До того, как я научился дышать

Прошло два дня. Они отрепетировали несколько любимых песен, устроили мозговой штурм для написания пары строк в новой, которые никак не мог придумать Мэн Яо, сидели в студии.  А сейчас решили посетить их любимый ночной клуб. Как всегда.  Музыка бьёт по ушам — глухо, низко, будто сердце самого клуба отбивает ритм. Пульс света — красный, синий, фиолетовый — мелькает по лицам, делает их то чужими, то слишком близкими. Сюэ Ян уже где-то в гуще танцпола, окружённый смеющимися девушками, блестит браслет на его запястье, и он, кажется, абсолютно счастлив. Лань Сичэнь, как всегда, держится спокойнее — его голос почти не слышен в гуле, но собеседники смеются, кивают, явно заворожённые его мягкой манерой. Они — свои, в своей стихии. А Цзян Чэн — нет. Он не двигается к танцполу, не ищет никого глазами, не отвечает на взгляды. Просто сидит, опершись локтем о стойку, пальцы постукивают по бокалу, в котором тает лёд. Виски — крепкий, горький, обжигающий. Он не пьёт, чтобы забыться. Просто — чтобы чувствовать хоть что-то, кроме этой странной пустоты, что бушевала внутри последнюю неделю. Когда-то такие вечера были простыми. Зайти в клуб, поймать чей-то взгляд, провести ночь без обязательств. Больше ничего. Но сегодня не получается даже этого — не то, чтобы его что-то останавливало, просто.. это ощущалось неправильно. Словно в глубине души промелькнула капля совести, которые обычно Цзян Чэн душил без остатка.  Каждый, кто подходит, кажется неправильным. Не потому что плох, а потому что — не тот. И он замечает Мэн Яо не сразу. Сначала — мельком: свет ложится на знакомую линию плеч, мягкий профиль, взгляд, что скользит по залу. Потом уже осознанно. Яо ходит между людьми, здоровается с кем-то, улыбается, потом ненадолго исчезает в дверях, ведущих, вероятно, на улицу.. может, провожает кого-то. Возвращается — и садится у стойки. Прямо напротив, через круг барной дуги. И в какой-то момент их взгляды сталкиваются. Просто взгляд — короткий, ничего не обещающий. Но он будто удар. У Мэн Яо — лёгкое удивление. Не потому что видит Цзян Чэна, а потому что видит его таким: неподвижным, без привычной дерзкой улыбки, без флирта, без компании вокруг. Просто — одиноким, тихим, почти чужим. А у Цзян Чэна в глазах — растерянность. Он сам не понимает, почему не отвёл взгляд, почему не скрылся в толпе, не сделал вид, будто ничего не произошло. Всё, что он мог — просто смотреть.. и чувствовать, как под кожей медленно просыпается что-то давнее, нерациональное. То, что он всегда глушил, прятал под уверенностью и насмешкой. Музыка вокруг становится глуше. Мир будто замирает на короткий миг. Бармен ставит перед ним новый бокал — движение привычное, машинальное, но в нём есть что-то почти символичное. Глоток — горечь, тепло, и в отражении янтарной жидкости снова мелькает лицо Мэн Яо. Он не подойдёт. И Мэн Яо не подойдёт тоже. Им обоим хватает того, что случилось — этого взгляда, где слишком много смысла, чтобы выразить словами.   Цзян Чэн первым опускает взгляд. Словно этот короткий контакт глаз с Мэн Яо был слишком долгим, слишком откровенным. Пальцы обвивают бокал, кончик языка касается пересохших губ. Виски обжигает горло — прокатывается жжением по глотке, дарит жар, который расползается по груди. Он ставит бокал обратно, наблюдая, как тает последний кусочек льда на дне бокала. К нему подходит парень — высокий, смуглый, с острыми скулами и слишком уверенной улыбкой. Из тех, кто обычно был «в его вкусе». На нём тёмная рубашка, расстёгнутая до середины груди, цепочка блестит в свете неона, на шее татуировка в виде змеи, обвивающей ключицу. Он склоняется чуть ближе, запах дорогого парфюма и алкоголя мешается с табачным дымом. — Ты ведь Цзян Чэн, да? — Голос низкий, обволакивающий. — Не хочешь приятно провести время?Обещаю, буду хорош. Цзян Чэн поднимает на него глаза из-под челки — лениво, будто сквозь дым. И в этом взгляде нет ни привычного флирта, ни интереса. Только холод и лёгкая усталость. Губы чуть кривятся, и он хрипло, почти с усмешкой выдыхает: — Пошёл нахуй. Парень зависает на секунду. Смотрит, будто не верит, что услышал это на самом деле. Потом фыркает, отступает, бросает что-то вроде: — Ну и катись, звезда. — И растворяется в толпе. Цзян Чэн допивает виски до дна. Стекло глухо ударяет о стойку. Он криво усмехается — самому себе, всему этому месту, своим дурацким попыткам что-то забыть. Тепло от алкоголя теперь тяжёлое, почти тягучее. Он встаёт, расправляет плечи, достаёт сигарету, не глядя прикуривает прямо в клубе, не заботясь о запретах. Плевать, гонорар все равно покроет штраф. Да и вообще, скорее всего в одной из приватных комнат кто-то уже нюхает кокаин — какая разница, если в зале запахнет сигаретой? Дым рвётся в неон, и он направляется к выходу.  Мэн Яо всё это время сидел немного в стороне, не вмешиваясь. Смотрел. Не с упрёком, не с жалостью. Скорее — с тихим вниманием, будто изучал каждое движение, каждую тень на лице Цзян Чэна. Как тот чуть морщится, когда пьёт. Как пальцы дрожат, когда он ставит бокал. Как взгляд теряет фокус, будто где-то глубоко в себе он ищет ответ, который боится найти. Когда Цзян Чэн встаёт и направляется к выходу, Мэн Яо какое-то время остаётся сидеть. Пальцы касаются края стакана, в котором тает лёд. Потом он всё-таки поднимается. Неспешно, будто делает это машинально. Проходит мимо танцпола, где Сюэ Ян уже целуется с кем-то, мимо смеющегося Лань Сичэня, подхватывает куртку с кресла у стены и выходит следом. На улице прохладно. Воздух пахнет мокрым асфальтом и табаком. Цзян Чэн стоит чуть поодаль, оперевшись плечом о стену, затягивается сигаретой, прищурившись на огни улицы. Дым медленно рассеивается, и в его профиль тоже — показывает что-то уставшее, почти детское. Красивое.  Мэн Яо останавливается на несколько шагов позади, не решаясь сразу подойти. Просто смотрит. И почему-то впервые за долгое время ему кажется, что, может быть, Цзян Чэн не так далёк, как всегда хотел казаться. Молчание длится недолго. В конце концов, Цзян Чэн начинает говорить первый.  — Яо. Почему ты в меня влюбился? Вопрос резкий, словно в лоб. Вонзается как кинжал, прокручивается, оставляет за собой зияющую дыру. Мэн Яо опешил на секунду, но затем, спохватившись, ответил таким же спокойным и тихим голосом:  — Не знаю. — он вздохнул. — Может потому, что ты никогда не пытался мне понравиться.  Цзян Чэн усмехнулся сухо. Слегка дерзко, как смеялся бы с оскорбительной шутки, но в этот раз — без зла, словно смех пробивается сквозь слой цинизма.  — Считаю, что трахаться с друзьями западло. Это, наверное, единственная причина по которой Цзян Чэн все еще не уединился с Лань Сичэнем — он тащится от басистов, но увы, они друзья. Да и единственное что во вкусе Цзян Чэна в его друге это то, что он играет на бас-гитаре.  Мэн Яо улыбнулся.  — Да, западло, но тогда, в гримёрке, ты..  — Эй, замолчи. — Цзян Чэн шикнул, слегка отведя взгляд, и нахмурился. — Это.. это было.. — слова просто не находились. — Я тебе больше не друг? — фраза срывается с губ Мэн Яо. Утопает в гуле ночного города.  Теряется в звуке жужжания неоновых вывесок, мелькании блестящих фар машин, звука музыки за их спинами.  Цзян Чэн долго молчит. Пепел падает на асфальт, вслед за ним — почти догоревшая сигарета, которую Цзян Чэн придавливает и тушит носком черных берцов. Поджимает губы. Потом он коротко усмехается, словно над самим собой. Без радости, без дерзости.  — ..Я не знаю.  — Что ты.. имеешь этим в виду?  — Если бы я знал, друг ты мне после всего этого, или кто-то иной, я бы.. — Цзян Чэн внезапно выпрямляется, словно взвешивает в голове за и против. — Я бы, скорее всего, уже заперся с каким-нибудь горячим амбалом в приватной комнате и развлекался.  Он цокнул.  — Но, как видишь, я здесь.  Вздох. Он делает паузу, поднимает взгляд на светящиеся яркие вывески здания напротив.  — И что я делаю? Правильно, страдаю.. какой-то хренью. — почти с горечью сказал Цзян Чэн.  Хренью Цзян Чэн называл чувства. В особенности — романтические. И.. что-то внутри Мэн Яо лопнуло, когда Цзян Чэн сказал именно это.  «Страдаю какой-то хренью».  …  — Знаешь.. — немного задумавшись, начинает говорить Мэн Яо. — Эта хрень, что мы чувствуем, это иногда единственное что делает нас живыми.  Цзян Чэн чуть хмыкает, поворачивает голову к нему. Их взгляды сталкиваются в огнях ночного города — коротко, как вспышка. Только они вдвоём, улица и почти осевший дым.  — Ты чертовски раздражаешь, Яо. — Цзян Чэн облокотился о стену, скрестил руки. — И как ты можешь быть.. таким?  А Мэн Яо отвечает спокойно, почти с улыбкой.  — Зато ты все еще здесь. Если бы тебе не нравился разговор, ты бы ушел.   И ведь Мэн Яо прав.