Профессор Учиха и его худшая студентка

22:00. Кампус погружён в сонное оцепенение. Снег валит исполинскими хлопьями, приглушая мир до шёпота. Лишь её каблуки, словно метроном, отсчитывают ритм по асфальтовой глади. Каждый удар эхом отдается внизу живота, ведь под длинным чёрным пальто — лишь нагая кожа. Морозный воздух — минус пятнадцать — обжигает лицо, но внутри неё бушует пожар. Она идёт, и каждый шаг — предчувствие: сегодня мир перевернётся. Она кожей ощущает эту неизбежность. 22:07. Главный корпус. Одинокий жёлтый прямоугольник 407-й аудитории светится в окне четвёртого этажа. Она поднимается по лестнице, словно восходит на эшафот. Каждая ступень отзывается своим неповторимым скрипом. На площадке третьего этажа замирает, прильнув спиной к ледяной стене. Дыхание срывается, тяжёлое и прерывистое. Пальто расстёгивается на одну пуговицу — грудь вздымается, соски налились и затвердели, трутся о шёлковую подкладку. Она промокла. Так сильно, что ощущает, как горячие капли стекают по внутренней стороне бёдер, встречаясь с морозным ознобом. 22:07. Дверь аудитории приоткрыта — на ширину ладони. Изнутри тянет запахом. Табак. Кофе. Его одеколон. И едва уловимый флёр её собственного аромата, который он вынес с прошлой их встречи. Она входит. Пол скользит под ногами, линолеум липкий от пролитого кофе, давно забытого. Парты выстроились ровными рядами, словно надгробия. Тот стол в первом ряду — дуб, тёмный от времени, поверхность шершавая, испещрена глубокими царапинами и свежими бороздами, оставленными её ногтями, ещё хранящими тепло её тела. Она пришла на три минуты раньше. На ней только его чёрная рубашка: плотная, холодящая кожу ткань, пропитанная его запахом — табак, можжевельник, жар его кожи, отблеск металла часов, едва уловимая горечь пота в складках подмышек. Рукава закатаны до локтей, пуговицы расстёгнуты до пупка, грудь обнажена, соски затвердели от ледяного воздуха, болезненно трутся о ткань при каждом вдохе. Короткая юбка, под которой — лишь бездна. Между ног уже пульсирует желание, капли медленно сползают по внутренней стороне бёдер, оставляя на коже холодные, липкие дорожки. Волосы влажные, благоухают его шампунем — она украла флакон и теперь только им омывает свои волосы. Он входит без предупреждения. Ключ в замке — тяжёлый металлический щелчок, словно удар колокола, отзывается в зубах. Одним движением гасит верхний свет — щелчок выключателя, лампы гаснут с тихим треском. В комнате остаётся лишь жёлтый круг на полу и длинные, зловещие тени, пляшущие на стенах. Рубашка чёрная, измятая после дня, рукава закатаны, татуировка веера на предплечье вспыхивает в рассеянном свете, будто живая. Волосы влажные, чёлка небрежно спадает на глаза. Запах — терпкий табак, холодный одеколон, жар кожи, отблеск металла молнии, его дыхание, пропитанное кофе и горьким дымом сигарет. Ни единого слова. Подходит сзади. Его ладони опускаются на её бёдра — горячие, тяжёлые, пахнут табаком и кожей ремня. Одним движением вздергивает юбку до талии — ткань шуршит, цепляется за тело. Пальцы проникают между ног — два, три, без малейшей прелюдии. Она уже мокра до колен, он чувствует это по влажной податливости, по тому, как она мгновенно сжимается вокруг него. Выдыхает сквозь зубы — почти рычит. — На стол. Раком. Сейчас. Она ложится грудью на холодное дерево. Щека прижимается к шершавой поверхности, пропитанной старым лаком и её собственным потом с прошлых встреч. Соски болезненно, сладко, до мурашек трутся о дерево. Он не раздевается полностью — ремень со звоном падает на пол. Молния шипит, расстёгиваясь. Входит одним, беспощадным движением — до самого дна, до хруста в позвоночнике. Из её горла вырывается приглушенный крик, похороненный в рукаве рубашки — ткань мгновенно пропитывается слюной. Он трахает жёстко, безжалостно, глубоко. Стол надрывно скрипит, ножки стучат по линолеуму — бум-бум-бум-бум, ритм как пульс. Её руки судорожно вцепились в края столешницы, ногти вонзаются в дерево, оставляя новые борозды, дерево трещит под её натиском. Он сжимает её бёдра так сильно, что на коже проступят багровые синяки в форме его пальцев — тёмные, отчётливые следы его власти. Каждый толчок — словно попытка выжечь из неё всё, что было до встречи с ним. Переворачивает её на спину. Юбка задрана до самой груди, рубашка распахнута, обнажая округлость груди и налившиеся соски, покрасневшие от холода и яростного трения. Он входит снова — медленно, прожигая её глазами. Позволяет ей обвить его шею руками. Целует висок — жёстко, жадно, обжигая кожу зубами, оставляя на ней клеймо. Вдыхает аромат её волос, словно пьянея от него. Слёзы текут по её щекам — солёные, горячие, и он пьёт их, смакуя каждый глоток. Она взрывается оргазмом — первым, вторым, третьим. Он кончает внутрь, остаётся внутри неё, лоб ко лбу, дыхание — прерывистое и тяжёлое. 23:30. Он стоит у окна. Сигарета тлеет в руке. Зажигалка щёлкает один раз — отчётливо, резко. Дым тянется к потолку ровной струей, вьётся в тусклом свете лампы, терпко пахнет горьким табаком и его дыханием. Она лежит на столе, всё ещё чувствуя, как тягучая влага стекает по бёдрам, оставляя мокрые, тёплые пятна на старых царапинах. — Почему именно я? Он выдыхает дым в холодное стекло: — Потому что ты единственная, кто посмела кричать мне в лицо. И до сих пор не пала ниц передо мной. Остальные вставали к концу второй недели. А ты всё ещё стоишь. И это единственное, что во мне ещё живо. Тишина. Она садится. — Ты всё ещё ненавидишь меня? Он поворачивается. — Ненависть — слишком мелкое чувство для того, что я к тебе испытываю. Ты — вирус, поразивший мою систему. И я не хочу антидот. Он подходит. Останавливается в сантиметре от неё. — Я не изменюсь. Никогда. Но если ты исчезнешь — я снова обращусь в ничто. А этого я не допущу. Она встаёт. Обнажённая. Смотрит ему прямо в глаза. — Я не исчезну. Потому что без тебя я тоже ничто. И мне нравится это ощущение. Он смотрит долгую секунду. — Тогда оставайся. Правила остаются прежними. Только теперь ты будешь нарушать их нарочно. А я буду наказывать. И ты будешь просить ещё. Громче. Она кивает. Он кладёт ей ладонь на горло — не сжимает, просто держит кончиками пальцев. — Ты всё ещё ненавидишь меня? — Да. — Прекрасно. Ненавидь. Это единственное, что у нас настоящее. Он отпускает её. Поворачивается к двери. — Зубную щётку в ящик. Салфетку тоже. Она кладёт щётку в выдвижной ящик стола. На салфетке пишет чётким почерком: я ненавижу тебя и буду ненавидеть до самого конца но теперь это только моё Оставляет салфетку под щёткой. Он видит. — Правильно. Ненавидь. Главное — не исчезай. 02:30. Он возвращается. Открывает ящик. Читает. В уголке губ проскальзывает холодная усмешка. — Ненавидь меня сколько угодно. Только не смей исчезать. Это единственное правило, нарушение которого я не прощу. Гасит свет. Оставляет всё на месте.