Операция на душе

— Твоё сердце бьётся слишком быстро, Комаэда. Ты переживаешь. – Голос его ровен. — Хорошо. Значит, ты принял факт, что нарушил правило. Он не наказал меня физически. Он сделал хуже. Куда хуже. Доказал, что мои ничтожные попытки спровоцировать его не приносят ожидаемого результата. — Нагито... Ты ведь понимаешь, что я этого не хочу, верно? Его вопрос содержал мягкое принуждение. Он не прибегал к жестокости, которую я страстно жаждал. Он давал мне возможность «исправить» ситуацию. Мои губы, эти предательские губы, сами сформулировали слова: — Да, Хината-кун. Я понимаю. Я просто... хотел посмотреть на твою надежду! Он хотел сделать меня нормальным. Нормальным в своих глазах. Но кто же тогда сможет взять на себя бремя Надежды, что я ношу? Только я, этот мусор, и ни за что не отрекусь от своей веры. — Тогда давай сделаем так. – Голос его приобрёл прежнюю твёрдость. — Ты сам аккуратно разложишь книги. Я буду наблюдать. Я старался делать всё предельно аккуратно, каждое движение выверено. Каждое прикосновение – точное. Интуиция подсказывала мне, что произойдёт что-то хорошее... Что сейчас обязан заслужить внимание. Я концентрировался, пока он смотрел на меня. Нужно доказать свою полезность. — А теперь, – продолжил он, когда я уже собирал последнюю книгу, бережно укладывая её на стол. – После того, как ты закончишь, сядь напротив меня. И мы поговорим. Поговорим о том, почему ты это делаешь. Я сел напротив, как он и приказал. Просто опустился на стул, что стоял перед ним. Хаджиме смотрел на меня. И я радовался. Ликовал. Ликовал от мысли, что он, при всей своей поразительной наблюдательности, не может разгадать меня. Не может проникнуть в мои мысли. Хотя... одновременно, мне так отчаянно хотелось, чтобы он смог понять. Понять всё. Я чувствовал. Чувствовал, что он не сердится. Но он и не расслаблен. Он контролировал. Контролировал свои эмоции. Контролировал ситуацию. Аккуратно. Постепенно. Настойчиво. Он, вероятно, догадывался, что если ослабит свою бдительность хоть на мгновение, я опережу его. И это было прекрасно! Он хотел сохранить меня. Хотел сохранить мою Надежду. Но... он не хотел причинять боли мусору. Мне. Я должен был направить его. Направить его на единственно верный путь. — Нагито... – его голос тих, проникновенен, почти лишён привычной твёрдости. — Почему ты это делаешь? Зачем тебе эти... игры? Он произнёс слово «игры» с такой интонацией, будто это что-то незначительное, не заслуживающее внимания. Но я видел. Видел, как сильно его волнует эта «игра». Это было не просто беспокойство. Наверное... он хотел защитить себя. Защитить от того, кем я мог бы быть, если бы не Она. — Ах, Хаджиме-кун... Игры... – я пытался выдавить из себя чистое любопытство, без насмешки. — Вот какого ты мнения... Я просто хочу понять. Понять, где пересекается та граница между отчаяньем и Надеждой. Он искал правду. Он, воплощение практичности, пытался найти истину в моих словах, в моих действиях. Но я знал. Я знал, что он найдёт лишь ту часть правды, что я сам соизволю ему предоставить. Лишь ту. — Твоя Надежда... она настолько ярко сияет! Я хочу быть частью её. Хочу слиться с ней. Рисковать. Рисковать всем... Пожертвовать. Пожертвовать собой! Его губы дрогнули. Едва заметно. Он не знал. Не знал, как реагировать на этот мой очередной приступ искренности. Мои слова были чистой правдой, но, казалось, он запутался ещё сильнее. Его брови слегка нахмурились. — Рисковать собой? – В его голосе прозвучало замешательство, но тут же сменилось решимостью. — Но ты не должен рисковать собой, Нагито. Я хочу помочь тебе. Хочу защитить тебя. Он протянул свою руку. Медленно. Уверенно. И покрыл ладонью мою собственную. Его прикосновение было тёплым, сухим, чистым. Он действительно не против касаться ничтожества. Это было абсурдно. На первый взгляд, эти прикосновения были ничтожны для меня, привыкшего к боли, отчаянию. Но от самой Надежды... от его прикосновения мне было невыносимо тяжело возразить, хотя и намеревался это сделать. Мои пальцы, эти вечно дрожащие, никчёмные пальцы, сами сжались в его ладони. — Я знаю, Хаджиме-кун, – мой голос ласков. — И я ценю. Ценю, что твоя Надежда настолько велика, что ты готов уделить время этому мусору. Он даже не представляет, как я торжествовал. Я был настолько чёрств на деле, настолько глубок в своих истинных, постыдных желаниях, что он не подозревал. Не догадывался, что я хочу быть единственным. Единственным, кто заслуживает его Надежды. Даже если для этого мне придется отдать себя. В жертву. В полную. Жертву. — Я не хочу, чтобы ты проходил через боль, Нагито. – Голос его был твёрд, но в нём прозвучало нечто, похожее на мольбу. — Я хочу, чтобы ты был счастлив. Чтобы чувствовал себя... безопасно. Его рука опустилась. Не оттолкнула. Просто медленно, задумчиво опустилась. Он видел. Он видел, куда меня может завести моя собственная, извращённая Надежда. Но я нисколько не одобрял его точку зрения. Она порою затмевала истинную правду о происходящем. Он боялся. Боялся это признать. Он встал. Медленно, с достоинством. Встал. И протянул мне руку. — Пойдём со мной. Я хочу как лучше. Хочу успокоить... успокоить тебя. Я последовал за ним. Знал, что он хочет контроля. Тотального. Привычного. И его забота, смешанная с чувством долга, являлась самой настоящей Надеждой. Точнее, одним из её проявлений. Мы стояли в каюте. В его собственной. Я вдыхал его аромат. Возможно вся комната в нём. После того, как мы выбрались из коматозного состояния, он относился ко мне с куда большей настороженностью. Ныне же… Хината-кун закрыл дверь, и простор за нею исчез. Умолк рёв двигателей. Мы остались только вдвоём, и между нами повисло молчаливое понимание. Понимание того, что это больше. Гораздо больше, чем просто разговор. По его лицу, этому обыкновенному, такому человеческому лицу, я распознал все эмоции. Жаль. Несомненно, жалость к моему ничтожеству. Беспокойство. Возможно, за самого себя, что связывается с таким, как я. И кое-что ещё… Нечто, что раньше я ни разу не замечал. Или не придавал значения. То было Желание. Оно было пугающим в своей откровенности, робким в своей осторожности, но таким искренним. Он медленно подошёл ко мне, и по телу, этому предательскому телу, прошла дрожь. Не от страха, нет. От чистого, почти священного предвкушения. — Нагито... ты уверен? – Он неуверен, но так же и заметна решимость. — Ты правда согласен измениться? Ах, всего-то! Если его наивная Надежда требовала, чтобы я попытался быть другим, более удобным в его глазах, более нормальным, то с радостью! Буду показывать ему то, что он хочет видеть. Сыграю эту роль идеально. — Конечно! – Вырвалось почти стоном. — Хаджиме-кун... относись ко мне так, как и подобает ступеньке. Я готов. Готов полностью! Он спрашивал так, будто боялся последствий. Будто не был уверен в своём решении. Но я видел. Видел, что он уже принял его. Решение, которое было навеяно моей собственной, отчаянной жаждой быть «понятым», быть «принятым», даже если это означало прохождение через невыносимую, но такую плодотворную боль. Он сделал ещё один шаг, сократив расстояние до минимума. Тепло его тела. Его дыхание на моей коже. Эти ощущения отпечатаются надолго. Раньше я мог только мечтать о таком. Как Он, сияющая Надежда, подходит так близко к мусору, борется со своими собственными страхами ради меня! Я мечтал о возможности быть к Надежде так близко. Его руки. Эти обыкновенные, такие человеческие руки. Осторожно. Нежно. Они коснулись моей груди, затем медленно, почти с трепетом, поднялись к лицу. Его пальцы, эти чужие, но такие чистые пальцы, нежно, нежно коснулись моих щёк. Так странно... Он ещё не отпрянул. Он не брезговал. Я затаил дыхание, боясь нарушить это мгновение, эту хрупкую, неестественную тишину. В его прикосновениях такая забота, такая нежность... которой я недостоин. Хотелось крикнуть. Закричать от переизбытка чувств, от смешения боли и блаженства. — Ты такой... хрупкий, – прошептал он, и в его голосе звучала боль. Настоящая, человеческая боль. Боль от того, что он видел во мне. Не просто мусор. А кого-то, кто страдает. И эта его боль, эта его эмпатия – она была самой сильной Надеждой, которую я когда-либо испытывал. Она была разрушительной. И она была превосходна. Он немного склонил свою голову. Его губы, влажные и тёплые, едва коснулись моей щеки, затем, с еле уловимым, почти мимолетным трепетом, скользнули к подбородку, и наконец, остановились у самого края моих губ. Моё ничтожное тело, эта послушная, дрожащая оболочка, мгновенно напряглось, и кровь, обжигающая, постыдная кровь, ударила в лицо, окрашивая его румянцем. Я закрыл глаза, ожидая. Ожидая чего-то такого, что могло бы наполнить меня до самого дна, что могло бы дать мне то, чего я так отчаянно, так безнадёжно жаждал. Его дыхание, такое близкое, такое человеческое, стало чаще, теплее. Я чувствовал, как его рука, нежная и властная одновременно, скользнула ниже, коснулась моей шеи, затем медленно, почти с трепетом, опустилась к моей груди. Его пальцы, эти тонкие, чужие пальцы, осторожно скользили по ткани моей футболки, ощущая бешеный, лихорадочный ритм сердца. Я знал. Знал, что он чувствует, как я дрожу. Я был готов. Готов отдать себя ему, полностью, без остатка. И тогда я почувствовал, как он приближается ещё ближе. Его рот слегка раскрылся, и я ощутил влажное, горячее касание его дыхания на своей коже, у самого уголка губ. Он прижался ко мне, и я почувствовал, как его тело наливается силой. Не грубой силой, нет. Он мягко, но уверенно направлял меня, а я, обессиленный его присутствием, его желанием, его необъяснимым, таким личным прикосновением, готов был отдаться ему целиком. Каждый его вдох, каждый жест был для меня откровением. Я чувствовал, как мои собственные, низменные желания начинают пробуждаться, как тело отзывается на его ласки, отзывается против моей воли. Это было так... правильно. Так естественно. Так, как я всегда мечтал, но никогда не смел признаться. И в этот момент, когда я чувствовал, как вся моя Надежда, вся моя боль, вся моя ничтожная жизнь концентрируется в этом одном моменте, я чувствовал, как он приближается ещё ближе. Его дыхание стало жарче, его движения – более решительными. Я был готов. Готов отдать себя ему, как он того хотел. Готов почувствовать его присутствие внутри себя, как символ его власти, его контроля, его истинной, непостижимой Надежды. Мне безумно хотелось говорить о Надежде. Восхвалять её. И его. Пытаться облечь это чувство в слова, в мантры. Но стыд, эгоистичный стыд сковывал мой язык. Он может прекратить. Он может остановить это. Я, ничтожный эгоист, что хочет получить Надежду, присвоить её, присвоить себе, но не имеет на это никакого права. И единственное, что я мог сделать, чтобы эта пытка продолжилась, чтобы эта Надежда не ускользнула, это заткнуться. Его дыхание участилось еще больше, стало горячим, почти обжигающим, прижимаясь к моей коже сквозь тонкую ткань рубашки. Я чувствовал, как его тело напряглось, отвечая на мои, казалось бы, пассивные реакции. Он прижался ко мне плотнее, и я ощутил, как его грудь скользит по моей, словно ища опоры, или, быть может, ощущая моё собственное, столь же бессознательное возбуждение. Нежность, которую он проявлял прежде, та его странная, человеческая забота, начала смешиваться с чем-то более властным, более уверенным, более собственническим. Мою голову буквально сводило. Он так близко. Так невыносимо близко. Но он в одежде. И я тоже. Я слегка, нелепо поддался вперед, пытаясь тереться, пытаясь удовлетворить эти низменные, животные желания, которые вдруг проснулись во мне. Ах, о чём я думаю? Нет, нет, нет! Он проявляет ко мне свою Надежду! А я… я всего лишь грязь. — Хаджиме, – мой голос едва слышен. – Ты правда не отвернулся от меня... Я уткнулся ему в шею, вдыхая его аромат. Хотел полностью слиться. Ещё несколько мгновений, и, казалось, я потеряю контроль. Доверюсь, скажу что-то личное... Я боялся. Мне до дрожи нравилось его внимание, это его внимание, но я не могу. Не могу открыться. — Тише, Нагито... – Его голос был тихим, но в нём звучала глубокая, почти невыносимая усталость. — Я не собираюсь тебя бросать. Я искренне хочу, чтобы тебе было легче. Он схватил меня за плечи. Не грубо. Твердо. Заставил смотреть ему в глаза. — Послушай, Нагито... ты мне важен. Я просто не знаю, как тебя переубедить. Это бесполезно. И да, я раньше боялся тебя, но... теперь понимаю лучше. Я с расслабленной, почти идиотской улыбкой и краснотой на щеках смотрел на него. Эти откровения сводили с ума. Я – мусор, о котором сейчас беспокоятся. Искренне беспокоятся. О, как же превосходно! Всё же, будь честным с собою, сейчас обязан казаться идеальнее, чем являюсь. Я не могу. Не могу быть слабым. Потом. Потом одержу новый ход, заставлю его проявить свою Надежду иначе. Не сейчас. Я расслабился в его хватке. От себя мерзко. От того, что позволил. Позволил инстинктам взять верх. Этим никчёмным, животным желаниям. Точнее, хотел сблизиться. Сблизиться с ним, с моей Надеждой, и не мог найти способа. Он так проявлял ко мне внимание, и это слишком. Я не мог продолжить. Не мог пустить на самотёк. Я – грязь, я – ничтожество, и мне стоило остановить его. Свои руки я положил ему на грудь. На рубашку. И все так же, с этой же идиотской, просчитанной улыбкой, но уже по другой, скрытой причине, смотрел на него. Он не вторгнётся. Он не вторгнётся в моё пространство так легко. Мерзко. Так мерзко от самого себя. Хочу слиться. Хочу раствориться в этом прикосновении. И в то же время отдалиться. Немедленно отдалиться. — Чёрт возьми! Да ты издеваешься, Комаэда?! Всё же было хорошо. – В его голосе замешательство. Я молчал. Наслаждался этим моментом. Мне так нравилось. Так нравилось, как он проявляет свою Надежду. Он не ожидал. Совсем не ожидал, что я отвергну первым. — Нисколько, Хината-кун, не издеваюсь. Я не хочу, чтобы ты касался грязи. Он отстранился. Резко. В его глазах промелькнуло замешательство? И что-то напоминающее недоумение. — А, вот как... – Я уловил в его голосе фрустрацию. – То есть я пытался сделать лучше. Хотел, чтобы ты почувствовал себя значимым, важным! А ты... ты невыносим, Комаэда! Просто невыносим! Да... Это. Именно это. Именно это и было тем, чего я хотел. Презрения. Его чистого, незамутнённого презрения. О, как же оно было превосходно! — Ты прав. Я только мешаюсь. – Мой голос, однако, звучал смиренно, почти покорно. — Мне стоит уйти? Я поднял на него взгляд. Нарочито грустный, местами жалобный. Как же банально... Примитивно... Но это действовало. Очевидно, хотел остаться у него. И сейчас он будет играть по моим правилам. По таким, где Надежда одержит верх. По таким, где он не позволит мне уйти. — Комаэда! – Не крик, нет. Он не брал за руку. Не повышал тон. Просто позвал. — Н-нет... я не это имел в виду. Ты всё не так понял. Я демонстративно промолчал, делая вид, что собираюсь выйти из его комнаты. Мои ноги уже сделали первый, неуверенный шаг. — Я разрешал тебе уходить? Его вопрос. Вопрос, что звучал от того, кто обязан никогда не сомневаться в себе... был забавным. Хаджиме спрашивает разрешение у мусора. У меня. Но в его голосе не только та, знакомая наивность, в нём слышалась и уязвимость. Неуверенность. И меня, меня ничтожного, слегка переполнило. Переполнило чувством власти. Не физической, нет. Куда более тонкой. Чувством, что даже отстраняясь, я могу контролировать ситуацию. Управлять его реакцией. Направлять его эмоции. — Ха-ах... – Я не мог сдержать смеха. Он вырвался стоном облегчения. Его потребность в моём одобрении, эта его такая человечная слабость, делала всю ситуацию забавной. Но здесь же открывалось куда больше возможностей для Надежды! — Хаджиме-кун, – мой голос ласковый, — ты так ярко сияешь! Твоя тревога... она так же прекрасна, так же восхитительна, как и твоя Надежда! Если он испытывает её, значит он ещё не сломался. Он готов для более сильных атак. Я знал. Просто знал, всем своим существом знал, что он смотрит на меня. Что он пытается проникнуть в мою душу. Но он не понимал. Не понимал, кем я являюсь. Он пытался приписать меня в свою картину мира, вписать в свои простые, человеческие рамки. — Сам не совсем понимаю, почему я здесь. Почему я делаю это. – Он говорил так, словно его слова звучали издалека, словно он говорил не со мной, а с тем, кто мог бы его понять. Но это неважно по сравнению с Надеждой, что он воплощает в себе! Главное – чтобы она продолжала сиять. И я буду всегда наблюдать. Ощутимо. Чувствовал, как он пытался докричаться до меня. Но его слова звучали так далеко. Так бессмысленно. Он хотел внушить мне этот идеал. — Но я не понимаю, Нагито! – Сейчас же тревога слышна. Та самая искренняя и чистая тревога, которую я прекрасно знал. Его собственная тревога. Как прекрасно! Это ощущение его собственного отчаяния. Он растерян. Его попытки достучаться до меня бесполезны. Единственное, что меня волновало, единственное, что имело значение – создание Надежды. Великой. Я слегка улыбнулся. Не для него. Нет. Для себя. Для того мира Надежды, что существовал только в моей голове. — Нагито! – он сорвался. Не крик, нет, но звук, полный острой фрустрации. Я видел. Видел, как его кулаки сжимаются на бёдрах, как напрягаются челюсти, как мелкая дрожь пробегает по его сильному, такому обыкновенному телу. Я чувствовал себя. Почти что всемогущим. Смог подчинить себе Надежду. Он был так близок. Так невыносимо близок к тому, чтобы показать мне свою настоящую сущность. Своё отчаяние. Искреннее, неприкрытое, единственно достойное. Я сделал ещё один шаг. Назад. Нарочито. Играя на контрасте. И я осознал. Понял, что нужно сделать, чтобы он пошёл за мной. Я создал паузу. Оставил его в той самой неопределённости и непонимании, в котором он нуждался, чтобы наконец-то сломаться. — Хаджиме-кун, – я говорил ещё мягче, чем обычно. Приторно-сладко. Говорил с усталостью, но от такого напряжения. — Тебе не нужно стараться. Ты уже... достаточно.

***

Я мог видеть. Мог видеть, как его грубость, эта наспех натянутая маска, уходит. В его глазах я увидел проблески того самого, чего ждал так долго. — Я... не понимаю, что ты имеешь в виду. – Его голос едва слышен. Он прошептал эти слова, и в них звучало абсолютное, такое человеческое непонимание. — Ты понимаешь. – Мой ответ тихий, почти ласковый, но в нём звучала эта неоспоримая уверенность. Я сделал шаг. Один. И вот я уже совсем близко к нему. — Твоя уязвимость, Хаджиме-кун. Именно она делает тебя совершенным. Я ищу именно это. Не нужно скрываться за грубостью. Просто будь собой. Это уже Надежда. Я подошёл максимально близко. Он не отстранился. Я видел его отчаянные попытки сохранить маску хладнокровия, которую он сам на себя же и надел. — Ты слишком много думаешь, Хината-кун. – Мои слова почти насмешливые, но в них звучала нежность, которую я сам себе не мог объяснить. Я протянул руку. Медленно. Пальцы, эти мои никчёмные пальцы, коснулись его щеки. Он не сопротивлялся. Не дрогнул. Скорее... ожидал. — Я хочу поговорить. С тобой. Здесь. Тихо. Без... всего этого. – Голос его был едва слышен, но в нем звучала такая глубокая, такая отчаянная мольба о чём-то настоящем. О чём-то, что выходило за рамки наших игр. Он хотел быть человеком. Я улыбнулся. На этот раз улыбка была другой. Настоящей. Искренней. Наконец-то. Улыбка триумфатора. — Давай. – Моё согласие было таким же тихим, как его мольба. — Я хочу услышать тебя, Хаджиме-кун. Услышать то, что ты скрываешь. Мы легли. В его кровать. Его тело, хоть и напряжено, но не так, как раньше. Я чувствовал, как он пытается расслабиться. Пытается быть уязвимым. И в этот момент. В этот самый момент что-то дрогнуло. Во мне. Манипулировал. Давил. Только что. А он пытался мне открыться. Его голова оказалась на моей груди, и я чувствовал. Чувствовал, как бьётся его сердце. — Ты всегда так делаешь, – прошептал он с явной печалью. Не гнев, нет. Глубокая, неподдельная печаль. — Ты всегда находишь способ... вытащить из меня всё, что я пытаюсь скрыть. — Моя удача позволяет видеть мне многое. – Ответил я, и мой собственный голос, этот голос мусора, неожиданно для меня самого, прозвучал мягко. Я осторожно, почти с трепетом, гладил его по волосам. — Я вижу твою истинную Надежду. И я хочу, чтобы ты сам её увидел. Чтобы ты её принял. Потому что она прекрасна. Я почувствовал, как он прижался ко мне сильнее. Нежно, но с жадностью. Его дыхание, прежде прерывистое, стало ровным. Он, наконец, позволил себе немного расслабиться. Позволил себе довериться грязи. — Я боюсь, – эти слова были почти неразличимы, стёрты тишиной каюты и биением его сердца о мою грудь. — Я знаю, – и в этот момент, в этот самый, необъяснимый момент, я, кажется, впервые почувствовал не только тот привычный, извращенный восторг от его уязвимости, но и нечто совершенно новое. Нечто похожее на... заботу. Настоящую, человеческую заботу. — Но ты не один. Я здесь. – Моя рука, эта рука, что только что ощущала его прикосновение, теперь крепче обхватила его. — И твоя Надежда... она намного сильнее, чем твой страх. Мы вместе преодолеем это. Вместе.

***

Здесь, в этой тесной каюте, Хаджиме-кун находился так близко. Так невыносимо близко. И так беззащитен. В его сне исчезла вся грубость, вся маска, что он так старательно показывал миру, показывая свою силу. Он был Божеством. Божеством, что, по какой-то непостижимой, извращённой прихоти, оказалось заперто в этом таком хрупком, таком уязвимом теле. Хината-кун. Люблю тебя. Ах, как же я люблю тебя. Но я знал. Просто знал, что никогда не смогу сказать тебе этого. Не смогу облечь эту истину в слова, ибо слова – это инструменты, а моё чувство к тебе – безмерно. Ты и есть сама Надежда. Я люблю твою Сущность, эту чистую, искреннюю сущность, которая осмеливается быть уязвимой. Я хочу, чтобы ты отдался мне. Хочу завладеть тобой. Полностью. До самого последнего, скрытого уголка твоей души. Хочу. Очень. Сказать по правде, я до жути переживал, что он будет общаться с другими символами Надежды, с этими ничтожными подделками, и забудет про меня. Забудет про свой истинный путь к Надежде. Нет. Я не могу этого допустить. Мне нужно быть хуже. Нужно стать самой отвратительной, самой необходимой ступенькой. Я дал ему Надежду. И я сам должен её разрушить. Чтобы она воссияла ещё ярче. Я внимательно всматривался в его лицо, в эти черты. И видел. Видел не просто отражение моего божества, но и отражение веры. Хаджиме-кун был живым, дышащим доказательством того, что Надежда существует. Что она способна преодолеть всё. Что она сможет изменить мир. И меня.