Сладкая ленивая тренировка

— А вот и наша папина подушечка! — Анна Никитишна, несмотря на возраст, почти бегом влетела в зал, неся в руках что-то похожее на большую розовую бархатную подушку. — Люля для пузика, наше спасение! Самая лучшая в мире грелочка-трясучка для нашей ненаглядной обжорочки! — Смотрите, какая мягенькая, тёпленькая, с пироженками вышитыми! — продолжала она, демонстрируя подушку всем вокруг, будто на аукционе. — Сейчас животик нашей капризульки в эту люлечку уложим, и всё как рукой снимет! И греть будет, и укачивать, и капризики успокоит!  — Не хочуууу-а! Уа-а-а!— завыла Даша, мотая головой, отчего жир на щеках затрясся. — Не хатюю эту дурацкую люлю для пузика! Не будууу подушечку! Бу-у-у! Пффф-хх! Она кричала теми самыми звуками, которые пародировала Лера, и няньки не удержались — и переглянулись со смешком. Даша, услышав его, покраснела от ярости и заорала ещё громче. — Вы дуры!!! Не хочууу! Но судьба, в виде лифта, сыграла против неё. Двери открылись, и Лера со Светой выкатили в зал сервировочный столик. На нём, как на алтаре, громоздилась пирамида из сахарного искушения: эклеры в темном и белом шоколаде, облака безе, куски бисквитного торта с клубникой, пончики с цветной посыпкой, шоколадные бисквиты со взбитыми сливками. Запах ванили и сахара затмил всё. Даша заинтересованно смотрела на поднос и прекратила крики.  — Ой, смотри, солнышко, смотри, что папочка для тебя велел принести! — взвизгнула Анна Никитишна, мастерски меняя тактику. — Самые любимые вкусняшки! А чтобы животику было хорошо их кушать, мы сейчас наденем нашу волшебную подушечку, она его согреет и помассирует! Александр Эдуардович наконец выдохнул. Его лицо озарилось блаженной, сосредоточенной нежностью. Он получал истинное наслаждение, когда выдавалась возможность лично покормить Дашу, а в идеале - закормить так, чтобы она не могла пошевелиться.  — Открой ротик, лапусечка, вот так, — сюсюкал он, бережно поднося ко рту Даши первый эклер. Его палец, случайно обмазанный заварным кремом, нежно коснулся её нижней губы. Даша,  с лицом, ещё распухшим и блестящим от слёз, неохотно, но послушно разжала губы. Она жадно чавкнула, и крем вырвался из эклера, размазавшись по её губам, подбородку и слюнявчику, правдивая надпись на котором: «Наша Даша: ест вкусно, спит сладко, пукает громко, какает много!» теперь была украшена кремовой кляксой. Она капризно замычала с набитым ртом, крошки безе вылетали наружу: «М-м-м-не-а-а… он не той… той начинки… фу, клубничный…». Но её челюсти, вопреки протестам, работали исправно, перемалывая бисквит и крем с привычной жадностью патологической обжоры. В его другой руке уже ждала бутылочка шоколадной смеси, тёплая, с каплей сиропа на соске. Не дожидаясь, пока она проглотит, он ловко поднёс соску к уголку её рта. — Ну-ка, запей, моя ненасытная хрюшечка, — прошептал он. Даша, хныкая проныла:  «Не-а… не хочу… фу…», тем не менее инстинктивно повернула голову и присосалась. Её щёки тут же задвигались в ритмичных, жадных движениях. Она была похожа на гигантского, избалованного младенца, которого кормят с двух сторон сразу, не давая опомниться. Громкое чавканье смешивалось с жадным бульканьем жидкости из бутылочки. За время истерики она успела проголодаться. Крем и слюни размазывались по её щекам и слюнявчику. Её уже слабое, затухающее возмущение «уа-а-а» теперь прерывалось глубокими глотками, создавая новый, комичный звук: «уа-а-а-глух-глух-бу-у-у-глух…». Пока ее рот был занят, няньки поспешили к ней с той самой розовой подушкой. — Ой, наш пузик-карапузик, сейчас мы на тебя нашу подушечку-грелочку устроим, — защебетала Анна Никитишна, ласково похлопывая ладонью по массивному, вздымающемуся от последних всхлипов и еды животу, который от каждого прикосновения колыхался, как холодец.— Чтобы нашему главному сокровищу было мягко и нигде не давило. Даша, с набитым эклером ртом и соской во рту, издавала невнятные протестующие звуки: «Ммм-нн-пфф!.. Не наадо подуфечку…». Но её тело, обманутое сахаром и ритмичным сосанием, уже сдавалось. Её ноги перестали дрыгать так яростно, лишь изредка судорожно подёргиваясь. Артём, почувствовав, что крики окончательно перешли в чавканье, инстинктивно замедлил раскачивание дашиной коляски, надеясь, что кошмар близится к завершению. — Артем! Я не говорил останавливаться! Продолжай качать! — тут же отреагировал Александр, не отрывая взгляда от процесса кормления. — И Баю-бай продолжай! Артем тяжело вздохнул, но послушался.  В этот самый момент Лера водрузила на Дашин живот принесенную Анной Никитичной  большую розовую подушку-вибро-грелку. Это был не просто медицинский аксессуар, а подарок от папочки: тяжелая круглая бархатная подушка нежно-розового цвета, диаметром с большой обеденный поднос, с белоснежной кружевной оборкой по краю. Вся ее поверхность была усеяна вышивкой: с одной стороны — глянцевые детские бутылочки с сосками, с другой — идеальные, аппетитные миниатюрные пирожные. Прямо по центру, «детскими» буквами, красовалась главная надпись: «ПАПИНА ЗАБОТУШКА». А по кругу, вилась золотая строчка: «Дашина подушечка от коликов и газиков. Чтоб пузико папочке на радость толстело и не болело!». Подушка была весьма толстой и тяжёлой, начинённой мягкой пеной с эффектом памяти, массажными гелевыми капсулами и сетью вибромоторчиков с подогревом. От подушки отходили пять широких, стёганых лент того же розового бархата, но без вышивки — это была система фиксации. Две охватывали живот по бокам, две укладывались на плечи и одна - самая широкая и толстая, почти как вторая подушка, чуть меньшего размера, проходила между ног. Все ремни встречались на спине и защелкивались на надежный замок.  Анна Никитишна сюсюкала, пропуская эту нижнюю толстую подушечку между огромных, сомкнутых от колен бёдер Даши:  — Вот эта подушечка для наших толстеньких ножек, чтобы им было просторно, и газики могли свободненько выходить, и чтобы нашей принцессе удобненько было подтужиться, если животик попросит! Эта «подушечка между ножек» выполняла чудовищно унизительную функцию: она мягко, но неумолимо разводила её массивные бёдра в стороны, фиксируя их в немного раздвинутом положении. Благодаря этому туго набитый, отяжелевший подгузник оказывался на самом виду, его объёмный, теплый контур был совершенно очевиден для всех, как публичное доказательство её «трудов». Две боковые ленты Лера обвела вокруг торса под мышками и они утонули в складках жира, а две плечевые перекинула через плечи, как лямки рюкзака. Вся система сошлась на широкой, мягкой пластине-пряжке на спине. Раздался громкий, победный щелк, когда Лера застегнула надежный центральный замок. Снять без посторонней помощи Даша бы это приспособление не смогла. Она слабо застонала с эклером во рту от неожиданности и нового ощущения плотного, но мягкого давления на живот и между ляжек. — Готово! — с триумфом объявила Анна Никитишна. — Теперь наша принцесса в полной безопасности. Ни одна истерика не сдвинет нашу «Заботушку» с места! Даша, расположившись в коляске полусидя-полулежа, была пристёгнута к своему же животу розовым бархатным монстром. Её разжиревшие ноги, разведённые мягким валиком, беспомощно торчали по бокам, демонстрируя всем переполненный памперс — прямо подтверждение правоты Лериных слов. Подушка готова была начать греть и массировать ту самую громаду, которую прямо сейчас набивали молоком и сладостями. Александр сразу же дал Лере команду, полную отеческой заботы: — Лерочка! Включи «Нежное колыхание» и «Прогрев для пузика»! Срочно! Лера, уже державшая наготове сенсорный пульт управления выбрала режимы из множества других. Почти мгновенно подушка издала тихий, утробный гул, и её поверхность заструилась ровным, глубоким теплом. Вибрация была не резкой, а низкочастотной и обволакивающей, словно гигантская рука начала ритмично и бережно гладить огромный, напряжённый живот. Даша, только что хныкавшая с набитым ртом, замерла. Её глаза округлились от неожиданности, а затем медленно прикрылись. Из её горла вырвался не крик и не капризный вой, а долгий, низкий стон абсолютного, животного удовольствия — «Ммммм-уууххх…». Это был звук полной капитуляции тела перед тотальным комфортом. Напряжение спало с её лица, плечи обмякли. Истерика, ярость, обида — всё это было мгновенно смыто волной приятного тепла и убаюкивающей вибрации.  На лице Александра Эдуардовича расцвела блаженная улыбка победителя. — Видишь? — торжествующе обратился он к Артёму, будто тот был свидетелем великого научного открытия. — Всё гениальное — просто. Тепло, вибрация и… понимание потребностей. Вот и успокоили нашу капризулю.  Вот это аппарат, — тупо констатировал мозг Артема, отказываясь верить. — Не грелка. А… система фиксации и стимуляции для хронической обжоры. Дорогая, розовая, с кружевами. Артём прочитал золотую надпись по кругу: «Чтоб пузико папочке на радость толстело и не болело!». «Ну, с первой частью они точно справились», — мелькнуло у него в голове. Вместо этой абсурдной грелки, которая только массирует и согревает её жировые отложения, ей нужен был хотя бы компрессионный бандаж, который бы не укачивал, а хоть как-то поддерживал растянутые мышцы брюшного пресса, атрофированные до состояния киселя. Или, на худой конец, просто жёсткий корсет, чтобы этот «пузик» не отвалился под собственным весом, когда её будут перекладывать. Артём не нашелся, что ответить и всего лишь кивнул.  Принцесса успокоилась и он мысленно уже собирался отпустить ручку коляски и направиться к выходу, предвкушая глоток свежего воздуха и свободы. Но Александр разрушил его надежды. — Артём! — позвал он уже более командным тоном. — ты нам поможешь  довезти нашу принцессу в спальню. Это не было вопросом. Артем мысленно застонал, но вслух он лишь кивнул, чувствуя, как контракт, словно невидимая узда, держит его. Караван двинулся к выходу из «спортивного» зала. Артём, стиснув зубы, толкал ручку тяжелой коляски. Александр шёл рядом, и на ходу, не прерывая процесса, продолжал кормить Дашу, беря пирожные с подноса, который несла Света и вкладывая их в приоткрытый, полусонный Дашин рот. Она лениво жевала, крем и слюни текли по подбородку. — Ох, Александр Эдуардович, вы просто волшебник, — восхищённо вздыхала Анна Никитишна, подтирая Даше подбородок. — Никто, кроме вас, не смог бы так быстро её унять. И подушечка-то как кстати, и шоколадные эклеры вовремя! Как вы сообразили! Значит, не только колики подушечка лечит, но и капризы успокаивает! — Я просто чувствую, что хочет наше сокровище, — скромно, но с достоинством отвечал Александр. Артём, толкая коляску, чувствовал, как его тошнит от этой сладкой  болтовни. «Везу, — ядовито думал он, глядя на мелькающие роскошные интерьеры. — разжиревшую, сонную свинью менять переполненный подгузник. И все умиляются. И я часть этой процессии. Доктор-возничий при тучной принцессе. Лучшая работа в Империи». Они проследовали через анфилады бездушно-роскошных коридоров и залов. Дом поражал масштабом и дороговизной, но не вкусом. Всюду было много позолоты, тяжёлых бархатных портьер, огромных, безликих картин в духе «пухлые пастушки в лучах заката» в массивных рамах. Артём, толкая коляску, краем глаза ловил отражения в огромных, в пол, зеркалах в золочёных рамах. В одном из них он увидел себя — молодого спортивного мужчину в нелепом голубом костюме с бегемотиками. Пока они двигались по коридорам, в голове он прокручивал невеселые мысли.  Александр Эдуардович — не просто богатый аристократ. Он — придворный банкир, один из доверенных лиц самого Императора, человек из той самой узкой прослойки, чьё влияние простирается далеко за пределы их несметных состояний. С ним связаны государственные контракты, таможенные льготы, судьбы целых отраслей. Перечить ему — значит не просто потерять работу. Это означало нажить врага, способного одним телефонным звонком перекрыть кислород не только ему, Артёму, но и, что страшнее, его близким. Контракт был лишь формальностью, бумажкой. Поэтому он качал коляску. Тряс погремушкой. Поэтому надел костюм с бегемотами. Поэтому сейчас вёз эту капризную, перекормленную тушу в её будуар, вместо того чтобы хлопнуть дверью. Иногда выживание и минимальное благополучие дороже профессиональной гордости. Гораздо дороже. Они свернули в приватное крыло. Грузовой лифт, обшитый деревом и бархатом, беззвучно доставил их наверх.