лишь покачал головой и отошёл. Он знал этот взгляд. Спорить сейчас было бесполезно. Эндрю сдвинулся с места только тогда, когда последний шов был наложен, рана обработана, а Жан укутал Натаниэля в сухое одеяло по самый подбородок. Лишь убедившись, что дыхание супруга стало ровнее, король резко развернулся и, не сказав ни слова, вышел из лазарета.

      Он уже сменил мокрую одежду на сухой камзол, но внутренний холод никуда не делся. Он стоял у иллюминатора, глядя в чернильную тьму, когда в дверь постучали.       На пороге появился Мэтт. Глава королевской стражи выглядел паршиво: плечи опущены, в глазах — вина и ожидание приговора. Он не стал оправдываться, просто встал по стойке смирно, ожидая гнева короля.       Эндрю медленно обернулся. В его взгляде не было ярости — там была ледяная, абсолютная пустота, которая пугала куда больше криков. — Мой король, — начал Мэтт, но Эндрю оборвал его жестом. — Я не хочу слышать, как это произошло, — тихо произнёс он. Каждое слово падало в тишину каюты, как тяжёлый камень. — Мне плевать на твои оправдания, Бойд. Меня интересует только результат. А результат таков: мой супруг едва не утонул, а заключённый был освобождён. Мэтт сглотнул, но выдержал взгляд. — Виновные будут наказаны, Ваше Величество. — Будут, — кивнул Эндрю, и его губы скривились в злой усмешке. — Те, кто стоял на посту у дверей Натаниэля. И те, кто охранял тюремный блок. Повесить их. Мэтт вздрогнул. Его глаза расширились. — Ваше Величество… Это сурово. Они упустили момент, но… — Они проспали врага на корабле, — перебил Эндрю, и голос его стал похож на треск ломающегося льда. — Они допустили, чтобы омега вышел из каюты, и позволили пиратке добраться до палубы. Повесить. На рассвете. Чтобы остальные запомнили, какова цена невнимательности. Мэтт открыл было рот, чтобы возразить, но осёкся под тяжёлым взглядом короля. — И ещё, — продолжил Эндрю, шагнув к нему. — С этой секунды ты и твой заместитель несёте личную ответственность за жизнь Натаниэля. Вы будете его тенью. Если с его головы упадёт хоть волос, если он чихнёт без вашего ведома — вы отправитесь следом за теми, кого повесят утром. Ты меня понял? Мэтт сжал челюсти, в его взгляде мелькнула боль за своих людей, но он понимал: спорить сейчас — значит подписать смертный приговор и себе. — Да, мой король. Он коротко поклонился и, тяжело выдохнув, вышел из каюты, оставляя за собой шлейф обречённости. Не успела дверь закрыться, как она снова отворилась. Ваймак вошёл без стука. Он выглядел уставшим, но собранным. — Эбби говорит, состояние стабильное, — сразу перешёл он к делу. — Шок, переохлаждение, но жить будет. Жан сидит с ним, не отходит ни на шаг. Эндрю лишь коротко кивнул, снова отворачиваясь к окну. — Я встретил Бойда в коридоре, — голос Ваймака стал тяжелее. — Он сказал мне о твоём приказе. Казнь, Эндрю? Серьёзно? — Они не справились, — равнодушно бросил Эндрю. — Это ошибка, и ты это знаешь, — Ваймак прошёл вглубь комнаты. — Повесить четверых человек? Ты сейчас ведёшь себя в точности как твой отец. Он тоже любил решать проблемы верёвкой и плахой. Ты хочешь стать таким же? Тираном, которого боятся, но ненавидят? Спина Эндрю напряглась. Упоминание отца всегда действовало на него как удар хлыстом, но он не обернулся. — Страх эффективен. — Страх порождает предателей, — парировал Ваймак. — Отмени приказ. Накажи их, выпори, лиши звания, посади в карцер. Но не убивай. Не начинай своё правление с крови своих же людей.       Эндрю молчал. Его молчание было красноречивее любого отказа. Он не собирался менять решение.       Ваймак понял, что обычные доводы не работают. Он подошёл ближе, почти вплотную к спине монарха. — У нас сделка, Эндрю, — произнёс он низким, давящим тоном. — Ты обещал прислушиваться ко мне. Я — твой советник, и я говорю тебе: это решение — дерьмо. Если ты нарушишь наше соглашение сейчас, из-за приступа гнева, то чего стоит твоё слово? В комнате повисла тишина. Эндрю медленно повернул голову. В его глазах плескалась такая густая, черная ненависть, что, казалось, она могла прожечь Ваймака насквозь. Он ненавидел, когда им манипулировали. Ненавидел, когда напоминали об обязанностях. Но он помнил о сделке. Ваймак выдержал этот взгляд, не отступив ни на сантиметр. — Подумай об этом, — бросил он напоследок и вышел, плотно закрыв за собой дверь. Эндрю остался один. Он смотрел вслед советнику, и его пальцы с такой силой сжались на подоконнике, что дерево жалобно хрустнуло.