Мизерикордия

— Я ухожу, Гленн. В смысле, ухожу от тебя. Насовсем. Вчерашние бродяги, кажется, напугали сами себя и после рассказа Крола бросились наутек, позабыв о намерении пробраться в проклятый дом и заночевать там. Парусину, однако, с собой прихватили. Я же, напротив, преисполнился воодушевления, без помех вошел через открытую калитку в сад, нашел на первом этаже разбитое окно и, подтянувшись, проскользнул внутрь. Призраки меня не пугали. Я в них не верил, а с какой-нибудь пришлой ведьмой силы разобраться у меня бы нашлись. Обстановка оказалась нетронутой. Складывалось впечатление, что со дня смерти хозяйки тут и правда никого не было. Только на кухне, куда я заглянул в первую очередь, царил беспорядок, словно слуги покидали дом в спешке, прихватив лишь немногочисленные пожитки и еду. Увы, есть действительно было нечего, даже завалящей корочки хлеба в шкафу не нашлось. Этот факт меня огорчил, но не слишком, потому что к тому моменту я совершенно отупел от усталости. Меня даже не беспокоило, что в доме может быть кто-то еще. Позабыв об осторожности, я поднялся на второй этаж, открыл дверь в первую попавшуюся спальню, судя по роскошной кровати и богатству обстановки, хозяйскую, забрался под одеяло и мгновенно уснул. Дождливо-серый полурассвет не торопясь проникает в комнату. В первый момент, открыв глаза, я не понимаю, где нахожусь. Через минуту вспоминаю события вчерашнего дня, встряхиваю головой, чтобы окончательно отогнать сон, оглядываюсь вокруг. Дорогие бархатные портьеры глубокого синего оттенка раздвинуты, открывая окно. Ветер сидит на подоконнике. Совсем как в тот дождливый осенний вечер, когда я впервые увидел его в замке матери. Только теперь рубашка на нем чистая, с роскошными кружевными манжетами, а светлые волосы красиво уложены и ниспадают блестящей волной. По сравнению со мной, перепачканным кровью и грязью, обезображенным и облаченным в рубище, он выглядит особенно нарядно. Я повыше натягиваю одеяло, стараясь максимально скрыть неприглядный внешний вид. Демон непринужденно болтает ногой и, кажется, сейчас улыбнется, поэтому смысл сказанного доходит до меня не сразу. А когда доходит — воздух в груди внезапно кончается. В горле застревает колючий ком. С трудом выталкивая ставшие такими неподъемно тяжелыми слова, я прошу: — Скажи, что это неправда. Много лет назад я дал себе зарок никогда не плакать и с тех пор ни разу не нарушил клятву. Тем более было бы странно нарушить ее теперь, когда детство и юность позади, и я давно уже не мальчик-бастард, а кардинал Альгерты. Поэтому я не сразу понимаю, отчего щекам становится горячо и мокро, а лицо Ветра, в которое я продолжаю вглядываться, расплывается перед глазами. Можно ли разучиться плакать? Видимо, нет. — Это правда, Гленн. Он совершенно спокоен. Как ни пытаюсь я уловить в его глазах малейший намек на сожаление, ничего не выходит. Только теперь я окончательно понимаю: Эрртруар не ошибся. Все закончилось. Надо собрать остатки гордости, молча встать, повернуться и уйти, но у меня в голове не укладывается происходящее. Вопреки привитым с детства законам чести, я не могу удержаться от вопроса. — Почему, Ветер? Мы любили друг друга столько лет. Почему ты уходишь теперь? Что произошло? — Это началось не вчера, Гленн, — бесстрастно отвечает демон. Пустота его светло-серых глаз абсолютна. Бесконечна. Ничем не омрачена. Ничего не выражает. — Что началось? — от его невозмутимости мне хочется завыть зверем и размозжить голову о стену. — Я хотел сказать, что не вчера заскучал с тобой. — Но… Ветер легко спрыгивает с подоконника, забирается с ногами в кресло. Все как было в начале. Я помню каждый его шаг, каждый жест, каждое слово. Сейчас он будет клянчить яблочный пирог, который я, кстати, не люблю… Прошлое накрывает меня с головой, смешивается с настоящим. Реальность возвращается со словами демона, жестокая и неумолимая, как острие кинжала наемного убийцы. — Когда-то мы говорили на языке юности, помнишь, Гленн? — мечтательная улыбка на мгновение появляется на губах демона, но тут же гаснет, — а теперь ты стал взрослым. Все твои мысли о стране, о народе, о политике, о Церкви. И Найджел этот твой… С тобой скучно. Мне надоело. — «Надоело»? — пробую я на вкус ненавистное слово. На языке ощущается горечь, — и как давно тебе «надоело»? Моя ирония беспомощна и жалка. — Точно не скажу. Но окончательно — около месяца назад. Когда Ангел, всеми покинутый, отвергнутый Князем, бросился к моим ногам, умоляя принять его обратно. — Ветер, — непонимание во мне сменяется отчаянием, а потом яростью, — Ангел просто использует тебя! Не могу поверить, что ты купился на его дешевые трюки! Он пришел к тебе потому, что на тот момент ему это было выгодно. Как только у него появится более могущественный любовник, он тут же забудет о твоем существовании! Вспомни, ведь это он нагло шантажировал тебя, пытался убить меня, натравил на нас Эрртруара! Как ты можешь после всего этого не то что принять его обратно, а даже разговаривать с ним?! — Он красивый, — невпопад произносит Ветер, откидывая голову на спинку кресла, отчего его изящная длинная шея кажется еще прекраснее, а светлые глаза чуть заметно мерцают из-под полуопущенных ресниц, — разумеется, внешность — не самое главное. Хотя в настоящее время и с внешностью у тебя, похоже, возникли проблемы. Ты уродлив и жалок. Эти порезы вовсе тебе не идут. А твои чудесные волосы — где они? Ангел приполз ко мне, как побитый щенок. Это приятно, знаешь ли. Греет, так сказать, мое самолюбие и тешит тщеславие. Не важно, что этот щенок может через некоторое время вновь начать кусаться. Так даже интереснее. Ты, Гленн, никогда ко мне не приползешь. Даже сейчас ты мог бы опуститься на колени, целовать мне руки… или ноги… умолять не бросать тебя. И я бы, пожалуй, не бросил. По крайней мере, сегодня. Но ты же не станешь унижаться, правда? Я молча киваю. — То-то же. Как бы ни пытался сбежать от меня Ангел, в конечном итоге он вернется, потому что я ему необходим. Ты же стал слишком самостоятельным. Случись что, ты прекрасно справишься со всем сам. Каждому необходимо осознавать собственную незаменимость. Демону, ангелу, каждому без исключения. — При чем тут самостоятельность? О какой взрослости ты говоришь? — пытаюсь достучаться до демона, — тебе не нравится, что сотворил со мной Онор? Но ведь это скоро пройдет! Измени мою внешность так, чтобы она тебя снова радовала! Демон молча качает головой. — Разве не ты сделал меня вечно юным? — недоумеваю я, — посмотри, Ветер, я по-прежнему выгляжу на девятнадцать. — Нет, не я, — зло выплевывает демон. — Но кто тогда? Само собой это не могло произойти. — Твой любимый Господь, полагаю. Или его приспешники, — кривится Ветер, — они обожают святош. Готовы даже одаривать их мелкими подачками вроде красивых личиков. — Глупости, — все-таки не сдерживаюсь я, — никогда я не был святошей! Тебе это прекрасно известно! Разве я не делил с тобой ложе? Разве не ты говорил, что мы супруги перед лицом Праматери Сущего? — Мало ли что я говорил? — ухмыляется Ветер, — мне просто хотелось тебя взять. Ты слишком долго ломался, дорогой, пришлось ускорить события. — Но я ведь истекал кровью, — неуверенно возражаю я, — ты сам перенес нас в мир, где время течет иначе. — В разных отсеках Подмирья время течет по-разному, — высокомерно тянет Ветер, — это сыграло мне на руку. Ты исцелился бы и без близости со мной, но знать об этом тебе было не обязательно. — А твой нимб? А белые крылья? — холодею я от жестокой откровенности. — Нимб? Ветер простирает руку, приманивая тонкий луч едва взошедшего солнца. Так он несколько лет назад ловил лунный свет, направляя его мне в глаза. Тонкая золотисто-розовая полоска послушно обвивается вокруг головы демона, имитируя нимб. Ветер распускает крылья, поворачиваясь при этом так и сяк. Цвет перьев меняется от черного до молочно-белого. — Ты видел только то, что хотел видеть, — смеется Ветер, — а я получил то, что хотел получить. — Чего же ты хотел? — через силу выговариваю я, уже зная ответ. — Трахнуть тебя, — грубо бросает демон. — Но крылья? — игнорировать грубость сложно, но вопрос требует ответа, — если все, чего ты хотел, это трахнуть меня, откуда у меня взялись крылья, черт тебя подери? Ты говорил, что поделился со мной силой. Разве не так? — Крылья? — отвечает вопросом на вопрос мой, теперь уже кажется бывший, возлюбленный, — откуда? Почем мне знать? Говорят, Подмирье обнажает истинную сущность людей. Я этого не хотел, но так уж вышло. Пришлось соблазнить тебя необычным антуражем, иначе ты бы хранил свою драгоценную девственность еще сто лет. Поделился силой? Как ты себе это представляешь? Это не мешок картошки располовинить! Крылья? Ну, они у тебя теперь есть. Только я тебя огорчу: армия добреньких небожителей до боли консервативна. Цвет крыльев имеет для них решающее значение, так что тебя там вряд ли примут за своего. — Зачем все это? Я сжимаю кулаки так, что ногти впиваются в ладони. — В свое время мне было велено вывести тебя из игры. — Какой игры? — не понимаю я. — Не важно, — отрезает демон, — но никто не уточнял, каким способом я должен это сделать. Ты был таким забавным. Красавчик-бастард, мечтательный и нежный. Идеальная домашняя зверюшка для демона. На редкость живучая, к тому же, зверюшка. Ничто тебя не брало, ни холод, ни нож, ни холера. Я увидел в этом знак. Если бы ты был поумнее и позволил себя окончательно приручить, не лез в политику и церковь, а просто наслаждался бы моим обществом, всех бы это устроило. Но нет, ты вечно портил планы. Я никогда не был у тебя единственным, Гленн. Вашество в свое время тебе этого не простил. Я полагал, что все это чушь и можно смириться с Альгертой в качестве третьей в нашей жизни и постели. Увы, у меня не получилось. Ты всех умудрился вывести из себя: и меня, и самого Князя. Хорошо хоть последний не стал с тобой церемониться. — Он натравил на меня Эрртруара, — тихо говорю я, — а тебя это, как мне теперь кажется, не сильно расстроило. Ты ведь лгал, якобы меня защищая? — Натравил Эрртруара, — задумчиво тянет Ветер, подпирая голову рукой, — знаешь, Гленн, благодаря ему у меня появился отличный шанс делегировать полномочия и свалить на другого свою работу. Манипулировать тобой стало сложновато. То, что можно было от тебя получить, я уже получил. Эрртруар сильнее меня и сделает все быстрее и лучше. Тебя действительно пора выводить из игры. Я сжимаю зубы, чтобы не закричать. Нельзя терять самообладания. Я благородный вэл. Брат короля. Кардинал Альгерты. — Почему? Простой вопрос, не выражающий ничего и включающий в себя все. — Князю не нравились мои игры с Церковью, но я с ней просто играл, — Ветер выбирается из кресла и застывает на середине комнаты, — а ты, кажется, не только научился играть в человеческие игры во имя веры, но и всерьез сошелся с неправильной стороной. Именно этого допускать было нельзя. История с Ангелом — глупость, конечно, но она подвернулась очень вовремя. Эрртруар не догадывается что, уничтожая тебя, он оказывает услугу даже не своему господину, а… Впрочем, я, кажется, разболтался. Терпеть не могу все эти выяснялки и объяснялки. Ты просто мне надоел. Я просто ухожу. Прощай!