Prood of Freedom

Уильям вскочил в постели, его легкие горели, словно он и вправду только что вынырнул из ледяной воды. Грудь вздымалась в конвульсивных, прерывистых вздохах. Он провёл ладонью по лицу, смахивая несуществующую воду, и его пальцы дрожали с такой силой, что он с трудом мог их контролировать. Комната была погружена в привычную тишину, но теперь она казалась зловещей, полной невысказанных угроз. Всего лишь сон. Нейроны. Химия мозга, — твердил он себе, заставляя дышать глубже. Но рациональные доводы разбивались о леденящий ужас, впившийся в самое нутро. Он чувствовал холод той воды на коже. Видел пустоту в её глазах. Слышал её прощальный шёпот. Ему нужно было убедиться. Прямо сейчас. Он сорвался с кровати, не зажигая света, и почти побежал по тёмным, безмолвным коридорам. Его босые ноги бесшумно скользили по холодному паркету. Он был тенью, гонимой страхом. Дверь в её комнату была, как всегда, не заперта. Он распахнул её, и его сердце на мгновение замерло. Лунный свет, пробивавшийся сквозь окно, освещал аккуратно застеленную кровать. Она была пуста. Холодная волна паники, острой и абсолютно иррациональной, смыла все барьеры. Кошмар стал явью. Его ум, всегда такой ясный и точный, превратился в хаос из самых ужасных сценариев. Сбежала. Умерла. Исчезла. Он развернулся и помчался обратно, его шаги теперь гулко отдавались в тишине. Он ворвался в комнату к Альберту, не стучась.— Где она? — его голос был хриплым, почти нечеловеческим. Альберт, мгновенно проснувшись, уставился на него в полусумраке.— Уильям? Что случилось? — ХОУП! Её нет! — выкрикнул Уильям, и в его глазах читалась настоящая паника, которую Альберт никогда прежде не видел. Шум поднял на ноги и Луи. Он появился в дверях, уже полностью собранный, его лицо было напряжённой маской. Без лишних слов они бросились на поиски. Дом мгновенно превратился в разворошённый муравейник. Зажгли свет, обыскали каждый угол, каждую потайную комнату, каждый чулан. Ничего. И тогда, словно удар молнии, в сознании Уильяма вспыхнула картина из сна. Чёрная вода. Тихое течение. Река. Он выбежал на террасу, срывая с петель хлипкую дверь, и ринулся в ночь. Альберт и Луи — за ним. Холодный ветер бил в лицо, мокрая от росы трава хлестала по босым ногам. Он не чувствовал ничего, кроме всепоглощающего страха. Он добежал до изгиба Темзы. И замер. Сцена была точным, до жуткого повторением его кошмара. Она стояла по колено в чёрной, медленной воде, в одном ночном платье, которое уже промокло и облепило её хрупкую фигуру. Она смотрела на противоположный берег, и её поза выражала такую бездонную тоску и отрешённость, что у него перехватило дыхание. — ХОУП! — закричал он, и в его голосе было то самое отчаяние, что звучало во сне. Она медленно обернулась. Её лицо в лунном свете было бледным и удивительно спокойным.— Вода... тёплая, — просто сказала она, и её голос прозвучал так, будто она говорила из другого измерения. В этот момент её нога поскользнулась на илистом дне. Она не крикнула, просто потеряла равновесие и бесшумно исчезла под тёмной поверхностью, точно так же, как в его кошмаре. Последние остатки самоконтроля Уильяма испарились. С рыком, в котором смешались ярость, ужас и мольба, он бросился в воду. Ледяной шок обжёг кожу, но он почти не почувствовал этого. Он видел лишь бледное пятно её платья в темноте. Он схватил её, обхватив так сильно, что, казалось, мог сломать кости, и вытащил на берег. Она не сопротивлялась, безвольно обвившись вокруг него, кашляя и выплёвывая воду. Она была ледяная на ощупь, дрожала мелкой, частой дрожью. Альберт и Луи уже были рядом. Альберт сбросил с себя сюртук и закутал её, а Луи, сжав кулаки, стоял на страже, его взгляд метал молнии в сторону брата. Уильям не отпускал её. Он держал её, прижимая к своей груди, пытаясь согреть, отдать ей своё тепло, своё дыхание, свою жизнь.— Дура... Глупая, безрассудная дура... — бормотал он, зарываясь лицом в её мокрые волосы. — Как ты посмела... Он не мог договорить. Ком сжимал горло. Он чуть не потерял её. По-настоящему. Навсегда. Он поднял её на руки — такую лёгкую, такую хрупкую — и понёс в дом. Но теперь, проходя мимо братьев, он видел в их глазах не только осуждение, но и понимание. Они видели его страх. Его настоящий, неприкрытый ужас. Он отнёс её не в свою спальню, а в её комнату. Он уложил её в собственную постель, закутал в одеяла, сам сел рядом на краешек, не выпуская её холодной руки из своей. Он смотрел, как сон подступает к её истощённому сознанию, как её дыхание выравнивается. И сидя рядом с ней, в её комнате, глядя на её спящее лицо, он позволил себе наконец признать то, что пытался отрицать. Это была не переменная. Это была не ученица. Это была Хоуп. И мысль о мире без неё была самой невыносимой математической абстракцией из всех, с которыми он когда-либо сталкивался. *** Свет раннего утра, пробивавшийся сквозь высокие окна библиотеки, казался Уильяму неестественно ярким, почти враждебным. Он сидел за своим массивным дубовым столом, заваленным картами, чертежами и финансовыми отчётами. Перед ним лежал план операции невероятной сложности и дерзости — выведение из строя целой сети торговцев оружием, поставлявших его в самые опасные районы Ист-Энда. Работа, которая обычно поглощала его целиком, сегодня не клеилась. Кончик его пера замер над пергаментом. Он не видел схем, не анализировал цепочки поставок. Перед его внутренним взором стояло иное: бледное лицо Хоуп в лунном свете, её пустой взгляд и чёрная вода, смыкающаяся над её головой. Он сжал перо так сильно, что костяшки пальцев побелели. Он слышал её шаги. Тихие, неуверенные. Она бродила по дому, как неприкаянный дух. Он знал её маршрут: из своей комнаты — в пустую гостиную, оттуда — в оранжерею, затем — обратно. Ни цели, ни смысла. Просто движение. Этот звук, обычно незаметный, сегодня впивался в его сознание, как заноза. Он не поднимал головы, когда дверь в библиотеку приоткрылась. Он чувствовал её присутствие, как физическую тяжесть в воздухе. Она замерла на пороге на несколько секунд, а затем так же тихо удалилась, не сказав ни слова. Он не окликнул её. Что он мог сказать? «Прости»? Это слово было бесполезно, как и все остальные. «Не делай так больше»? Это звучало бы как приказ, а именно приказы и привели их к этой тишине. Он снова попытался сосредоточиться на плане. Нужно было просчитать реакцию конкурентов, подкупить трёх чиновников, организовать «случайный» пожар на складе... Но каждая цифра, каждая стрелка на схеме казалась ему мелочной, ничтожной по сравнению с тем хаосом, что царил в его собственной душе. В столовой царило не менее гнетущее молчание. Альберт и Луи уже сидели за столом. Когда вошла Хоуп, они обменялись с ней быстрыми, полными скрытого смысла взглядами. Альберт мягко улыбнулся, Луи кивнул. Она в ответ лишь опустила глаза и молча села на своё место. Уильям вошёл следом. Воздух в комнате стал ещё гуще. Он занял своё место во главе стола. Никто не произнёс ни слова. Не было привычных утренних приветствий, обсуждения планов на день. Даже Луи, обычно абсолютно невозмутимый, казался напряжённым. Звук ножей и вилок о фарфор казался оглушительно громким. Хоуп почти не прикасалась к еде. Она отодвигала яичницу по тарелке, будто изучая её структуру, затем отпивала крошечный глоток чая и снова замирала. Она была здесь, но её не было. Её душа, казалось, всё ещё блуждала где-то в предрассветном тумане у реки. Уильям наблюдал за ней украдкой. Он видел синеву под её глазами, неестественную бледность кожи. Её руки лежали на столе неподвижно, и он помнил, какими холодными они были вчера ночью. В нём снова закипела та самая яростная, беспомощная ярость. Не на неё. На себя. На ситуацию. На эту непробиваемую стену молчания, которую он сам и возвёл. Он резко отодвинул стул. — Мне нужно в кабинет, — бросил он, не глядя ни на кого, и вышел. Весь день дом напоминал сцену из странной пьесы. Уильям — запертый в библиотеке, пытающийся загнать свой бунтующий разум в узду логики и расчёта. Хоуп — тихий призрак, скользящий по залам, её пальцы иногда останавливались на корешке книги, на лепестке цветка в оранжерее, но не задерживались надолго. Она была похожа на заводную куклу, у которой кончилась пружина. А вечером, когда солнце село и в доме зажгли газовые рожки, они снова оказались в одной комнате — в гостиной. Уильям делал вид, что читает газету. Хоуп сидела у камина и смотрела на огонь. Между ними было всего несколько шагов, но расстояние казалось непреодолимым, как пропасть. И оба понимали, что пока не найдётся ключ к этой тишине, дом на набережной так и останется красивой, комфортабельной, но абсолютно безжизненной тюрьмой для них обоих.