Мизерикордия

— Пойдем со мной, Гленн, — протягивает руку Ветер, — на что ты надеешься? Эрртруар не придет. Хотел бы — давно бы появился и вытащил тебя из крепости. Пойдем, времени мало. Через несколько минут сюда войдет убийца с веревкой, и шансов у тебя уже не будет. Пойдем. Демон стоит, опираясь плечом о каменную стену. Хрупкое совершенное создание, окутанное облаком белоснежных крыльев. Когда-то любимый. Когда-то единственно нужный. — Ты лгал мне, — напоминаю на всякий случай. — Лгал, — соглашается Ветер, — теперь, когда ты все знаешь, нет смысла это отрицать. Но я до сих пор тебя люблю. Позволь мне увести тебя. Мы будем вместе. Только ты и я. Ни Иеговы, ни Ангела, никого. Ты и я. — Нет, Ветер, я не пойду с тобой. Слова произносятся легко. Нет ни сожаления, ни боли воспоминаний, только бескрайняя белоснежная гладь забвения и, возможно, прощения. — Я люблю другого. — Эрртруар не придет, — повторяет сероглазый демон. — Это не важно. Любят не за что-то. Мне не нравится, когда говорят, что любят вопреки. Когда любят — просто любят. Эр не смог прийти, так бывает, но для меня это не повод уходить с тобой. Нас больше нет, Ветер. — Тогда ты просто исчезнешь, — настаивает демон. — Ничего не исчезает, — усмехаюсь я, — ты сам говорил об этом когда-то и, держу пари, в тот момент не лгал. Глубины Подмирья не известны даже Создателю. Мы всегда остаемся где-то, и раз мы не исчезаем, то наша любовь не исчезает вместе с нами. Абигор найдет меня. Я верю. — Глупец. — Прощай, Ветер. Смерть входит в камеру под видом огромного человека со скрытым черной маской лицом. Без усилий он накидывает мне на шею удавку, играючи затягивая петлю. Противостоять его сокрушительной силе невозможно, и я не трачу последние секунды жизни на бесполезное сопротивление. Когда-то Ветер в шутку пытался меня задушить. «Тебя приятно убивать», — сказал он, и я ответил, — «Мне тоже понравилось». Если бы не резкая боль в шее, нарастающий шум в ушах доставил бы мне удовольствие, напомнив шепот ночного прибоя. — Ты идиот, Найджел, и имя себе выбрал дурацкое. Шум сменяется звуком чарующего, словно пение эльфов, голоса. — Вот к чему привело твое невмешательство! Вместо кровавого тумана перед моими глазами предстают две сотканные из света фигуры. Одна с черными крыльями, другая — бескрылая. Голос принадлежит той, чьи перья чернее ночи. — Что если бы Эрртруар не позвал меня? Если бы я не пришел? Ты так бы и продолжал равнодушно взирать на гибель Равновесного? — Он готов был умереть за меня, — бескрылый смиренно склоняет голову, — удивительно, пошел на смерть ради обычного мальчишки. Пожалуй, мне стоило вмешаться раньше. — Определенно, стоило, — обладатель черных крыльев продолжает сердиться, — я сто раз говорил тебе, что люди не так плохи, как тебе кажется. — Они предали меня и своих богов! Повелись на приманку лживого бога! Готовы были отдать истинную веру за иллюзию власти и богатства! — Мало создать, — возражает Князь Тьмы, ибо никем иным он быть не может, — нужно еще и поддерживать свои создания. А так, сотворил и бросил, будто щенков в воду, барахтайтесь как хотите. Недаром люди натворили глупостей. Хорошо еще я время от времени за ними присматриваю. — Пожалуй, ты прав, — Создатель удрученно вздыхает, но печаль его длится недолго, — зато я успел разбудить Эдуарда, подослать к нему смышленого громкоголосого пажа, который мигом обрисовал ситуацию, и поменять текст в прощальном письме Гленна. — Кому понадобилось бы это письмо, если бы мы не успели? — Но мы же успели. — Ладно, — Князь недовольно кривится, но долго сердиться на брата не может, — сними уже с Равновесного этот ошейник. Или мне снять? — Я сам. Нежные пальцы касаются кожи, раздается щелчок — и цепочка соскальзывает с моей шеи. Сколько красок вокруг! Сколько света! Размытые фигуры небожителей обретают целостность, становятся материальными. Создатель и Князь Тьмы ласково смотрят на меня. — С возвращением, Гленн! Я знаю, что теперь могу видеть не только их. За плечами основателей угадываются лица тысяч богов, забытых людьми, но существующих по сей день. Разных, ведающих многими сферами жизни. Мне еще только предстоит с ними познакомиться, но теперь у меня хватит на это времени. — Еще минута боли, Равновесный, — вырывает меня из экстаза Князь, — нужно, чтобы король лицезрел как тебя душат. Иначе ему трудно будет поверить в вероломство своего фаворита. Небожители растворяются в воздухе. Черный человек вновь стягивает мое горло удавкой, но дверь камеры уже распахивается. Эдуард, окруженный стражей, застывает на пороге. — Что здесь происходит? Гвардейцы дружно бросаются вперед, скручивают убийце руки. Я с облегчением выдыхаю. — Я спрашиваю, что здесь происходит? — громыхает крик Эдуарда, — почему мой брат в крепости? — Он хотел отравить тебя, любимый, — елейно нашептывает стоящий за спиной монарха Вега, — признание содержится вот в этом письме, и я как твой главный советник… — Какой, к чертям, «главный советник»? — выходит из себя царственный лев, — какой, к дьяволу, «любимый»? — Но ты же сам меня назначил, — блеет Вега. — Я, должно быть, перебрал вина, — Эдуард презрительно оглядывает, надеюсь, уже бывшего фаворита, — какой из тебя советник, Вега? Несите сюда большую королевскую печать немедленно! Я подпишу новый приказ! Что, кстати, с вэлом Рамоном? — Боюсь, после нанесенного ему оскорбления он не захочет возвращаться к должности, — замечаю я, растирая распухшее горло, — прости, львенок, твой возлюбленный натворил дел, пока ты спал. — Возлюбленный? — переспрашивает король, — какой возлюбленный? — Ты прилюдно клялся Веге в любви, — не могу удержаться от шпильки в адрес брата. Все же он помотал мне нервы, хоть и не по своей воле. — Так, что я еще учудил? Кажется, Эдуард забыл почти все, что творил в его теле Эрртруар. — Еще ты объявил войну Утаре, хорошо, войска не успел послать на север. — Войну Утаре? — ужасается король, — зачем нам Утара? Одни елки да волки, какой в них прок? — Эдуард, — я беру брата за руку, — львенок мой любимый, ты много пил в последнее время и совершил ряд, ну как бы это сказать, неоднозначных поступков. Но теперь все хорошо. Ничего непоправимого не произошло. Мы сможем все уладить, и вскоре все забудут о дурном. — В жизни вина в рот больше не возьму. Уши Эдуарда краснеют, как у провинившегося школяра. Не достает сказать только: «Плохо себя вел. Я больше так не буду». — Кардинал отрекся от сана и признался в покушении на жизнь монарха! Мне хочется спросить: «Вега, ты дурак? Тебе бы промолчать, голова бы целее была, но на нет — суда нет». Бывший советник протягивает королю письмо. Тот нехотя берет его. Разворачивает, вчитывается в строчки при неровном свете услужливо поднесенного стражником факела. Перечитывает еще раз и в третий раз читает вслух. «Дорогой львенок. Жаль, что нам не суждено больше увидеться. Заклинаю тебя, не верь Веге. Он обманом втерся тебе в доверие, и как только ты почувствовал себя плохо, обвинил меня в попытке твоего убийства. Боюсь, меня казнят раньше, чем ты проснешься, но я сожалею лишь о том, что не успею поцеловать тебя напоследок и сказать, как ты мне дорог. Вега вынуждает меня добровольно отказаться от сана, но знай, я лучше умру, чем предам Святую Церковь Альгерты. Что бы ни случилось, прошу, позаботься о своем народе. Люблю тебя. Твой Гленн». Потрясенное молчание короля прерывает топот множества ног за дверью. — Ваше Величество, — в камеру влетает стражник, — крепость пытаются взять штурмом! — Какого черта? Кто? — отмирает Эдуард. — Вэл Гентер! С ним толпа народа! Значит, Гентер вернулся в Альгерту, успев по дороге прихватить всех неравнодушных к судьбе кардинала. Молодец. — Вели впустить их, львенок, — мягко говорю я, глядя в ошалевшие глаза брата, — они пришли меня спасать. — От к-к-ого? — заикается Его Величество. — От тебя, полагаю, — еще мягче продолжаю я, — ты под влиянием Веги обвинил Гентера в государственной измене. Не помнишь? Его заточили в крепость и пытали до тех пор, пока я не пробрался сюда тайком и не спас его. Теперь Гентер прослышал, что я тоже арестован, и решил вернуть долг. — Впустите его. Кажется, Эдуард сейчас расплачется как маленький, но он остается королем и королевское воспитание заставляет его высоко поднять голову. — Вегу на виселицу. Сейчас же. Его приспешника, — король взглядом указывает на гиганта-убийцу, — туда же. Скажите людям, что Его Высокопреосвященство сейчас к ним выйдет. Вэла Гентера устройте в моей карете со всеми возможными удобствами. Мы с милордом Гленном присоединимся к нему через несколько минут. Поедем во дворец, Гленн, тебе нужно хорошенько отдохнуть, а после мы все обсудим. # — Для чего ты назвался моим учеником, Найджел? Прошло несколько дней. Страсти немного улеглись. Войска распущены по домам. Гентер назначен новым главным советником Его Величества. Я полулежу на мягком диване в собственном дворце, пью теплый тинко, унимая боль во все еще саднящем горле. Разглядываю ясноглазого мальчика, безмятежно грызущего орехи на ковре у моих ног. — Чему я могу научить столь великую сущность, как ты? Создатель мира, мальчишка-семинарист с гримаской сожаления отвлекается от угощения, но отвечает серьезно. — Вы можете научить меня жить среди людей. Понять их нужды, слышать их сердца. Долгое время мне не было до них дела. Я считал, что всерьез относиться к их проблемам — ниже моего достоинства. Не удивляйтесь. Мы все ошибаемся. Проведя несколько лет в человеческом теле, я понял, что люди заслуживают внимания ничуть не меньше, чем боги или демоны. И теперь я буду учиться у вас искусству общения с ними. — Что будет с Альгертой, когда меня не станет? Обязательно нужно об этом спросить. Девочка-страна подулась на меня пару дней за то, что я готов был бросить ее ради спасения жизни Найджела, но после признала, что выбора у меня не было и позволила нести за нее ответственность и впредь. — Вы имеете в виду, когда не станет Юлия и вы займете его место? — как само собой разумеющееся спрашивает Найджел, — к тому времени я уже окончательно повзрослею (смеется) и из преемника превращусь в истинного кардинала, если вы, конечно, не выгоните меня раньше за дерзость, разгильдяйство и лень. А после, как и вы, найду достойного преемника. — Почему ты явил себя миру именно в Альгерте? Забавно быть «учителем» Создателя. Это дает мне право задавать ему вопросы. Найджел медлит, прежде чем ответить. Эта привычка так и осталась с ним. Он всегда обдумывает то, что собирается сказать. — Ваша, нет, теперь уже наша страна уникальна. Вновь недолгое молчание — и Создатель продолжает: — Она находится на стыке миров. Влияние Юга уравновешивается здесь силами Севера. Боги любят Альгерту, она — идеальный дом для всех. Вы недаром появились именно здесь, Падре. Из Альгерты в мир придет равновесие. Не сразу, конечно, и усилиями не только вашими, но и ваших последователей, среди которых буду я. Люди постепенно признают существование разных богов и разных сущностей. Засилье отдельно взятых религий, особенно таких, как христианство и ислам, и главенство их в мире, канет в Лету. Мир придет к равновесию. Закончатся войны во имя веры. Каждый выберет собственного бога. Сами боги перестанут враждовать между собой, а также мстить людям за то, что некоторых из них незаслуженно забыли. Так было задумано изначально. И так будет. # Собрание епископов в полном составе приветствует нового Великого Инквизитора, присланного в Альгерту самим Папой. — Засланца нам римского не хватало, — шепчет один из уважаемых Отцов Церкви. — Надо было самим вовремя подсуетиться, — ворчит другой. — До того ли было, еле войны избежали. — И то правда. Новый легат Рима гордой поступью входит в зал, и я поднимаюсь ему навстречу. Великий Инквизитор одет просто и во все черное. Молодой мужчина лет двадцати пяти, высокий, статный, с гордо поднятой головой и широкими плечами. Густые волосы заплетены в тугую замысловатую косу. Черные, с мимолетно вспыхивающими искрами синего, пурпурного и изумрудного, словно крыло ворона в солнечном свете. Высокие скулы, точеный подбородок. Глаза цвета грозового неба встречаются с моими серыми. — Рад приветствовать вас в Рьяне, Святой Отец, — произношу я. Эрртруар в ответ опускается на колени, прикасается губами к аметисту кардинальского перстня. — Рад служить вам, Ваше Высокопреосвященство. # — Кто тот несчастный, чье тело ты позаимствовал на этот раз? — тихо спрашиваю я, не в силах оторваться от широкой обнаженной груди Абигора. В комнате царит сущий бардак. Похоже, мы перевернули часть мебели, когда срывали друг с друга одежду, и чуть не сломали кровать, пока я со всей силы вколачивался в кричащего подо мной Эрртруара. — Князь позволил мне оставаться в мире людей в своем настоящем облике, — Эр поправляет прядь белоснежных волос, прилипших к моему покрытой испариной лбу, — в качестве величайшей милости и в благодарность за вовремя доставленную информацию. — Ты чуть не опоздал, — капризничаю я. — Но не опоздал же. — А почему ты стал Великим Инквизитором? И с какой стати Юлий лично прислал тебя сюда? — Я его уговорил, — смеется Эр, — эта должность дает мне возможность не отходить от тебя и заодно разваливать систему изнутри. Так у нас с тобой получится быстрее и эффективнее. Помнишь, я обещал никогда тебя не отпускать? — Полетели, — я резко поднимаюсь с постели, — у нас осталось одно незаконченное дело. — Какое дело? — лениво тянет Эр. После пары часов любви ему не хочется вставать. Его тело, как и мое, просит отдыха, но я непреклонен. — Ты в свое время дал обещание вернуть зрение мальчишке из Подмирья. Пора его исполнить. — Почему именно сейчас? — Потому что отныне я верю, что ты выполняешь все свои обещания. — Изверг, — стонет Эррртруар, поднимается следом за мной и расправляет великолепные стальные крылья, — полетели. # Они стоят неподвижно. Высокая худая женщина с лошадиным лицом и мальчик лет семи, взгляд которого не выражает ничего. — Что там за шум? — привлекает ребенка шелест наших крыльев. — Господин Эрртруар вернулся, — неуверенно отвечает мать. — Иди сюда, мелкий, — зовет мальчишку Абигор, — ты, конечно, тот еще гаденыш, но обещания надо выполнять. Благодари Равновесного. Руки демона, наложенные на лицо ребенка, источают свет. Сквозь неплотно сомкнутые пальцы возлюбленного я вижу, как свет вливается в открытые глаза мальчика, и они обретаю ясность. — Благодари Равновесного, — напоминает Эрртруар. — Слава тебе, Равновесный. Две фигуры, детская и женская, синхронно опускаются в белую пыль. — Все, Эрртруар, — говорю я, беру Великого Герцога Ада за руку и расправляю крылья, — на сегодня милостей хватит. Пора возвращаться в Рьян. Конец