Королевский венец

      Подъезжая к внутреннему двору, настроение делегации менялось буквально на глазах. Ещё несколько минут назад их переполняло восторженное разглядывание архитектуры, обсуждение необычных фасадов, причудливых крыш и ярких нарядов местных жителей. Но чем ближе они подбирались к цели, тем тише становились разговоры. Лица становились строже, в глазах читалось напряжение — словно каждый осознавал, что с этого момента любая ошибка может стоить слишком дорого.              Эндрю тяжело вздохнул. Смотреть по сторонам не хотелось. Впечатлений ему хватило на всю жизнь ещё вчера. К тому же, лёгкая тряска его "транспорта" только убаюкивала, не давая сосредоточиться. Ночь выдалась мучительно долгой. Тревога не отпускала, мысли метались, а проклятая птица упорно не выходила из головы. Сон так и не пришёл. В какой-то момент Эндрю просто сдался. К середине ночи, окончательно измотанный бессмысленным ворочанием, он отправился на поиски Ваймака. Нашёл его в соседнем крыле гостиницы — разбуженного, недовольного, с лицом человека, которого только что выдернули из самого сладкого сна. Лоб хмуро морщился, губы сжались в тонкую линию, а в глазах плескалось чистейшее раздражение. — Эндрю, ради всех святых, если тебя не убивают, то какого чёрта ты здесь? — Ваймак устало потёр лицо, явно из последних сил сдерживаясь, чтобы не наговорить лишнего. — Мне нужно с тобой поговорить. — Нет, Эндрю, тебе нужно идти спать. А мне — продолжать спать. Но, кажется, ты лишил меня этого права. — Он закатил глаза, раздражённо потёр переносицу и с тяжёлым вздохом выпрямился. — Так что давай покончим с этим побыстрее. — Я не просто так тебя разбудил. — Да мне плевать, что там случилось, — буркнул Ваймак, опуская руку. — Если ты скажешь, что Никки опять устроил истерику или Кевин достал тебя своими историческими сводками, я за себя не ручаюсь. Ты не представляешь, каких усилий мне стоило заснуть. — Внизу, во дворе, я видел, как двое наших сопровождающих выпустили почтовую птицу, — резко перебил его Эндрю.       Советник несколько секунд просто смотрел на него, затем закрыл глаза, глубоко вдохнул и очень медленно выдохнул, явно досчитав про себя до десяти. — И ты меня ради этого разбудил? Эндрю мрачно взглянул на него. — Они не выглядели, как обычные слуги. Осматривались, переговаривались, держались настороженно. Это выглядело подозрительно. Ваймак закрыл лицо ладонью и досчитал, кажется, ещё до десяти. — Ты считаешь, что я зря волнуюсь? — Я считаю, что ты параноик. Он устало вздохнул и, кажется, впервые за весь разговор попытался подключить здравый смысл. — У тебя два варианта. Либо это был рядовой доклад о состоянии делегации, либо действительно о нас пишут доносы и что-то планируют. — Ты же понимаешь, что второе звучит куда вероятнее? — Понимаю, — мрачно подтвердил Ваймак. — Но в любом случае не стоит поднимать тревогу. Он подался вперёд, понизив голос до хриплого шёпота. — Твои люди и так на нервах. Мы отобрали лучших гвардейцев, самых проверенных и неподкупных послов, каких только смогли найти. Корэй не позволит, чтобы что-то случилось на их территории, тем более во время переговоров. Весь мир трубит о завершении войны, и если они предпримут какую-либо диверсию сейчас, ничем хорошим для них это не обернётся. Император хоть и молод, но не настолько глуп, как его предшественник. Он раздражённо потер виски, силясь окончательно проснуться. — Если мы сейчас развернём делегацию, это ничем хорошим не обернётся. Причём в первую очередь для нас. Эндрю сжал зубы, но возразить было нечего. — И что прикажешь делать? — Ждать и наблюдать, — ответил Ваймак, зевнув. — Посмотрим, что они предпримут, когда мы прибудем. Советник грозно посмотрел на Эндрю. — Так что, будь добр, не изводи себя, не изводи меня и марш спать.       С этими словами он театрально развернулся и громко ступая удалился в свои покои, явно намекая, что разговор окончен.       Эндрю не стал спорить. Он как никто другой знал: если обращение Ваймака становится слишком неформальным, значит, лучше его послушать. И не лезть под горячую руку.       Тяжело вздохнув, Эндрю приоткрыл оконный занавес, ловя взглядом мелькающие за окном пейзажи. Неимоверно хотелось закурить. Мысли текли вяло, перескакивая с одной на другую. За очередным каменным забором показался дворец — большое, величественное строение, разделённое на множество секций. Каждая секция соединялась с другой изящными крытыми переходами, создавая замысловатый лабиринт из коридоров и галерей.       Фасад здания поражал своей пестротой. Глубокий алый оттенок стен контрастировал с зелёными и золотыми вставками, а многоуровневые крыши украшенные искусной резьбой, переливались на солнце оттенками тёмной черепицы. Балконы и перила, выкрашенные в насыщенный красный цвет, были украшены узорами в виде летящих черных воронов и нежных цветов сливы. Всё вокруг было слишком красочным. Паланкин наконец опустили на землю, и носильщики, едва слышно вздохнув, отступили, освобождая его путь.       Эндрю не торопился выходить. Слегка поморщившись, он поправил форменный сюртук, разглаживая ткань на груди и приводя в порядок отстроченный золотыми узорами воротник.       Встречающая делегация уже выстроилась во внутреннем дворе, ровными рядами занимая отведённые места. Высокие шёлковые флаги с парящими воронами развевались на лёгком ветру, а придворные, одетые в торжественные накидки с широкими рукавами, склонили головы в знак уважения. Вперед вышел статного вида мужчина в сопровождении нескольких слуг и солдат имперской гвардии в странного вида доспехах. Старик склонил голову в неглубоком поклоне. - Ваше величество, приветствую вас и ваших подданых, от лица императорской семьи прошу следуйте за мной. – в голосе старика чувствовалась власть, даже разговаривая с явным акцентом его сталь и вывереность в голосе никуда не пропала.       Помещение, куда их привели, отдалённо напоминало столовую залу в родовом поместье — высокие потолки, тишина, отблески полированного дерева на стенах. Но оно не было уютным все вокруг кричало о напускной важности, и дышало замершей гордостью империи Корей. На стенах тянулись панно, пожелтевшие от смога свечей. Центральную стену украшали четыре больших картины, выставленных в ряд, как главы одной и той же легенды. И над всем этим возвышался император Ичиро, восседая на троне будто часть декора, будто и сам был героем настенного эпоса.       Эндрю не сразу заметил панно — всё его внимание поглощала необходимость поддерживать выученное поведение, не оступиться, не показать раздражения. Но делегация Мелидора среагировала быстрее. Кто-то из сопровождающих едва слышно выдохнул: — …они даже не стесняются. — Это же не может быть всерьёз?.. — Четыре дня. Они держали форт всего четыре дня!       Слова были сказаны шёпотом, но раздражение в голосах прорывалось сквозь любые дипломатические приличия. Эндрю, уловив напряжение, медленно поднял глаза — и понял, о чём шла речь.       Четыре картины. Четыре «славные победы», как, вероятно, преподносили их сами к’орейцы. На первой — флаг Империи водружался над крепостью Лоранис. На второй — император Кенго, отец Ичиро, поднимает руку перед толпой, толкая речь для сотен армейцев. Третья — марш армий Корей, выстроенных в идеальном порядке на главной площади только что взятого порта, точно чеканка. Но всё внимание приковывала четвёртая.       Центр композиции. Сердце всего. Смерть.       Изображённая сцена не оставляла места для сомнений. Женщина в изодранной униформе, с растрёпанными волосами, сражалась до последнего вздоха. Узнаваемая даже в чужих рисунках маршал армии Мелидора — та, чьи подвиги когда-то шёпотом передавались в коридорах дворца, чьё имя нянька Би произносила с лёгкой дрожью в голосе, рассказывая, как она держала оборону, когда все думали, что уже конец.       Но здесь... здесь её изображали иначе. Лицо альфы искажено болью, руки раскинуты, живот пронзён штыком. Один из солдат Корей на переднем плане держит на острие окровавленный флаг Мелидора — точно трофей. Всё вокруг пропитано торжеством над павшей. Без чести. Без прощения. Художник словно смаковал детали: кровь, грязь, сломанный клинок у ног, открытая рана на боку, глаз, закатившийся вверх. — Господи, — выдохнул Кевин, невольно отступая на шаг. Он был бледен. — Они… они правда так это подают?       Ваймак молчал. Но Эндрю заметил, как тот незаметно сжал кулак, как напряглась линия челюсти. Он не выдал ни звука, не позволил ни одному слову сорваться с языка. Но его молчание резало сильнее любых выкриков. — В описях сказано, что она пропала без вести, — почти беззвучно, только для Ваймака, выдохнул он.       Кевин, стоявший слишком близко к отцу, резко обернулся, точно ища подтверждения, но тут же опустил глаза. Ваймак остановил его одним движением и кивнул — но слишком медленно, как будто в горле стоял камень. — Мы… не обсуждаем это, Ваше Величество, — наконец тихо произнёс он.       А в голове Эндрю снова зазвучал голос Би, та самая сказка перед сном: «Она держалась, пока солдаты не вышли из последней башни. Пока не закончилась еда. Пока даже вороны не стали прилетать. Она стояла насмерть».       И он верил. Потому что тогда он был маленьким, едва различал, что такое война. Но весь двор ходил в чёрном. Даже мать, в свои скудные минуты сознания, велела одеть траур. Кто-то из придворных тихо шептал, что она была героем. А теперь вот она — на картине, растоптанная, как насмешка.       Эндрю выпрямился. Подбородок приподнялся. Он больше не смотрел на панно. Что ж приветствие было окончено.

***

      Зал для переговоров был лишён показной торжественности предыдущего. Каменные стены, низкий потолок, грубые балки — всё говорило о том, что спектакль окончен. Император Корей больше не нуждался в декорациях: теперь началась настоящая игра.       Воздух был густым, вязким, словно его можно было резать ножом. Влага, стекающая по стенам, смешивалась с едким запахом ладана, что струился из бронзовых курильниц, оседая на коже, в горле, в лёгких. Холод сумерек сочился в зал сквозь щели, как яд. Свечи догорали медленно, отбрасывая длинные, дрожащие тени. Они ползли по лицам собравшихся, искажая черты, делая их масками. В каждом движении — двусмысленность, в каждом взгляде — угроза. Тени жили своей жизнью, и казалось, что за ними скрываются чужие глаза.              Переговоры шли часами. Изнуряли. Давили. Даже слуги, меняющие свечи, двигались медленнее с каждой минутой, как в вязком сне. Голоса переводчиков срывались в шёпот, а глаза — превращались в пустые, выжженные пустоты.       Слова были ядовиты. Они скользили по залу, как змеи: гладкие, холодные, с каплей скрытого яда. За каждым вежливым оборотом — камень. За каждым уточнением — западня. Это была не дипломатия. Это была охота.       Ичиро восседал за низким столом, окружённый приближёнными, но не проронил ни слова. Его лицо, неподвижное, словно высеченное из белого мрамора, не выдавало ни тени эмоций. Он не имел права говорить — не потому, что не хотел, а потому что не должен был. Пока Эндрю не коронован, он — не равный. От его имени выступал Цудзи — высокий, мертвенно-сухой старик с голосом, как растрескавшийся пергамент, и глазами, острыми, как нож. Каждое слово, сказанное им, падало в зал, как капля расплавленного свинца. И Эндрю чувствовал, как этот свинец скапливается у него в груди.       О морских путях пришлось торговаться, будто они никогда не обсуждались. Как будто прежние соглашения были только дымом. Эндрю сидел, сжав край стола так сильно, что дерево заскрипело. Улыбка на его лице держалась на последнем издыхании, хрупкая, как лёд над чёрной водой.       Он всматривался в лица напротив — в скользящий взгляд Цудзи, в нервные руки переводчика, в застывшую маску Ичиро — ища смысл там, где слова звучали слишком гладко, слишком лживо. — …границы северных рубежей остаются под вопросом, — произнёс Цудзи, как будто вырывая фразу из рассохшегося свитка. — Корэй не примет карт, в которых линии текут, как реки. Эндрю сжал челюсти, его взгляд метнулся к Ваймаку. Тот едва заметно кивнул, но в его глазах было напряжение — острое, как лезвие. — Вы трижды меняли карты за сутки, — отрезал Ваймак, его голос был сух, как хлыст. — Это не переговоры. Это издевательство. Цудзи склонил голову, но в его движении мелькнула тень насмешки... — …сроки отвода войск — семь дней? — бросил командующий войсками Милдора, запнувшись, будто боялся самих слов. — Это вызовет хаос на перевалах. Две недели — минимум. — Контроль над перевалом остаётся под вопросом, — внезапно ответил Цудзи, его голос был холодным, как эхо давно забытого спора. — Корэй не уступит. Без гарантий — ни шага назад.       Эндрю почувствовал, как его челюсть заныла от напряжения. Он знал, что это не переговоры, а игра на истощение, где каждый пункт — новый узел на удавке... — …ограничения на экспорт зерна неприемлемы, — донеслась ещё одна фраза. — Корэй не будет голодать ради ваших гарнизонов. Ваймак сжал кулак. Эндрю сделал вдох, но воздух был густой, как смола... — ...Что до оставшихся пунктов договора, — произнёс Цудзи, его голос стал тише, но от этого ещё более зловещим, — Корэй признаёт право Мелидора на южный морской путь, но настаивает на полной отмене торговых пошлин на три года и запрете на усиление гарнизонов в бывшей столице, ныне называемой Дранкельхольм.       Эндрю замер, его сердце сжалось, как в тисках. Дранкельхольм — некогда Кураго, блистательная столица империи, чьи шпили возвышались над великим лесом, чьи стены видели коронации и триумфы. Десять лет назад Мелидор вырвал её из рук Корэй в кровопролитной войне, оставив за собой руины дворцов и пепел храмов. Теперь Дранкельхольм был их, но каждый камень этой земли всё ещё дышал памятью Кураго, и Корэй никогда не забывала этой потери. Упоминание города было не просто пунктом договора — это был вызов, брошенный в лицо. — Мелидор не усиливал гарнизоны, — рявкнул Ваймак, его голос дрожал от едва сдерживаемой ярости. — Дранкельхольм — наша территория, и ваши обвинения — провокация. Цудзи склонил голову, но его глаза блеснули, как лезвие в темноте. — Корэй требует гарантий, что Дранкельхольм не станет плацдармом для новых войн, — произнёс он, его слова были медленными, как яд, растекающийся по венам. — Кураго… простите, Дранкельхольм, слишком дорог для империи, чтобы оставить его без внимания. Эндрю сложил руки на груди, не давая себе сорваться. — Мелидор подпишет договор, — произнёс он. — Но только если император лично отдаст приказ вывести все военные корабли из акватории Южного моря и откажется от любых претензий на Дранкельхольм и прилегающие территории. Это не обсуждается. Кураго умер десять лет назад. Дранкельхольм — наш. Цудзи медлил. Взгляд скользнул к Ичиро. Император слегка кивнул. Но это движение было не жестом уступки — это было предупреждение. — Приказ будет отдан. Дранкельхольм остаётся за вами, — произнёс Цудзи. Ваймак нахмурился, его рука дрогнула, как будто он хотел вцепиться в стол. Слишком легко. Слишком быстро. Эндрю почувствовал холод между лопаток. Где-то там, в этом согласии, крылась ловушка. — Мы благодарны, — произнёс он, и его голос прозвучал, как удар гробовой доски. Переводчик кашлянул, переводя ответ, и в зале повисла тишина, такая тяжёлая, что она могла сломать кости.       Свечи догорали, их свет становился тусклее, а тени — гуще, как будто сам зал погружался в бездну. Переводчики, измождённые часами споров, говорили всё тише, их голоса дрожали от усталости. Цудзи вынул из рукава свиток и передал его слуге. Бумага развернулась на столе с шелестом, похожим на шипение змеи, готовой ужалить. — Что до союза, — произнёс Цудзи, его голос был едва слышен, но от этого ещё более зловещим, — император выражает одобрение заключению брака между монархом Мелидора и сыном посла Натана. Церемония состоится завтра. Здесь перечень даров, которые жених просил для себя. Империя уже собрала всё необходимое, чтобы избавить Мелидор от хлопот.       Эндрю откинулся в кресле, его взгляд стал тяжелее свинца. Он посмотрел на Ваймака, затем на свиток, где алели печати. — Избавить меня от хлопот? — его голос был тихим, но в нём звенела угроза, от которой переводчик вздрогнул и пролил чернила на пергамент. Цудзи склонил голову, но в его движении не было покорности, только холодный расчёт. — Мы просим прощения, если это было воспринято как оскорбление, — произнёс он, но его тон был пустым, как выжженная пустыня. — Это жест вежливости.       Эндрю медленно потянулся к свитку, его пальцы пробежались по строкам, но он не видел слов. Его жених, сам выбрал свои подарки. Сам их приготовил. Сам себе их подарил. Это была не вежливость, а пощёчина, замаскированная под ритуал. Он знал, что время поджимает, что война должна закончиться союзом, но это знание не смягчало боли уязвленного эго. — Согласно традициям Мелидора, — проговорил он, его голос был медленным, как яд, растекающийся по венам, — подарок собирается моей рукой. И вручается лично. Это не жест. Это честь.       Ичиро, молчавший весь вечер, наконец повернул голову — не к Эндрю, но достаточно близко, чтобы тот заметил холодный блеск его глаз, как лезвие, мелькнувшее в темноте. Это был первый раз, когда император посмотрел в его сторону, и от этого взгляда по спине пробежал мороз, как от дыхания смерти. Цудзи склонился вперёд: — Император выражает сожаление и предлагает при встрече вручить подарок лично. От имени Мелидора.       Эндрю лишь скривился, его губы дрогнули, но он проглотил слова, которые рвались наружу. Ваймак кашлянул, перехватывая нить разговора, прежде чем король скажет что-то непоправимое. — Последний вопрос, — произнёс Ваймак, его голос был натянут, как струна, готовая лопнуть, — касается брачной ночи. Мы получили уведомление, что консуммация должна состояться на территории Корэй. Мелидор требует переноса — до окончания коронации и всех торжеств. Это должно произойти на нашей земле.       Обсуждение растянулось на вечность, дольше, чем споры о Дранкельхольме или границах. Цудзи говорил медленно, взвешивая каждую фразу, как яд, который нужно дозировать. Ваймак отвечал резче, его пальцы барабанили по столу, выдавая нетерпение. — …они хотят гарантий, что союз будет признан немедленно, — пробормотал переводчик, опустив глаза, — чтобы он обрёл законный статус на территории империи. — …без этого брак не имеет силы, — донеслась ещё одна фраза, как холодный ветер, ворвавшийся в зал.       Эндрю стиснул зубы так, что челюсть заныла. В зале повисла тишина, вязкая, как чёрная смола, в которой тонули все звуки, кроме стука дождя и тяжёлого дыхания переводчиков. Он смотрел перед собой, будто пытаясь прожечь взглядом стены. — Передайте, — наконец выдохнул он, его голос был хриплым, как будто слова выдирались из горла, — что Мелидор уважает чужие обычаи. Но свою честь сдавать не намерен. Консуммация состоится после коронации. На нашей земле.       Ичиро не ответил. Но его взгляд — острый, как лезвие — остался на Эндрю. И этот взгляд был страшнее любых слов.       За окнами усилился дождь. Ладан тлел. А тишина, опустившаяся на зал, была такой тяжёлой, что казалось — стены сдвинулись ближе.

***

      Напряжение, витавшее во дворе с самого прибытия делегации, не почувствовал бы разве что слепой, глухой и немой. Привычный, размеренный ритм работы, выверенный годами, вдруг дал сбой: слуги заметно оживились, забегали, как муравьи перед дождём. Даже Жан — всегда спокойный, собранный, уверенный в себе — с тех пор как получил новую должность, не находил себе места. Он суетился, в который уже раз проверяя то церемониальные одежды, то аккуратно уложенные сундуки с вещами Натаниэля.       Натаниэль сидел у окна, поджав ноги под себя, и рассеянно следил, как над внутренним двором гарема сгущаются вечерние сумерки. Холод пробирался сквозь тонкое спальное кимоно, оставляя на коже бледную россыпь мурашек, но он не двигался. Небо было мутным, а ветер приносил с собой чуть уловимый запах ладанки, которую жгли в соседнем крыле.       Завтра он станет супругом. Завтра он покинет эти комнаты — навсегда. И всё, что чувствовал сейчас Натаниель, — странную, отрешённую пустоту. Ни страха, ни трепета, ни волнения. Он просто был. Как факт. Как вещь, которую завтра переложат из одной шкатулки в другую.       Во дворце гудело, как в растревоженном улье. Слуги шептались то в коридорах, то в нишах между занавесками, передавая друг другу обрывки разговоров, услышанных за закрытыми дверями зала переговоров. — Говорят, король Мелидора одним взглядом заставил переводчика заикаться! — А я слышала, он и не говорил вовсе — только смотрел. И все понимали! — Он молчал, а у нашего министра руки затряслись, как у мальчишки… — Да он же убил собственного отца, чтобы взойти на трон... — Прямо в тронном зале! — Нет, на охоте. Или… это был не он, а тот страшный великан с сединой, что всегда за его спиной. Видели? советник, кажется… или как его там…       Натаниель слушал эти разговоры так же отстранённо, как наблюдал за медленным движением туч за окном. В груди у него не было тревоги — лишь глухая, вязкая тишина. Завтра всё изменится. Но что именно — он до конца так и не понимал.       Жан не разговаривал с ним, но подходил ближе чаще, чем обычно. То невзначай поправлял подушку, которая и так лежала идеально ровно, то осторожно убирал выбившуюся прядь из уже уложенных волос, то в тридцатый раз переставлял чашку с чаем, оставленную на подносе ещё до отбоя. Каждый раз, приближаясь, он на мгновение задерживал взгляд на лице Натаниэля — будто искал в нём ответ, пытался понять, что происходит за этой отрешённой, безмолвной маской.       Когда тёплая ладонь в очередной раз скользнула к плечу — разгладить несуществующую складку на ткани, Натаниель, не сдержавшись, вздохнул и медленно повернулся к нему. — Думаю, на новом месте мне не понадобятся слуги. За последний час вы успели выполнить обязанности как минимум пятерых, — тихо усмехнулся он. — Мне в радость служить вам, — поспешно ответил Жан, в голосе звучало беспокойство, и он тут же сделал шаг назад, словно испугавшись собственной назойливости.       Натаниэль проводил его взглядом — непонимающе, настороженно. Темная, съёжившаяся у стены фигура казалась ему чужой. Такой сдержанный, покорный, словно переставший быть самим собой… Этот новый Жан больше напоминал тех самых теневых слуг, которых император приставил к нему сразу после принятого решения.       С того самого дня, как дошло распоряжение об отправке, Жан изменился. Не было ни живых эмоций, ни привычного ворчания, ни даже раздражения, с которым он обычно глядел на вечно суетящихся слуг гарема. Его как будто подменили. И от этого было тревожно. — Жан, — позвал Натаниэль негромко, когда тишина вновь вернулась в комнату. — Пожалуйста… хватит так себя вести.       Тот обернулся не сразу. Стоял у края ширмы, будто ожидая распоряжения, но не осмеливался подойти ближе. — Я не понимаю, о чём вы, — отозвался он с натянутой вежливостью. — Вы прекрасно всё понимаете, — тихо сказал Натаниэль, — вы избегаете смотреть на меня, не говорите со мной как раньше. Словно я стал другим… а ведь нет. Я всё тот же. Жан сжал губы, будто хотел что-то возразить, но промолчал. — Прошу вас, — продолжил Натаниэль, — ведите себя со мной так же, как и раньше. Без этих ненужных церемоний. Я… мне это нужно. Жан медленно покачал головой. Его голос, когда он наконец заговорил, был почти шёпотом: — Я не могу, — выдохнул Жан. — Вы будущий супруг короля Мелидора. А я… я лишь сын разорённого маркиза, которого отдали в подарок, ещё когда он едва умел читать. Я обязан подчиняться. Вы — надо мной. Даже если сами этого не хотите. — Не хочу, — перебил Натаниель. Он встал со своего места у окна, подошёл ближе, так, чтобы Жан был вынужден встретиться с ним взглядом. — Я не чувствую себя ни принцем, ни супругом короля. Не чувствую себя даже свободным человеком. Всё, что я ощущаю — это… это та же комнатка. Просто цепь стала длиннее. Жан застыл, не отводя глаз. Его лицо дрогнуло. — Прошу вас перестаньте.. — Я всё ещё тот мальчик, — продолжил Натаниэль чуть тише, — из отцовского дома. Из той маленькой комнаты, где стены были ближе, чем небо. Я хорошо говорю на их языке. Я понимаю их этикет, я читал протоколы. Но мне все так же страшно. Ты жил в Мелидоре, ты знаешь их мир. Мне нужен кто-то, кому я могу верить. Не слуга. Друг. Жан колебался. Лицо его было напряжено, словно он боролся с чем-то внутри. — Я не достоин… — Я не прошу достоинства. Я прошу честности, — перебил его Натаниэль. — И немного доверия. Я не справлюсь в одиночку. Жан медленно кивнул, не поднимая глаз. — Я… постараюсь. Только… если вы действительно не будете называть меня слугой. — Добавил он уже больше походя на самого себя. — Спасибо, — слабо улыбнулся Натаниэль.       В этот момент снаружи раздался громкий раскат грома — глухой, будто небо треснуло пополам. Словно по команде, из-под кушетки метнулась тень — испуганная кошка выскочила в окно, едва не сбив чашку. Натаниэль отшатнулся, Жан резко обернулся. — Это котенок, — пробормотал он. Животное с поджатой передней лапкой, всё ещё заметно прихрамывающее после травмы, юркнуло через порог и почти мгновенно исчезло в темнеющем саду. — Он быстрее, чем кажется, — добавил Жан. — нужно найти его до отбоя.

***

      Натаниэль бродил по саду. Ветер то бушевал, то замирал, оставляя после себя только шелест мокрых листьев. После того как Жан ушёл на поиски котёнка, прошло не меньше двух часов. Устав ждать, Ниэль решил, что помощь будет как нельзя кстати. Даже дождь, казалось, утих — лишь редкие капли всё ещё падали с ветвей, скользя по камню и траве, будто слёзы.       Он обошёл все знакомые тропинки, но кота нигде не было. Казалось, что сады тянулись бесконечно — мрачные, дышащие влагой, затянутые туманом. Темнота сгущалась, давила. Скользкие гёта то и дело соскальзывали с ног, в лодыжках пульсировала тупая боль. Ниэль уже всерьёз подумывал повернуть назад, когда впереди замелькали отсветы фонарей.       Он вышел на открытое пространство и вдруг понял, где оказался — неподалёку от главного здания императорского двора. Его охватил холод изнутри. Он зашёл слишком далеко, миновал весь гарем, пересёк почти весь двор. В груди сжалось — если его поймают здесь, одному и без сопровождения, будет неприятно.       Он уже хотел повернуть обратно, когда взгляд его зацепился за тонкую чёрную фигуру, сидящую на кованых перилах лестницы. Жёлтые глаза настороженно блеснули в темноте, уши дёрнулись. — Ты… — прошептал Ниэль, — нашёлся.       Крошечное создание сидело спокойно, будто не заметило его. Но прежде чем он успел сделать шаг, его взгляд зацепился за фигуру у дерева. В тусклом свете фонарей человек казался почти призраком — плечистый, в тёмной одежде. Он стоял боком, сосредоточенно метая ножи в ствол. Один за другим, точно и быстро, будто в ритуале. Ниэль замер и отступил в тень, спрятавшись за кустами.       Мужчина молчал, только клинки звенели, вонзаясь в кору. Казался погружённым в мысли. Лицо его Ниэль не видел, но что-то в этом молчаливом сосредоточии пугало и завораживало.       «Не стражник», — пронеслось в голове. — «Слишком хорошо одет. Да и не стали бы селить простого воина в таких апартаментах. Может, советник?.. Нет. Слишком молодой. Может, брат короля?.. Или наследник?»       Он прижался к ветвям, затаив дыхание. Кот вдруг сорвался с места. Молнией скользнул по траве, мягко, бесшумно — и рванул прямо к Ниэлю, словно только что заметил его.                     Маленькое, хрупкое тельце юркнуло из тьмы и прижалось к его ногам, тонкий хвост обвился вокруг щиколотки. Ниэль в испуге нагнулся, чтобы схватить его — но было уже поздно.       Клинок со свистом пронёсся в воздухе и вонзился в землю всего в шаге от лап кота. Тот отскочил в сторону, шипя, а Эндрю, уже готовый метнуть следующий, вдруг замер. Он уловил краем глаза движение — вспышка цвета на фоне тьмы. Ярко-рыжий отблеск среди мокрых кустов. Что-то живое. Кто-то.       Эндрю мгновенно обернулся. Быстрым шагом, почти прыжком, оказался возле кустов и — прежде чем Ниэль успел отпрянуть — схватил его за одежду. Движение было выверенным, бесшумным, почти хищным. Резко. С силой. Лезвие охотничьего ножа упёрлось в горло — не прорезая кожу, но давя. Ниэль вздрогнул, коротко вдохнул — и замер. Даже не дышал. Он боялся пошевелиться. Боялся, что если дрогнет — лезвие пойдёт глубже. — Кто ты такой?! — прошипел мужчина. Голос глухой, но резкий, как удар. — Что ты здесь делаешь?! Кто тебя прислал?! Ты шпион?! Зачем следил за мной?!       Он говорил быстро, коротко, будто сдерживал злость. Слова срывались — обжигающе, требовательно, с накатом. Ниэль даже не сразу понял, что тот говорит с ним по-милдорски. Слова будто терялись в грохоте паники, что бился в голове. Он ответил по-имперски — рефлекторно, без контроля: — Я… нет, вы не поняли… я просто искал кота… — Что?! — вспыхнул тот. — Повтори! — Пожалуйста… я… я ничего не делал! — Ниэль попытался заговорить по-милдорски, но язык путался. Голос сорвался. Он дрожал. Нож прижался сильнее. Ниэль почувствовал холод металла под кожей. Он снова замолчал. Плечи сжались, тело напряглось до предела — не столько от боли, сколько от ужаса. Он чувствовал, как слипшиеся от пота волосы касаются шеи. Как прерывисто дышит мужчина напротив. Тот перегнулся ближе. Глаза в упор. Голос чуть тише, но острее: — На милдорском, чёрт тебя дери. Кто. Ты. Такой?       Он злился. Но… там было ещё что-то. Сомнение.       Ниэль не решался ответить. Он не знал, что ответить. Холод и угроза в глазах напротив давили сильнее, чем лезвие. Лихорадочно соображающий мозг не мог ухватиться ни за что. Эндрю, видя, что его слова не доходят до незнакомца, всё больше впадал в ярость. Лезвие с каждой секундой сильнее впивалось в кожу. Взгляд пылал: теперь он не просто защищал себя — ярость, что копилась в нем целый день, нашла выход. Но в следующий миг всё перевернулось.       Кот, тот самый, ради которого Ниэль и забрёл сюда, вдруг вновь выскочил из темноты. Молнией метнулся вперёд — и с яростью, неожиданной для такого крошечного существа, вцепился Эндрю в руку. Лапа с когтями царапнула кожу, зубы сомкнулись на запястье. — Чёрт! — Эндрю резко дёрнулся, от неожиданности выронив клинок. Тот с глухим звуком упал в мокрую траву.       Кот тут же отскочил и, прижав уши, затаился в тени. Но этого хватило. Натиск немного ослаб — и Ниэль, наконец, начал приходить в себя. Он перевёл взгляд на лицо мужчины перед ним… и вдруг понял, что к нему всё это время обращались на милдорском. Не на имперском. На грубом, резком, чужом языке, который он знал, но не сразу узнал в потоке ярости. — Я… я не шпион… — выдохнул он хрипло, на правильном языке. — Не хотел подслушивать. Клянусь.       Эндрю затаился, всматриваясь в него. Он уже не угрожал ножом — но рука всё ещё крепко держала за ворот. Настороженность никуда не делась. Зато появился холодный расчёт. Быстро, без колебаний, он начал ощупывать Ниэля — грудь, пояс, рукава, горло, подол. Искал клинок, ядовитую иглу, шелковую верёвку — что угодно, что могло бы объяснить его появление или представлять угрозу.       Натаниэль застыл. Тело горело от смущения. Ему никогда не приходилось бывать в подобных ситуациях. Его унижало это молчаливое, грубое обыскание, с каждым касанием кровь всё сильнее приливала к лицу. Он не выдержал. Собрал все силы в одном движении и резко оттолкнул мужчину от себя.       Эндрю пошатнулся. Он не ожидал сопротивления — незнакомец до этого был как статуя, безвольно подчиняясь. Руки его разжались, и Ниэль наконец оказался свободен. Он отступил на шаг, тяжело дыша, стараясь не смотреть на того, кто только что прижимал его к дереву.       Они оба молчали. Кот, как тень, вернулся к ногам Ниэля и жалобно мяукнул.       Эндрю шумно выдохнул, сердце ещё колотилось, как испуганная птица в клетке. Он перевёл взгляд на своего пленника, и в напряжённой тишине начал его разглядывать внимательнее. Лицо — слишком мягкое, кожа светлая, черты тонкие, волосы — густые, ярко-рыжие, почти медные под лунным светом. Ни следа черных прямых волос, ни характерных узких глаз. Явно не подданый империи. Он нахмурился. Кто этот мальчишка? — Ты не похож на здешних, — хрипло бросил он, голос стал тише, но не менее угрожающе. — Не солдат. Не слуга. Назовись. Ниэль, всё ещё тяжело дыша, медленно поднял взгляд. — Я… я не шпион, если вы это думаете, — проговорил он, стараясь, чтобы голос не дрожал. — Я… я просто искал кота. Своего кота. Он убежал, я… я следил за ним, а потом увидел вас… — Следил за мной? — Эндрю навалился чуть ближе, вновь сжав пальцами его плечо. — Значит, ты всё-таки за мной наблюдал. — Нет! — Ниэль в отчаянии покачал головой. — Нет, я не знаю, кто вы. Я даже не знал, что здесь кто-то есть… Я думал, это просто стража или… Я не знаю, кто вы.       Эндрю молчал. Дыхание его стало ровнее, но внутри всё ещё горел настороженный гнев. Он перевёл взгляд на кота, который теперь сидел рядом, раздувшись от важности, и, казалось, презрительно смотрел на него снизу вверх. — Это всё кот? — с недоверием спросил он. — Из-за него ты пробрался в императорский сад, в такую ночь? —Из-за него, — чуть тише подтвердил Ниэль, поднимая подбородок. — Я должен был его найти. Молчание. Эндрю выпрямился, тяжело вздохнув. Его взгляд оставался жёстким, но хватка ослабла. — Ты всё ещё не сказал, кто ты. И как забрался во дворец. Ниэль колебался. Наконец, тихо проговорил: — Мой отец — посол. Живу в гареме. — сухо ответил он.       Эндрю вгляделся в него с новой силой. В груди зашевелилось смутное беспокойство. Пазлы встали на свои места и внезапная догадка вдруг осенила его. Он шагнул назад, всё ещё не сводя с него глаз. — Кот, это подарок? — процедил он. — Да, — тихо с недоверием ответил Ниэль, и кот, будто в поддержку, потерся о его ногу.       Эндрю смотрел на рыжеволосого юношу, и в голове медленно складывались обрывки мозаики. Его взгляд задержался на лице незнакомца: черты тонкие, почти хрупкие, кожа слишком светлая для местных. Имперский акцент — чёткий, как у человека, прожившего не один год в этой стране. И котёнок. Котёнок.       В списке даров, переданных его жениху от имени императора, значился котёнок — чёрный, с белыми отметинами. Странный, почти детский подарок — не жест дипломатии, а что-то личное, сокровенное. Тогда он отмахнулся от этой детали. Теперь… сердце сжалось, будто от удара.       Сын посла. Родился в Империи. Говорит на обоих языках. Не воин, не слуга. Не похож ни на кого, кого Эндрю знал. Но в его присутствии было что-то — щемящее, тревожное. И что-то, чего Эндрю не хотел признавать. Жених. Юноша, выбранный для него императором Корей.       Эндрю опустил взгляд, пытаясь унять бурю внутри. Выдохнул, словно всплыв из глубины. В груди разливалось тепло, которому он не давал укорениться. Облегчение, лёгкое, почти болезненное: юноша. Не женщина. Ему не придётся притворяться. Он сможет быть рядом с тем, кто… да, кто притягивает. Хотя бы внешне.       Губы Эндрю дёрнулись, но он подавил намёк на улыбку. Лицо осталось холодным, непроницаемым. Он не мог расслабиться.       Тем временем Натаниэль, осторожно косясь на него, сделал едва заметный шаг назад. Затем ещё один. Шаг за шагом он пытался раствориться в ночи, в мокрой траве, в тумане, будто медленные движения могли стереть его из виду. Но Эндрю резко вскинул голову и бросил: — Не вздумай.       Голос был низким, напряжённым. Не крик, а команда. В нём ещё звенела злость, но теперь сквозь неё проступало что-то новое — сдержанная растерянность. Натаниэль замер, не поднимая глаз. Котёнок прижался к его ноге, тонким хвостом обвивая щиколотку, слабая лапка дрожала от сырости. Ветер налетел на сад, взметнув капли с листьев, и в этой тишине оба застыли.       Эндрю смотрел на него, как на загадку, брошенную судьбой у его порога. Непрошеную, нежданную, но… не совсем чужую. Он не знал, как к нему относиться.