Операция на душе

Искушала одна картина: он был здесь. Я представлял, как он спит на этих простынях, как проводит свободное время. Мог ли он уйти совсем? Или его глаза всё ещё наблюдали? Возможно эта идея и заставляла действовать более несдержанно, показывая всю грязь. Слёзы, ничтожные, как я сам, текли. Не от боли, нет. От понимания. Насколько ничтожен, чтобы довольствоваться лишь его прошлым и запахом на кровати. Но в этом и заключалась суть. Форма Надежды, которая требовала отдачи. Напряжение. Оно сдавливало грудь, пульсировало в висках. Тело, что давно перестало повиноваться, требовало. Буду считать, что самый подходящий момент назвать себя мазохистом. Нет причин оправдываться. Руки сами по себе скользнули к бёдрам, открывая пах. Рука — моя, непослушная. Она не повиновалась мне, нет... Он наблюдает. Жёлтые круги перед глазами, не могу оторваться смотря в одну точку. Приятно. Не ответ на моё удовольствие, а на его присутствие, на надежду. Это не обычное удовольствие, о котором принято думать. Это отголосок его присутствия. Реакция на запах, приказы, на то, как он проявляет Надежду над мусором. Вот чем это было. Рука скользила. Каждое касание не моё. Его Надежда проникает в меня, проявляется во мне, ничтожестве. Надежда. Моя Надежда. Она скапливалась. И сейчас проявлялась в виде грязи. Через ничтожность прорастает истинный свет. Я потакаю Хаджиме-куну, моей Надежде, воплотившейся здесь. Я – мусор. И этот мусор, даже в своей одной из самых грязных форм, используется. Используется для его славы, величия. Это доказательство того, что я ещё жив. Испытываю чувства. Не сломался внутри. Способен на что-то, даже если это пошлое, в привычном понимании желания. Он увидит. Увидит мою преданность, готовность пасть ради его величия. Он поймёт. Ещё один толчок. Мой мир готов рухнуть, чтобы возродить Надежду в абсолютном миге. Глухой стон, всхлип сорвался с губ. Именно в тот момент... тихий скрип двери. Холод. Прошёл по коже. Я замер. Застыл. Рука, что двигалась мгновение назад, опустилась. Неуклюже замерла в воздухе. Помимо запаха простыней, который чувствовался превосходно, ощущалось другое. Присутствие. Наблюдающее. Мои глаза закрыты, прикрыты повязкой. И всё же... Я чувствовал его взгляд. Надежду. Тогда появился он – невыносимый стыд. Накрыл. Мои брюки, приспущенные, открывали его. Мою ничтожную плоть. Мою наготу. Он поймал меня. Видел таким... грязным, мерзким. И как я только умудрился предстать в таком виде перед сияющей Надеждой? Ах, конечно... в этом и заключалось моё желание. Мне хотелось, чтоб он, Надежда, обратил внимание на мои попытки служения. Заметил, насколько глубоко готов пасть, как сильно ищу очищение через отчаяние, через грязь. Не хотел я сломаться окончательно, превратиться во что-то пустое. Нет. Я обязан остаться инструментом. Паника. Она захлестнула меня. Руки дрожали, не слушались. Я нащупал часть одеяла, что опять же, пропитана его запахом. А может от стресса или чего другого, стал воспринимать ароматы более обострённо. Попытался натянуть на себя ту ткань, скрывая свою ничтожность. Одновременно мои неуклюжие пальцы, отчаянно пытались натянуть нижнее бельё, затем брюки. Безуспешно. Всё запуталось. И подчеркнуло мою беспомощность, мою неспособность контролировать даже свои же желания. Каждый шорох, исходивший от меня, казался в несколько раз громче, чем обычно. Мне хотелось исчезнуть. Не ощущать его присутствия. Так почему же я так сильно хотел его ранее увидеть..? — Нагито, ты ведь знаешь, я никуда не уходил. Каждое моё нелепое движение, вздох, касание простыней и себя – он наблюдал. Его шаги. Медленные. Воздух, казалось, начнёт душить. Он ровно дышал, а после – жар от него стал настолько ощутим, что проецировался на моей коже. Его присутствие давило со всех сторон. Моё мелкое желание, что заставляло двигаться, вскрыто. Акт ничтожной свободы обратился против меня самого. Он, моя Надежда, видит мою гниль и жалость в каждом движении. — Ты думал, что сможешь получить что-то от меня… без моего ведома? Или что это тайное служение? Вот только ты мне служишь. Открыто. И ты пытался украсть моё удовольствие. — Извини… Я настолько ничтожен, что позволил себе подобное. Он видит мою грязь, мою слабость. Считает, что я оправдываюсь, не понимая истинной Надежды. Но в этом вся моя суть! Он хочет сломить меня. И это единственный путь, что заслуживает мусор. Он прав. Я смогу доказать, что сильнее его презрения и моей собственной ничтожности. — Ты пытался меня обмануть: не упрёк, скорее гнев. — Ты не ответил на мой вопрос, Комаэда. Я не успел сформулировать малейшее оправдание, как он продолжил. Его пальцы легли на мою щёку, сдавливая. Сухой кончик, затем подушечки, касались подбородка. Его взгляд, прикованный к повязке, давил, будто знал обо всем. Хотя эта догадка, в ней не сомневался. Он опустился ниже. Его ладонь легла на мою шею, в самое чувствительное место. Пальцы скользнули вниз, по ключицам, коснулись рёбер. Я хотел прикрыть рот рукой, и сделал бы это, если бы он не прижал мои запястья. Вся моя концентрация сосредоточилась на этой руке. Она двигалась дальше, уверенно, неумолимо, прямиком туда, где моя ничтожность ощущалась сильнее всего. Я ждал, чтобы его прикосновение нашло то место, которое до этого было только моим. И он нашёл. — Извини, Х-хаджиме-кун… Я настолько грязный, бесполезный… – Наружу вырывались мои мерзкие стоны. — Твои извинения, Комаэда? Они ничего не стоят. Пустые слова. Ты просто привык их повторять, чтобы оправдать свою слабость… Я даже не знаю, как с тобой поступить. … Он задумался, и я слышал эти ненавистные сомнения. — Я прикажу тебе. И ты будешь это делать. То, чего ты так желаешь. Но не для себя, для меня. И ты будешь умолять меня, чтобы я позволил тебе. Ты не посмеешь, пока я не разрешу. Это и будет надежда, Нагито. Моя Надежда. — К-как скажешь, Хаджиме-кун… – Я почти сломался, голос дрожал, становясь хриплым шёпотом. Теперь никаких сомнений. Полная капитуляция. Его Надежда. Она была всем. Это не наказание – я понял это без слов, без жестов Хаджиме. Я должен был передать ему всё: тело, реакции, желания. Всё теперь принадлежало ему. И навсегда. Интуиция подсказывала, что Хаджиме не позволит мне проявлять даже малейшие попытки независимости. Это пытка. О, безжалостная, изнуряющая. Желание давило, не находя выхода. И одновременно – какой ничтожный парадокс! – удовольствие. Я не заслуживал его. Нисколько. Моя ничтожность должна была гнить в одиночестве. Но нет же, Хаджиме проявляет доброту. Я готов. Готов унижаться столько, сколько потребуется. Сколько ему нужно. Это моё единственное предназначение, цель, смысл. Сейчас он не боролся с собой, а вместо – пытался взять на себя всю ответственность. И в этом я видел истинную Надежду. Точнее, её часть. Его рука двинулась. Не резко. Нежно? Нет. Плавное, уверенное движение. Его ладонь давила на мой член. Мне хотелось стонать громко, изнутри. Я подавил это. Был обязан затаиться, не должен показывать наружу свои эгоистичные желания. Это часть моего испытания, которое нужно преодолеть. Это путь к его Надежде. Глаза, хоть и скрытые повязкой, ощущали. Не видел, нет, но чувствовал любовь. Как бы мерзко это ни было, как бы ни противился разум, тело поддавалось. Навстречу. Навстречу этим прикосновениям, что уже являлись не просто прикосновениями, а его силой. Я закусил губу, ощущая металлический привкус крови, и искал ритм, пытался подчиниться, совмещать наши движения для одновременного такта. Не мог контролировать эту реакцию. Даже если бы был против, тело бы предало. Нет, я не мог контролировать его, ничтожного. Оно не поддавалось, пока Хаджиме вёл. Вёл с точностью, что каждое движение вызывало вздрагивание, если не судорогу. Дрожал. Выгибался. На грани болевого порога и удовольствия. Мой член, его эрекция, отклик на ладонь – вот прямое доказательство его победы надо мной. Физически. Но… Хаджиме-кун. Его образ, его присутствие – они останутся навсегда в памяти. Он думает, что контролирует меня. О, наивность! Он видит лишь поверхность, лишь подчинение этого жалкого тела, которое так охотно выдаёт омерзительные реакции. Но его Надежда – она моя. Моя в том, как я возвышаю её до абсолюта. Моя в том, как я готов принести себя в жертву. Он хочет меня сломать? Пусть. Сломаюсь. Буду уничтожен, он будет делать со мной всё, что ему вздумается. Но моя вера – она нетронута. И останется такой же. Она станет его верой, но с моими мыслями. И ему будет очень. Очень больно, если он посмеет засомневаться. Я – мусор, никчёмный, отвратительный, ничтожный. Но даже мусор является фундаментом для надежды. Буду подчиняться, унижаться до предела, отдам ему всё, что он потребует от этого тела. Но каждая его победа – моя победа. Для меня награда – само зрелище. Смотреть, как его Надежда прорастает. Он думает, что спасает меня, вытаскивает из отчаяния. Глупый. Он не спасает. Он строит мою жертву. Из каждого моего стона, унижения, чего угодно. Я буду его отражением. Он строит свою Надежду, а я – его основа. Но нет. Его хватка стала грубее. Пальцы Хаджиме сжались сильнее, чем раньше, сдавливая. Он заметил. Заметил, как я мешкался, как мои мысли ушли в попытку переосмыслить происходящее. И стал давить сильнее. Сильнее, прям в самую сердцевину ничтожной плоти. Я не могу больше сдерживаться. Вот сейчас, я... пожалуйста, Хаджиме... дай мне... — Комаэда, я смотрю, ты ушёл в свои мысли. – Мне казалось, он говорил с раздражением. И в голосе звенела усталость. — Я не разрешал подобное... своей ступени. Описывай, что ты чувствуешь. Сейчас. Да он издевается! И как же я счастлив! Он видел мою слабость, попытку уйти в свои мысли, и вернул меня к реальности. Это подтверждение его бдительности. Идеально. — Нгх... Х-хаджиме... Мне хорошо... Умоляю... позволь мне, мусору... нгх... прошу... Он ускорил темп. Я двигался быстрее, отражая это в моих собственных и резких толчках. Не мог ни за что ухватиться. Вокруг всё сузилось только до Хаджиме, до его прикосновений, до мерзкого удовлетворения. Я только то и мог делать, что поддаваться вперёд, хотел схватить его, прижать, раствориться. Он составил из своих пальцев кольцо. И постепенно перестал ими двигать. Только я. Он притянул мою руку на то место, где раньше сам ласкал. И его рука двигалась поверх моей туда-сюда. Ритмично. Неважно... неважно, потом разберусь со смыслом. Потом. Сейчас я послушно поддавался, не сдерживал стонов. Неправильно. Мерзко. Моя ничтожность не должна проявляться. Но сама Надежда того жаждет. Ещё один раз. Ещё секунду нашей близости... Он прекратил. Внезапно. Отдёрнул мою руку. Осталось ощущение жжения. — Ты не выполнил всех условий. – Вот сейчас я точно не сомневался в его борьбе над собою. Быть может он колеблется. Но его борьба делает его более сильным, меня же – послушным. — Мне не понравилось, как ты себя вёл. Поэтому... исследуй моё тело. Я буду держать тебя за руки. Так странно... Хаджиме хочет, чтобы я его трогал... А мне так хотелось, чтобы он закончил начатое. Боль. Судорога пронзила меня. Я хотел. Хотел завершения, хотел кончить. Ну почему же Он не разрешил? Но это неважно. Если ему в угоду видеть мои страдания, в радость видеть незавершённость, я только буду терпеть. Приму это. — Ах, ты прав... Этот мусор должен страдать. Ты так показываешь своё желание проявить Надежду. Это доказывает твоё величие! — Да чёрт же, сколько можно? – Его голос вспыхнул гневом, его неуверенностью. Он был зол. Зол на меня, зол на себя, на ситуацию. — Ты ошибаешься. и просто заткнись. Делай, что я... говорю. Его гнев, почти ярость... это прекрасно! Он всё ещё борется. Всё ещё сопротивляется моим суждениям. — Как скажешь. Сейчас же я счастлив. Да, он явно зол. Оттого потянул за волосы меня. Несколько прядей, что намотаны на кулак, заставили невольно поплестись за ним. Та была стена. Наверное. Что-то холодное и прямое упиралось сзади. И Хаджиме, гневный, но с желанием не отдавать ситуацию в мои руки, прижал к ней. Теперь же прикосновения были грубыми, требовательными. Как наказание и обещание. Обещание, что он не сдастся. Вот чем являлась моя Надежда. — Теперь... сними мою рубашку. Медленно. И ты будешь это делать, пока не скажу остановиться. У Хаджиме низкий голос. В нём ощущалась подавленная дрожь, которую он, наверное, считал скрытой, но я, я чувствовал её. Он приказывает, но даётся это нелегко. — Хорошо… если того желает твоя Надежда, – я пытался придать смиренную интонацию. — Я буду должен. Даже если мои касания только загрязняют. Я повиновался. Мои руки, дрожащие, потянулись к рубашке. Надеюсь, к ней. Но под пальцами оказался какой-то округлой формы предмет – пуговица. Одна, потом вторая. Я расстёгивал, стараясь попадать по ним с точностью. Кажется, он стоит очень близко. Не знаю. Не хочу верить, что он не отвергнул мусор вроде меня. Но и если бы он был близко… Это прекрасно. Я разрывался. Двойственность, расщепление между отвращением и принятием близости – вот она, истинная Надежда. Хаджиме проявляет её в совершенно разных формах. Так нравится смотреть за её проявлением, что остальное не имеет значения. Его тело. Тело под тонкой тканью, упругие мышцы. Я ощущал его всего. Кожа горячая. Свои движения старался делать осторожными, но точными. Расстёгивал пуговицы, не видя лица, не зная, какое у него выражение. Сердце у меня билось дико, может, он слышит. От понимания, что он – моя Надежда, воплощение, погружается в грязь. Его дыхание… тоже изменилось. В нём много пауз. Я просто знал, как он, Надежда, начинает выпадать из своего мира, из обычного состояния. Теряет себя, чтобы контролировать меня. Какое превосходное жертвоприношение! Даже промелькнула мысль, что ему нравится. Пульсация в его теле, сбившееся дыхание… Но нет, я ошибаюсь. Не могу позволить себе такой наивности. Он просто хочет, чтобы я его лучше понял. Слиться. Погрузиться в Надежду через моё подчинение. Я потерплю поражение. Моё тело сломается, но я увижу свет. Его рубашка упала на пол. По крайней мере, я расстегнул все пуговицы, попытался снять её с оголенных плеч. Жаль, не смогу увидеть его. Но ничего. Я запомню это ощущениями, впитаю его присутствие. — Достаточно. – он явно боролся с чем-то внутри себя. Может… не хотел всего этого… — Я не разрешал снимать рубашку. — Да… – я тихо прошептал. — Я даже этого не могу правильно сделать. Какое ничтожество. Мне интересно, где грань терпения. Где та точка, в которой он сломается. И даже с каким-то игривым настроением я стал оглаживать рельеф мышц. Кончиками пальцев, почти незаметно. Вены, напряжённые под кожей, а после и сама его рука коснулась моей, его пальцы сжались вновь на моих запястьях. Но теперь я мог ими двигать. Мои руки, ладони в его распоряжении. Да, действительно, пока оглаживал, заметил, как он быстро дышит. Ему… нравится? Нет. Не может быть. Он борется. Он сопротивляется. И я должен интенсифицировать ту его внутреннюю борьбу. Я пытался ласкать интенсивнее. Не знал, как это делается от слова совсем. Мои пальцы двигались неуверенно, то кругами, то в неловких попытках ласкать его грудь. Постепенно я решил перейти к соскам. Единственное, в чём уверен, это их напряжение под моими пальцами. Может быть, и Хината испытывает по поводу меня какие-то чувства, даже то же самое отвращение, но он явно хотел продолжения. Сбивчивое дыхание, тело – всё говорило об этом. Поэтому мои движения становились увереннее. Он сжимал, то расслаблял хватку на моём запястье. Мне так нравится. Его ощущение контроля над всей моей ничтожной личностью. Не хочу представлять себя, но это невозможно. Я, в его комнате, в одной футболке и повязке, притрагиваюсь к самой Надежде. К его наполовину обнажённому телу. Это богохульство. Но оно разрешено самой Надеждой. Но тогда… раз он не против, мне мало! Моё тело, ведомое неистовством, поддалось вперёд. Лицом я приблизился к его соскам и коснулся их языком. Я не знал, почему это делал. Язык двигался вверх, то вниз. Я пытался быть внимательным, ориентироваться на его дыхание, на каждый его выдох. Когда ему нравилось, он задерживал воздух. Тишина – его признание, что он не против. Вот только… его ладони упёрлись в меня, толкая. Поздно. Я уже навалился всем телом, почти голым телом, на него. И нет. Нет. Я не хотел этого знать. — Комаэда, отвянь! – в голосе Хаджиме заметна паника, неприкрытая. — Ты куда навалился?! Посасывание и слюна обволокли его соски. Идеальное действие, но такое мерзкое в близости. Всё было бы хорошо, но его брюки давно сползшие ниже бёдер, обнажали оголённую кожу. Случайно, но я коснулся его. Моё обнажённое тело на мгновение прижалось к его возбуждению. — Ха-ах... Хаджиме... – Паника. Хоть и говорил я шёпотом. Я отшатнулся, тут же вжался в стену, как в твердь. Нет. Не хотел этого. Я против. Нет, нет… Он не должен был. Не с таким мусором. Не так. Я прихватил себя обеими руками, обхватив своё тело, пытаясь построить между нами хоть какую-то стену, хоть какую-то преграду. Сделал шаг назад, увеличивая расстояние. Слова застряли в горле, колени подгибались. Я вцепился ногтями в ладони, пытаясь унять мелкую дрожь, что сотрясала меня. Температура подступила к лицу, кожа краснела. Но в то же время не мог отмахнуться от липкого отвращения к себе, оно никуда не делось. Хотелось исчезнуть. Чтобы ни я, ни Хаджиме не видели эту ничтожную оболочку. Он хотел меня. Он будто хочет подорвать мою веру... Но вот Хината… по сдавленному, пытающемуся восстановиться дыханию я понял: он не сдвинулся ни с места. Стоял там же, в нескольких шагах от меня. Хоть и не видел его, но ощущал гневный взгляд на себе. Хуже всего тот факт, что он не отпустит меня, как в тот раз. Он не позволит сбежать. Я сделал это – разрушил свою ложь о его контроле и своей ничтожности. Моя Надежда разрушена. Надежда на его чистоту. Он такой же, как я? Надежда... Она не такая. Его отвращение ко мне, его потребность в контроле – вот что было для меня истинным проявлением Надежды. Доказательством, что он выше, чище, абсолютно не похож на меня. В этом и заключалась моя утеха: быть настолько жалким, чтобы служить его величию. Но теперь всё это разрушено. Он возбудился. Он захотел. Он захотел моё тело. Эту мерзкую оболочку. Это значит, я не просто мусор к которому испытвают отвращение? Я что, на равных? Немыслимо. Абсурд. Ужасное извращение, что оно переходило все фантазии. Если он испытывает ко мне желание, то он не чист. Он не та абсолютная Надежда, которую я представлял. Моя ступень должна быть фундаментом, а не чем-то, что может вызвать ответную реакцию. Это значит, я не ступень. А что? Соучастник? Объект? Нет. Это обесценивало все мои жертвы. Всю Надежду. Моя вера пошатнулась. Раскололась. Он не должен хотеть меня. Не должен позволять себе этого. Это делало его не таким уж и абсолютным. Делало его уязвимым. И что хуже, я ответственен. Ответственен за его падение, за жалкие желания. Должен очистить его от той грязи, которую сам же и вызвал. Он не такой. Выше. Я должен сделать хоть что-то, чтобы его возвысить. Должен… Но что? Он даже не сдвинулся с места. Если теперь не просто контролирует меня, но и хочет, чтобы моя роль изменилась… Я не просто инструмент. Я грязь, что тянет на дно, из которого нет выхода. И я обязан исправить это. Я должен. Иначе моя Надежда будет уничтожена. И я с ней заодно. — И куда ты собрался, Комаэда? – Голос Хаджиме звучал резко, в нём скрытая усталость. — Думал, я позволю тебе сбежать? Опять? Ты знаешь, что нет. — Я... – Слова застревали вместе с паникой, она давила на меня, сжимала. — Ты знаешь, я не смогу. Сейчас это неподвластно грязи! Но пусти! Хаджиме, ты ошибаешься! Мне нужно побыть одному. — Нет, – чувствовалось, как он давит на себя, чтобы быть жёстким, подавляя свою человечность. — Ты останешься здесь. Ведь ты почувствовал то же что и я, верно? И да, ты можешь вызвать возбуждение во мне, – проговорил он более сдержанно, сдавленно, чем в обычное время. — Тебя это напугало, так ведь? Что ты не просто инструмент, а можешь быть партнёром на равных и способен влиять. Отвратительно. — Не смей отворачиваться, – Он будто боролся с собственной слабостью, и это было так замечательно! — Не смей убегать. Ты будешь стоять здесь. Должен понять, что чувствуешь. И обязан принять. — Но, Хаджиме… – Я попытался дёрнуться, но он положил ладонь на моё плечо, вжимая в стену. От его пальцев мне становилось холоднее, но я чувствовал под ними дрожь. Почти незаметную. — Я всё ещё возбуждён, – он говорил почти стоном. — И это твоя вина. Исправляй. Ужасно. Я почти что смирился, хотел довольствоваться временем в тишине, как он схватил мою руку. Переместил с плеча на член. Твёрдый, живой пульс Хаджиме отпечатался в моей коже. Отстраниться невозможно – хватка окончательная, прикосновение – оскорбительное. Впервые за все время моя логика дала сбой. Я не мог уместить это в свои порядки. Только отвращение к себе. И страх. Он не произнёс ни слова. Но его рука, та, что сжимала мою, двинулась. Сначала медленно. Позже – быстрее, с ускоренным темпом. Под собою – его теплота и моя рука скользила. Хорошо, что повязка на глазах. Хорошо, что не могу наблюдать его лицо. Я пытался закрыть глаза, отстраниться от происходящего, от этой близости. И всё же, мне безумно нравилась мысль. Мысль, что он, Хаджиме, использует меня как ступень. Как инструмент, как вещь. Но, учитывая происходящее, я никак не мог сконцентрироваться на одних лишь только мыслях. Разум норовил ускользнуть. Я попытался сфокусироваться на его реакции. Его тело под моей рукой напрягалось, член словно наливался, стал твёрже. Его пальцы крепко держали мои собственные, сдавливая. Забавно. Ахах... это очевидно. Он не хочет этого. Он сдерживает себя. Но при этом заставляет. Его рука давила на мою, принуждая ласкать его. Мой член по-прежнему обнажён, отзывался, упругий, горячий. Похоть иногда могла проскользнуть. Эта грязная потребность. Что недопустимо для мусора. Но я ждал. Ждал, когда он мне позволит кончить. Или это было слишком высокомерное желание сейчас? Недостойное ступени? Наглое желание. Слишком. Я полностью расслабился под его контролем, отдаваясь ему. Не сопротивлялся. Моё тело – его. Но он всё туже сжимал мою руку, приближая к головке. Я даже некоторыми своими движениями, податливыми пытался сделать приятнее. Для него. Для Надежды. Горячая жидкость. Она хлынула на мою руку. Он издал стон. Резкий, глубокий, вырвавшийся из глотки. Стон, далекий от моего. Погружённый в действие, я вздрогнул. Тепло его руки пропало. Так же незаметно, как он и взял её в начале. Он отдёрнул свою ладонь от меня, словно обжёгся. Ах да. Такой мусор, как я, заслуживает только подобного отношения. Отвращение. Только отвращение. Я стал замечать странные изменения. Не в себе. В нём. Наверняка он себя ненавидит. Но здесь его вина. Вина, что он попытался вытащить со дна такой мусор, как я. Моя ничтожность всё портит. — Хорошо, Комаэда, – голос пуст, лишён эмоций кроме усталости. — Ты можешь отпустить руки. Но ты будешь стоять здесь. В этой позе. Пока я не разрешу тебе двинуться. Как мерзко. Мусор наподобие меня, и должен теперь ещё подчиняться. Это унизительно. От интенсивности движений, моя нижняя одежда давно слетела. Я стоял обнажённый, на мне семя. Мне хотелось так одеться, скрыться, не подать виду этой постыдной наготы. А по итогу, всё, что я мог сделать, — это опустить руку. Его семя на моей ладони. Я бы даже попробовал, если бы не знал, что он смотрит, чувствовал его взгляд, присутствие. Но вот не буду думать о этих мерзких поступках. Они не влияют на Надежду. Они лишь доказывают ничтожность. Зато в голосе Хаджиме всегда проскальзывала слабость. И хоть моё тело готово вибрировать, содрогаться, ведь доводил до предела он меня далеко не один раз, я игнорировал это. И говорил. С насмешкой. Мой голос был тих. — Ты кончил, Хаджиме? – я откровенно говорил с издёвкой. — Вот так? На мне? Какая же жалкая ситуация для того, кто стремится к Надежде. Твоё желание... оно такое же обычное, как и твои таланты. Ты думаешь, что контролируешь меня, заставляя там стоять. Но ты сам просто хочешь, чтобы я считал тебя особенным, не так ли? Чтобы я подтвердил твою ценность, которую ты так ищешь? Я сглотнул, и тут же продолжил, не давая ему вставить и слова. Я терпел. И достаточно долго. — Моя ничтожность хотя бы идеальна в своей ничтожности. А ты лишь тот, кто пытается играть в Бога, используя мусор. Как скучно. Твоя Надежда легко пятнается. Ты так слаб, что не можешь сдержать своих реакций. И это всё? Такая твоя "абсолютная Надежда"? Как же меня всё достало. Как глупо. Почему я не мог понять этого раньше... Он, Хаджиме, больше не чист. Он был человеком. Обычным. Опять. Опять он прижал меня к стене. Раньше – легкая прохлада сзади, теперь – тот же холод, но спереди. Волосы. Он почти тянул, сжимая прядь у корней. Да, это та самая боль, на которую я рассчитывал! Как желанна! — Заткнись! Я сказал, заткнись, Комаэда! – Ярость, но под ней – чистая паника. — Ты ничего не знаешь! Ты просто кусок мусора! Я не такой! Я не... Ах, я попал прямо в цель. Его истина вырвалась наружу. И я, это знал. Даже голову потянул слегка вниз, позволяя его руке сильнее натянуть прядь, пытаясь получить ещё больше боли, ещё большего подтверждения. Ах, Хаджиме правда ломается! Становится таким же, как и я в отчаянии. Кулак. Чуть выше щеки. Резкий удар, что потряс голову. К сожалению, сознания не потерял, но мне так понравилось это ощущение. Я не сопротивлялся. Нисколько. Наоборот, застыл в одной позе, ощутив, как он почти вырывает мои и так жирные волосы, намотанные на его кулак. Я молчал. Достаточно долго. Он тоже. Пусть узнает вес всех своих слов. Вес своего отчаяния. Если бы я и решился говорить, то только с явным умиротворением. С абсолютным спокойствием.

***

— Ах, Хаджиме... Ты зол. Ты ненавидишь себя? Или меня? Неважно. Но это так обычно, не так ли? Так человечно. Какое разочарование... Улыбнулся. Впился сейчас руками в себя, позволяя телу слегка двигаться. — Твоя особая Надежда... – Теперь я говоорил с чёткой уверенностью. — Она так легко рушится под напором ярости. Твоё желание быть лучше, чем ты есть... оно так никчёмно. Как и у любого другого резервника, что хотел бы иметь титул Абсолютного Таланта. Он по-прежнему молчал. То ли ступор. То ли его собственный разум разрывался от моих слов. — Я думал, ты был другим. Думал, ты был выше этого. Но ты просто борешься со своими собственными, обычными слабостями, как и любой другой. И ты используешь меня, чтобы почувствовать себя... особенным? Какой банальный мотив. Я стал ещё глубже дышать. По телу текло совершенно иного рода возбуждение. Уверенность. — Если ты такой... обычный в своём отчаянии, – говорил жалостливо, но с явным отвержением. — То зачем мне ты? Зачем мне твой контроль? Какой смысл в моём подчинении тебе, если ты не абсолютен? Если ты не Надежда, достойная моей жертвы? Я искал Надежду. Не эту жалкую, колеблющуюся, злую, такую же, как все. Я думал, ты уникален. Но ты просто еще один, кто боится собственной посредственности, и использует меня, чтобы заглушить этот страх. — Может быть, мне стоит поискать другую Надежду? Более чистую. Более абсолютную. Того, кто действительно сможет понять глубину моего отчаяния и превратить его во что-то великолепное. Хватка на волосах ослабла. Хаджиме почти отпустил меня. Не полностью, я оставался прижатым к стене. Мы оба понимали: это пустой контроль. В нём нет смысла. Пока он не мог реагировать, оглушён моими словами, я выбрался из хватки окончательно. Не убегал, нет. Просто отошёл в сторону на несколько шагов, восстанавливая своё пространство. Это было необходимо. С тем же спокойствием, какой обычно являлся прерогативой, я подбирал часть спущенной одежды. К счастью, пока отходил, удача не позволила споткнуться, привести к более плохим событиям, которые могли бы нарушить всё. Я опустил его руку. Его собственная, теперь оказалась податливой. А повязку, закрывающую глаза, я, конечно же, снял. Жаль, что он уже успел одеться. Увидеть его в более откровенном виде было бы достойным зрелищем. Даже с каким-то странным достоинством я одевался, но торопился местами. Пытался прикрыть те никчёмные участки тела, что он только что использовал. Хината вздрогнул. Его голова слегка дёрнулась, глаза, когда я взглянул на него, были широки, полны недоумения. Ах, неужели до него только что дошло, что я успел одеться и отойти? Какой глупый... — Ты ведь боишься, не так ли, Хаджиме? – Я сделал ещё шаг назад, утверждая свою уверенность, своё новое пространство. — Боишься, что я действительно найду кого-то другого. Кого-то, кто будет достоин моей преданности. Я отошёл ещё на шаг. Сейчас, будучи уверенным окончательно в своих действиях, я продолжил. Мой голос звучал почти сочувственно, но в нём насмешка. — Боишься, что все твои старания, все твои попытки удержать меня, убедить себя в собственной "уникальности", окажутся тщетными? Что я просто уйду? Оставлю тебя наедине с твоей посредственностью? Что останется от твоей "Надежды" тогда? Ты снова вернёшься к тому, кем был до меня? Пустым. Ничтожным. Без меня. Лицо его. Неподвижное. Застывшее. Он даже не попытался возразить. Его взгляд, казалось, прошёл сквозь меня, сквозь стену, оставаяясь пустым. — И когда я найду того, кто не будет сомневаться, ты останешься лишь воспоминанием. Останешься тем, кто мог быть моей Надеждой, истинной, но оказался слишком обычным. Голова его опустилась. Я видел, как пальцы сжимались в кулаки, как плечи опускались. Победа. Безусловная.