Профессор Учиха и его худшая студентка

Сакура пробудилась от настойчивого тычка в бок. Ино вовсю орудовала пяткой, методично расшатывая её и без того хлипкое царство сна. — Подъём, соня! Через сорок минут пары, а ты всё ещё обнимаешь подушку в своих трусах с котиками. Сакура издала утробный стон, надеясь слиться с подушкой в единое целое. Вчерашний марафон дорам о маньяке, оставляющем алые розы на месте преступления, оставил после себя лишь головную боль, размером с чугунную гирю. Но Ино была неумолима: спустя минуту комнату оглушил ядрёный k-pop от Blackpink, а в Сакуру полетели джинсы и её любимая, белоснежная блузка, такая же невинная, как помыслы святого грешника. — Ты же на криминальную психологию бежишь? — проорала Ино из ванной, стараясь перекричать девичью группу. — Говорят, там новый препод, молодой, как черт, и красивый как смертный грех. — Молодого и страшного я переживу, — сонно пробурчала Сакура, натягивая экстремально короткую чёрную юбку. — Главное, чтобы зачёт проставлял не глядя. Завтрак был отменён — его заменил залпом выпитый двойной эспрессо из автомата на первом этаже. И вот, Сакура уже неслась по кампусу, подгоняемая ветром перемен и наступающим дедлайном. Осень в этом году решила взять инициативу в свои руки: листья уже пылали золотом, воздух обжигал ледяными иглами, а Сакура, назло здравому смыслу, упорно игнорировала колготки. Пусть мёрзнут колени — зато никто не сможет устоять перед красотой её ног. В затхлые коридоры медфака она влетела за три минуты до начала. Кофе плескался через край бумажного стаканчика, каблуки выбивали барабанную дробь по старому линолеуму, а юбка предательски задиралась, когда она перемахивала через ступеньки, словно барьерист на олимпиаде. Главное — успеть хотя бы к пятой минуте, иначе старый маразматик с анатомии снова начнёт свою нудную шарманку про «уважение к бренному телу». Но, по счастливой случайности, анатомия сегодня была поставлена вторым номером. А сейчас — криминальная психология, факультатив, который она выбрала с единственной целью: получить халявную пятёрку. Три часа в неделю слушать байки про маньяков и выйти отсюда с автоматом — чем не отпуск мечты? Аудитория 407 располагалась в старом крыле, где даже лифт, казалось, скрипел от ужаса, как в дешёвых фильмах категории B. Сакура ворвалась в двери в последнюю секунду, чуть не отправив в нокаут парня, скромно сидевшего на первом ряду. Зал был набит битком — что было крайне странно для факультатива. Протиснувшись к последнему ряду, она с облегчением скинула рюкзак под ноги и шумно выдохнула. И тут свет предательски погас. Не то чтобы совсем — просто кто-то выключил верхнее освещение, оставив лишь один луч прожектора, театрально выхватывающий кафедру из полумрака. Дверь за спиной Сакуры закрылась с тяжёлым, зловещим стуком, эхом разнесшимся по аудитории. В зале повисла такая тишина, что можно было услышать, как у кого-то в кармане жалобно завибрировал телефон. И тогда, на кафедру вышел он. Чёрная рубашка, рукава небрежно засучены до локтей, ворот расстёгнут ровно настолько, чтобы открыть вид на острые ключицы и тонкую цепочку, поблескивающую на шее. Волосы цвета воронова крыла, чуть длиннее, чем это принято у чопорных преподавателей, кокетливая прядь падала на глаза, добавляя образу загадочности. Никакого старомодного портфеля — лишь тонкий, элегантный чёрный MacBook. Он поставил ноутбук на стол, открыл его и заговорил — без микрофона, но его голос, бархатный и властный, достиг даже задних рядов: — Меня зовут Учиха Саске. До конца этого семестра я стану вашим ночным кошмаром. Голос был низкий, ровный, лишённый каких-либо эмоций — словно зачитывали смертный приговор. В аудитории воцарилась мёртвая тишина. Нервная девчонка с первого ряда вздрогнула, и её ручка выпала на пол. Сакура моргнула. Потом ещё раз, пытаясь прогнать наваждение. «Ну и чёрт с тобой, красавчик», — мысленно фыркнула она и, доставая телефон, принялась строчить сообщение Ино: «препод реально страшный как грех, но грех я бы ему отпустила» Он начал лекцию без лишних предисловий и слайдов. Просто ходил между рядами, словно хищник, изучающий свою добычу, и говорил. О том, что девяносто девять процентов того, что вы знаете о психопатах из душещипательных сериалов, — это тщательно отполированная голливудская чушь. О том, что тёмная триада — это вовсе не сборище «злобных гениев», а вполне успешные хирурги, амбициозные CEO и, между прочим, уважаемые профессора университетов. Он цитировал результаты исследований по памяти: имена авторов, точные годы, номера страниц — всё без запинки, словно обладал энциклопедическими знаниями. Во время рассказа он скупо жестикулировал, сохраняя невозмутимое выражение лица. Лишь иногда останавливался рядом с чьей-то партой и прожигал несчастного взглядом, от которого по спине бежали мурашки. На двадцатой минуте он остановился прямо рядом с ней. Сакура почувствовала пьянящий аромат — горький кофе, едва уловимые нотки металла и ощущение ледяной свежести, будто глоток зимнего воздуха. Его взгляд скользнул по её неприкрытым коленям, мимолетным касанием задержался на крае экстремально короткой юбки, которая едва прикрывала середину бёдер, и, наконец, встретился с её взглядом. В его глазах читалась насмешка. — Харуно Сакура, не так ли? Она молча кивнула, одарив его самой обворожительной из своих улыбок — той, которая обычно безотказно работала даже на сурового декана. — В таком случае, будьте любезны объяснить нам, что же такое эта пресловутая тёмная триада. Она уверенно поднялась. Юбка предательски задралась ещё выше, демонстрируя миру её стройные ноги, но ей было плевать. — Это… ну… нарциссизм, макиавеллизм и… психопатия, разве нет? Воцарилась напряжённая тишина. Кто-то, сидящий на первом ряду, не сдержал смешок. Саске даже бровью не повёл. — Минус двенадцать баллов из ста за сегодня. Садитесь, Харуно-сан. И он двинулся дальше, будто ничего не произошло. Сакура медленно опустилась на стул, чувствуя, как краска стыда заливает её щёки. «Да пошёл ты к черту», — мысленно огрызнулась она. Но, несмотря на это, до конца лекции не могла отвести от него взгляд. Он продолжал говорить еще долгих час сорок. Без единой запинки. Без единой шутки, словно был бесчувственным роботом, запрограммированным на чтение лекций. Когда, наконец, прозвенел звонок, никто даже не подумал шелохнуться — все с затаённым дыханием ждали, пока он сам закроет свой дьявольский ноутбук и покинет аудиторию. Лишь тогда аудитория выдохнула с облегчением и зашевелилась, словно пробуждаясь от гипноза. Сакура выплыла из аудитории последней, словно очнувшись от дурного сна. В коридоре её тут же окружила возбуждённая толпа однокурсниц. — Ты видела его руки? — А татуировка! Я точно её видела! — Говорят, он из Токийского университета, и защитил докторскую в двадцать шесть лет. Вундеркинд! — Ходят слухи, что его брат — прокурор, а отец… Сакура отмахнулась от них и пошла в столовую, надеясь заглушить бурю эмоций чашкой крепкого кофе. Единственное, что она твёрдо решила в этот момент: будет посещать все его лекции, улыбаться во все тридцать два зуба и сдаст этот проклятый предмет на отлично. Просто чтобы доказать этому самодовольному индюку, что и она чего-то стоит в этом мире. Неделю спустя. Всё та же мрачная аудитория. Сегодня он раздавал первую письменную работу — эссе на три страницы на тему «Психопат в современном обществе». Сакура, полная надежд, сдала свою работу с гордой улыбкой на лице: она не спала три ночи, перерыла гору научных статей и монографий, и даже умудрилась вставить несколько цитат из самого Хаэра. Он медленно ходил между рядами, аккуратно раскладывая листы работы в ровные стопки. На большинстве работ красовались красные B, B+, несколько A-. Студенты ликовали, фотографировали свои достижения, а кто-то даже разразился аплодисментами. Подойдя к ней в последнюю очередь, он словно тянул время. Положил лист на стол. На титульном листе красовалась жирная красная D-. И чуть ниже, каллиграфическим почерком, выведенным ровными, острыми, как лезвие, буквами — его вердикт: «Поверхностно. Прочтите хотя бы одну книгу по теме, Харуно-сан». Сакура в изумлении моргнула. Перевернула лист. Внизу, мелким, почти незаметным шрифтом, красовалась ещё одна приписка: «Если вы изъявите желание обсудить свою работу — кабинет 512, сегодня до 19:00». Аудитория уже почти опустела. Кто-то вполголоса обсуждал полученные оценки, кто-то хвастливо выкладывал свои A- в сторис. Сакура сидела, как громом поражённая, и тупо смотрела на свою злополучную D-, будто её только что публично унизили. Она даже не помнила, как собрала вещи. Не помнила, как покинула аудиторию и спустилась по лестнице вниз. Её сознание захватила лишь одна навязчивая мысль: «Да кто он такой вообще, чтобы так со мной разговаривать?!» Весь день прошёл как в тумане. На анатомии она перепутала подключичную артерию с подмышечной, а на латыни по ошибке назвала профессора «пенисом» вместо «penis» (к счастью, старик ничего не понял). В шесть вечера она, словно потерянная, сидела в библиотеке и нервно поглядывала на часы: 18:47. Кабинет 512 располагался на пятом этаже старого корпуса, в который обычно никто не заглядывал без особой нужды. Сакура пнула дверь, врываясь в кабинет, словно вихрь отмщения, сжимая в руке измятый клочок проваленной работы. Щелчок замка за спиной, словно выстрел, оглушил её в этой напряженной тишине. Кабинет был невелик, но дышал дороговизной и властью: стены, обшитые темным деревом, книжный стеллаж до потолка, забитый черными и бордовыми томами, и одинокий фикус на подоконнике, казалось, выживал вопреки всему. Тусклый свет настольной лампы с зеленым абажуром боролся с полумраком, в котором тонули углы комнаты, а дисплей ноутбука мерцал как зловещий портал. Учиха Саске, словно демон, восседал в кресле, откинувшись назад в полумраке, рукава рубашки небрежно закатаны до локтей. На левом предплечье, словно вызов, красовалась татуировка: красный веер клана Учиха, грубо перечеркнутый черной полосой, словно печать отречения. Он не удостоил её взглядом, барабаня пальцами по клавиатуре, погруженный в свой цифровой мир. Сакура замерла у порога, в двух шагах от его стола. В горле образовалась пустыня, пересохшая от волнения и гнева. — Вы просили меня прийти, — прохрипела она, голос сорвался, выдавая её внутреннее смятение. Он поставил точку в последнем предложении, ударил по клавише Enter и лишь тогда поднял на неё свои глаза. Черные, как ночь. Бездонные, как пропасть. И холодные, как лед. — Я ничего не просил, — тихо отозвался он, словно наслаждаясь её замешательством. — Я предложил. Ты пришла. Это твой выбор, Харуно-сан. Сакура взорвалась. С яростью швырнула свою работу на стол. Листы бумаги разлетелись веером, обнажая убийственную оценку: «D-» — красная, словно кровоточащая рана. — Это что, издевательство? Я три ночи не спала! Три! Я цитировала Хаэра, Бабяка, даже вашего чертового Клекли 1955 года! Он даже не взглянул на жалкие обрывки её стараний. — Ты процитировала Википедию, пережевав её через Google Translate, — отрезал он спокойно, словно констатируя факт. — А Клекли ты открывала только в PDF-формате, страница 47 так и осталась непрочитанной. Я проверил метаданные. Сакура открыла рот, чтобы возразить, но слова застряли в горле, словно комья песка. Он поднялся. Медленно, грациозно, как хищник, готовящийся к прыжку. Кресло бесшумно откатилось назад, освобождая пространство для их поединка. Теперь между ними был лишь стол и метр воздуха, который вдруг сгустился, стал осязаемым, как сироп. — Ты пришла ругаться или хочешь, чтобы я объяснил, почему ты получила «D»? — спросил он, обходя стол, словно выходя на охоту. Сакура отступила на полшага, инстинктивно ища защиты. Спина уперлась в холодную твердь двери. — Я хочу, чтобы ты сожрал эту «D» и подавился, — выплюнула она, вкладывая в эти слова всю свою ярость и отчаяние. Он остановился в полуметре от неё. Близко. Слишком близко. Его запах ударил в нос: густой аромат кофе, горького табака и чего-то острого, дикого, невыносимо мужского. — Хорошо, — сказал он ровно. — Тогда слушай внимательно. Он поднял её работу со стола, перелистал несколько страниц и начал читать вслух её собственные слова. Бесстрастно, четко, безжалостно, выставляя напоказ каждую банальность, каждое клише. Сакура почувствовала, как кровь приливает к лицу, обжигая его стыдом. Когда он дошел до фразы «психопаты не способны к эмпатии, потому что у них нет души», её терпение лопнуло. — Хватит! Он остановился, словно повинуясь её команде. Поднял свои черные глаза на неё. — Ты пришла учиться или чтобы я гладил тебя по головке, как глупую девчонку? — Я пришла, чтобы ты перестал вести себя как… как мудак! Тишина. Звенящая, давящая тишина. Он медленно положил листы бумаги обратно на стол. — Тогда уходи, — сказал он холодно. — Дверь там. Сакура не двинулась с места. Он ждал. Пять секунд. Десять. Время тянулось, словно патока. — Или, — продолжил он тем же ровным тоном, — ты можешь остаться и попытаться доказать, что способна на большее, чем копипаст из интернета. Она сглотнула. Закусила губу. — И как именно я должна это доказать? Он подошел еще ближе. Теперь между ними оставалось не больше двадцати сантиметров. Сакура почувствовала, как сердце колотится у неё в горле, готовое выпрыгнуть из груди. — Есть два пути, — прошептал он, словно делясь самым сокровенным секретом. — Первый: ты переписываешь работу. С нуля. Сдаешь через неделю. Если будет хотя бы «B», я забуду, что ты вообще существуешь. Он сделал паузу, давая ей время обдумать его предложение. Сакура уже открыла рот, чтобы согласиться, чтобы сбежать из этого плена, но он продолжил, перечеркивая её надежды: — Второй путь… альтернативный зачет. Последние два слова он произнес почти неслышно, словно боялся, что их подслушают стены. И в этот момент в кабинете стало совсем тихо. Замерло даже тиканье часов на стене, словно само время затаило дыхание, ожидая её решения. Сакура смотрела ему в глаза и понимала, что он не шутит. Что он говорит совершенно серьезно. И что она сейчас должна либо развернуться и уйти навсегда, оставив свою гордость и надежды на лучшее позади, либо… — Что именно… входит в этот… альтернативный зачет? — спросила она, голос дрогнул на последнем слове, выдавая её страх и одновременно неудержимое любопытство. Он не улыбнулся. Даже уголком губ не дрогнул. Его лицо оставалось непроницаемым, как маска. — Все, что я скажу. Когда скажу. Где скажу. Без вопросов. Без истерик. Без имен в коридорах. Он протянул руку и провел большим пальцем по её нижней губе. Едва касаясь, словно лаская нежную кожу крыла бабочки. Но от этого мимолетного прикосновения по спине Сакуры пробежали мурашки, воспламеняя каждый нерв, каждую клеточку её тела. — И самое главное, — добавил он, — ты можешь сказать «стоп» в любой момент. И все закончится. Навсегда. Без последствий для твоей оценки. Только тогда назад дороги не будет. Никогда. Его палец исчез, оставив на её губах лишь жгучий след. Сакура стояла, как парализованная, не в силах пошевелиться. — У тебя десять секунд на решение, Харуно-сан, — произнес он, словно вынося смертный приговор. Он отступил на шаг и скрестил руки на груди, занимая позицию наблюдателя, хищника, играющего со своей добычей. Десять. Девять. Восемь… Сакура почувствовала, как горло сдавливает невидимая рука, лишая её воздуха. Пять. Четыре… Она не знала, что заставило её остаться. Злость? Уязвленное самолюбие? Или то, как он смотрел на неё, будто уже знал, что она не сможет уйти. Две. Одна. — Я остаюсь, — выдохнула она, сдаваясь его воле. Он кивнул, будто другого ответа и не ждал. Словно все уже было предопределено. — Тогда первое правило, — сказал он, подходя к ней вплотную и вторгаясь в её личное пространство. — Когда ты находишься в этом кабинете, ты обращаешься ко мне исключительно «профессор Учиха» или «сэр». Все остальное — минус десять баллов. Каждый раз. Сакура с трудом сглотнула. Ей казалось, что язык прилип к нёбу. — …Да, профессор Учиха. Он чуть наклонил голову, словно пробуя её слова на вкус. Оценивая её покорность. — Хорошо. Второе правило. Он взял её руку. Его пальцы, холодные и сильные, сомкнулись на её запястье, словно браслет из льда и стали. Он поднял её руку и прижал к своей груди. Прямо к расстегнутому вороту рубашки. Она чувствовала сквозь тонкую ткань, как бьется его сердце. Ровно, сильно, без единого сбоя. — Ты дышишь только тогда, когда я разрешу. Понятно? Сакура кивнула, не в силах произнести ни слова. Он сжал её запястье чуть сильнее, напоминая о своей власти. — Словами. — Понятно… сэр. Он отпустил её руку. Освободил её от своей хватки. Потом медленно, очень медленно провел тыльной стороной ладони по её щеке, словно стирая невидимую пыль. Затем опустился ниже, по шее, остановился у ключицы. Сакура вздрогнула от его прикосновения, словно от удара током. — Последний шанс уйти, — сказал он тихо, почти нежно, словно предлагая ей спасение. Она молчала, не сводя с него глаз. Не в силах оторваться. Он кивнул. — Тогда раздевайся. Сакура замерла, словно статуя, боясь нарушить зыбкую тишину. — …Прямо сейчас? — Минус десять баллов за вопрос, — отрезал он спокойно, невозмутимо, словно обсуждал погоду. — Еще один — и мы закончим прямо сейчас. И ты получишь свой заслуженный «кол». Она потянулась к пуговицам блузки. Пальцы дрожали, не повинуясь её воле. Он не помогал. Просто стоял и смотрел. Оценивающе, холодно, бесстрастно. Будто рассматривал экспонат в музее. Когда блузка упала на пол, образовав бесформенную кучу ткани, он подошел ближе и провел кончиками пальцев по кружеву её лифчика. Едва касаясь, но кожа под кружевом горела огнем, словно к ней прикоснулось раскаленное железо. — Красиво, — сказал он. — Но в следующий раз — без него. Он отступил к столу, сел на самый край и скрестил руки на груди. — На колени, Харуно-сан. Сакура опустилась на ковер. Колени утонули в мягком, толстом ворсе. Она чувствовала себя униженной, уязвимой, словно загнанный зверь. Он возвышался над ней, глядя сверху вниз. Его взгляд был тяжелым, оценивающим, проникающим в самую душу. — Руки за спину. Ладони к ладоням. Она выполнила его приказ, не раздумывая. Подчинилась безоговорочно. Он наклонился, взял её за подбородок и заставил смотреть прямо в его глаза. — Теперь скажи: «Я хочу исправить свою оценку, профессор Учиха». Голос вышел едва слышным, словно шепот призрака: — Я… хочу исправить свою оценку, профессор Учиха. Он кивнул, словно принимая её капитуляцию. — Хорошо. Тогда начнем. Он расстегнул ремень. Медленно, демонстративно медленно. Звук пряжки разнесся по кабинету, как выстрел, пронзая тишину и отзываясь эхом в её сознании. Сакура почувствовала, как все внутри сжимается от предвкушения и страха. Желания и ужаса. Он не торопился. Смаковал каждое мгновение, наслаждаясь её беспомощностью. И в этот момент она поняла: этот семестр будет самым длинным и самым болезненным в её жизни. А потом он сказал тихо, почти ласково, словно утешая ребенка: — Открой рот, Сакура.