Запретная вера

      Проходили дни. Лололошка всё-таки вернулся — тихо, словно тень, появившись у входа в библиотеку ранним утром. Вививилка едва не разрыдался от облегчения, Джон уронил свою кружку кофе. Но вместе с радостью пришло и другое. Ло был… другим.       Он помнил. Всё. Каждую секунду исчезновения, каждое прикосновение тёплых крыльев, каждый отблеск света, каждое слово Ромы. Но сказать он не мог.       Внутри него стояла стена — не его, не человеческая. Божественная. Стоило ему открыть рот, чтобы произнести хоть что-то об утре у реки, об искре, о белых крыльях, — горло перехватывало, мысли путались, а язык буквально немел. Он пытался. Несколько раз. Но ощущения были такими, будто невидимая рука мягко, но бесповоротно затыкала ему рот. И от этого было страшнее всего. Каждый день Лошка сидел у окна библиотеки, наблюдал за рекой, и в груди у него ныло. Он гладил место на груди, где раньше чувствовал искру, и каждый раз вздрагивал — теперь она пульсировала иначе. Глубже. Сильнее. Чужими оттенками. И в этой тихой пульсации он слышал: подожди. Не говори. Ещё рано. Дни поисков закончились, но тревога осталась. А жизнь — потекла дальше.       Вививилка, измученный бессонницей и собственными страхами, постепенно возвращался к нормальному ритму. Иногда он садился рядом с братом, молчал и просто держал его за руку, будто боялся, что если отпустит — тот исчезнет снова. Джон же, к удивлению всех, стал проводить с ними больше времени. Он ворчал, бурчал, спорил, бесился, особенно когда заходила речь о богах или вере — но больше не уходил в лабораторию на целые сутки, бросив друзей. — Религия — это набор поэтических басен, — любил он повторять, опираясь на стол и думая, что звучит убедительно. — Набор красивых сказок, чтобы объяснять необъяснимое.       На что Вививилка всегда отвечал, не поднимая глаз: — Иногда сказки — единственное, что удерживает мир от падения.       И страннее всего было то, что после этих слов Джон не спорил. Он закатывал глаза, бурчал, делал вид, что сдаётся — но замолкал. И оставался рядом. Так они и сблизились: один — на основе веры, второй — на основе отрицания, и оба — на основе любви к человеку, который не мог объяснить, где пропал.       Лололошка всё это время молчал. Он хотел рассказать. Хотел выкрикнуть имя. Хотел объяснить тепло, которое до сих пор ощущал на коже, и почему иногда в его глазах на миг вспыхивали серебристые отражения, не присущие мироходцу. Но стоило ему попытаться — что-то внутри закрывалось, словно створки божественного замка.       И он понимал: Рома не просто так его остановил. Что-то приближается. И он — часть этого, хочет он того или нет.