Мизерикордия

Сверкающий в лучах заходящего солнца иней дождем посыпался с потревоженной шаловливой рукой ветки. Элли засмеялась. Блестящие кристаллики покрыли ее обнаженные плечи, заискрились в волосах, вспыхнули в прозрачном воздухе. Обычно девушка предпочитала охотиться по ночам, но нынешний вечер был удивительно хорош, угрозы в лесу не ощущалось, да и просто хотелось погулять на воле. К тому же меры предосторожности были соблюдены как никогда. На этот раз Элли забралась в настоящую глушь. Рьян остался далеко позади, недаром девушка выехала из столицы засветло и остановилась только сейчас. Молли, рыжая, под стать хозяйке, лошадка с крутым нравом, легко неслась вперед и если фыркала, то больше для вида. В городе она застоялась и теперь была рада неожиданной прогулке. У кромки леса Элли отпустила лошадь и вглубь пошла одна. За Молли она не волновалась. Волки ее бы ни за что не тронули. Любой зверь моментально признал бы ее принадлежность лерее и не осмелился бы связываться, а холода лошадка не боялась благодаря необычайно густому подшерстку. Элли купила Молли жеребенком и потратила массу сил на ее приручение. Не только волки, все звери, в том числе и лошади, относились к лереям с опаской. Потребовался год, чтобы между человеком-зверем и лошадью возникло доверие, переросшее впоследствии в любовь. Кроме Элли Молли не признавала никого. Разве что конюха милостиво терпела, позволяя за собой ухаживать, но не забывая при любой возможности исподтишка грызануть за плечо или за руку. Ее преданность хозяйке была воистину безграничной. Именно поэтому Элли в голову не приходило ее привязывать или как-то ограничивать ее свободу. Девушка знала: достаточно позвать, и Молли услышит и придет, где бы она ни находилась. Узенькие дорожки, протоптанные в снегу лесными жителями, не ускользали от зорких глаз лереи, но порой Элли специально забиралась в высокий сугроб, чтобы насладиться его пушистой мягкостью. Снег укутывал ее со всех сторон, словно легкое теплое одеяло. Вот и сейчас она уютно устроилась в белом коконе и, следя за клонившимся к земле алым солнечным диском, лениво размышляла. «Интересно, — думала Элли, — зачем Его Высокопреосвященство утвердил этот дурацкий закон? Отчего между предложением руки и сердца и венчанием должен пройти год? Кому хочется ждать так долго? Ладно, священники, у них целибат и все такое, а обычным людям что делать? Понятно, почему король эту глупость поддержал. Во-первых, сам он жениться не торопится в силу своих предпочтений. Во-вторых, благородные вэлы потратят в модных лавках, у цветочниц и кондитеров кучу денег за год ухаживания, а казне это выгодно. Только не увеличит ли новый закон количество бастардов в стране?» Первый брак Элли случился скоропалительно. Покойный вэл Николас торопился, изо всех сил приближая собственную гибель. Да и закон вышел совсем недавно, на момент женитьбы Элли эту «глупость несусветную» еще не изобрели. Однако, как бы ни относились к данным нововведениям благородные вэлы, в Рьяне, на виду у Святой Церкви и высшего света, повеление Его Высокопреосвященства следовало соблюсти. К тому же Элли ухаживания Гентера льстили, и она вовсе не хотела, чтобы они поскорее закончились, сменившись рутиной брака. Льстило ей и хорошо сдерживаемое, но ощутимое яростное нетерпение, исходящее от суженого, его страстное желание обладать ею, огонь в глазах и частый стук сердца. Все это грело душу и подпитывало самолюбие, ежедневно, снова и снова, утверждая Элли в мысли, что все получилось, что она теперь — светская дама, а деревенское прошлое навсегда кануло в Лету. Была в этой бочке меда, правда, и ложка дегтя. На самом деле Элли страдала от вынужденного ожидания не меньше Гентера, и ничуть не в меньшей степени хотела, наконец, слиться с ним воедино. Она бы и условностями пренебрегла и не стала дожидаться свадьбы, если бы не боялась в глубине души, что Гентер, получив свое, раздумает жениться. Причин думать так вроде и не было, но перестраховаться во имя исполнения заветной мечты стоило. Кроме того, и это было гораздо серьезней, Элли невероятно тяготила тайна ее нечеловеческого происхождения. Рассказать о ней Гентеру казалось немыслимым, а не рассказывать было страшно. Не то чтобы лерея бесконечно страдала из-за необходимости всю жизнь обманывать супруга. В конце концов, это был бы даже не обман, а стремление сохранить душу и рассудок любимого в целости. Однако Элли опасалась быть застигнутой врасплох или нечаянно проболтаться. Исключать подобное было бы слишком самонадеянно. Гентер, конечно, представлялся человеком умным, прогрессивным и не обремененным церковными догмами, но столкновение лицом к лицу с нечистью, да еще в своем доме и в своей постели, могло бы ему не понравиться. А время между тем шло, год уже почти истек, до свадьбы оставалось каких-то пару недель. Элли тряхнула головой, отчего ее медные волосы на секунду вспыхнули в лучах заходящего солнца. Незачем портить вечер бесплодными рассуждениями. Что-нибудь придумается. Девушка выбралась из сугроба, сбила иней еще с одной ветки и снова рассмеялась. Совсем скоро она станет вэллой Гентер. # В отличие от суровых законов, установленных в свое время Вашеством в моей родной семинарии, наставники Найджела значительно более лояльны. С первого же года обучения детей распускают на рождественские каникулы, ни мало не беспокоясь о том, что это дурно скажется на их душевном здоровье. Счастливый Найджел по нескольку раз в день перемещается из отчего дома ко мне и обратно. Вот и сейчас он сидит на ковре у моих ног, грызет орехи и болтает. Я же, как должно важной персоне, внимаю ему, сохраняя на лице выражение спокойной мудрости. Это не мешает мне время от времени запускать руку в корзиночку, стоящую на полу рядом с мальчишкой, и воровать уже очищенные ядрышки. Подозреваю, Найджел кладет их туда специально для меня, иначе отчего не отправляет сразу в рот? — А вы слышали, Падре, что безумный монах запрещает своей пастве украшать дома в преддверии Рождества? — Онор из Сонора, — киваю я, — как же, наслышан. Этот ненормальный почитает себя Мессией и берет на себя смелость преподносить собственные суждения как единственную непреложную истину. — Хуже другое, Святой Отец, — поддакивает Найджел, — он ненавидит все красивое, отрицает любые блага мира, данные нам Господом. Утверждает, что только через полное отречение от всего прекрасного можно получить прощение и снискать путь в Царство Божие. В разные времена в разных частях католического мира неоднократно появлялись религиозные фанатики. Альгерту, к счастью, Бог миловал. Последним священником, излишне ревностно относящимся к своим обязанностям, был прошлый кардинал. Его любимые развлечения — охота на ведьм и маниакальный шпионаж за населением — любви и уважения в народе к Святой Церкви не добавляли. Дэвид своим благостным правлением сгладил ситуацию, и на время в стране воцарились покой и мир. И вот теперь у нас возникла новая головная боль в виде сумасшедшего служителя Божьего из доселе мало кому известного городка Сонора. Поначалу о нем никто не знал. Проповедовал он что-то потихоньку, и ладно. Со временем слава Онора стала разноситься по Альгерте. Призывая к отказу от ценностей материальных, он нашел приверженцев среди самых нищих слоев населения. Теперь те, кто попросту не хотели работать и потому ничего не имели, получили священное алиби, подтвержденное служителем Церкви, и возвели себя в ряд праведников. Пока они сидят тихо, но кто сказал, что завтра им не придет в голову пойти громить состоятельных «неправедных»? — Ходят слухи, он и про вас в своих «проповедях» говорил, Святой Отец, — просвещает Найджел. — Интересно, что? К хорошему быстро привыкаешь. Я не считаю свои заслуги перед Альгертой чем-то выдающимся, но, в то же время, давно не слышал ни одного дурного слова в свой адрес. Пожалуй, с тех пор, как мы поссорились с королем, никто не сказал обо мне ничего плохого. А почему, собственно, должно быть иначе? Я делаю свое дело по мере сил, в распутстве не замечен, высоким положением не кичусь. Что может иметь против меня этот выскочка — Онор из Сонора? Поднимаю бровь. — Я-то ему чем не угодил? — Он говорит, — не смущается Найджел, — что жители Альгерты зрячи внешне, а в душе слепы. Что вы снискали всенародную любовь лишь благодаря своему ангелоподобному лику, в то время как священнику не пристало красоваться перед паствой. — Неужто Онор считает, что священнику пристало изуродовать себя в угоду его убеждениям? — усмехаюсь я, — это же абсурд. Намеренно уничтожать дар Божий — тяжкий грех. — А он говорит, что это дар не Бога, а сами знаете кого, — парирует мальчишка, копируя мою усмешку. — В таком случае, почему он до сих пор не под стражей по обвинению в клевете? — удивляюсь я. — Вероятно потому, Падре, что власти Сонора не решаются тронуть Святого Отца, а Его Высокопреосвященство либо слишком болен, чтобы вникать в частности, либо… — Либо не прочь хоть немного развенчать мою популярность в народе чужими руками, — подхватываю я, но тут же вспоминаю, что разговариваю, по сути, с ребенком, и поспешно добавляю, — впрочем, не нам судить о поступках Его Высокопреосвященства. — Он совсем перестал появляться на публике, — замечает Найджел. — Тебе ведь известно, что он нездоров. Обсуждая состояние кардинала Альгерты, нынче принято говорить шепотом и скорбно вздыхать. Найджел не делает ни того, ни другого, и я задаюсь вопросом, почему он не волнуется о здоровье Вашества, как все мы? Он добрый мальчик, у меня не раз была возможность в этом убедиться. Преподаватели в семинарии хвалят своего ученика и особенно отмечают его кроткий нрав и стремление помогать кому угодно в любых трудностях. Говорят о его сострадании и способности сопереживать. В то же время, он ни разу не сказал ничего хорошего о Его Высокопреосвященстве, а ведь Альгерта славит кардинала чуть ли не каждый день. Плохого, правда, тоже не говорил, однако… — О мертвых либо хорошо, либо никак, — глухо звучит голос Найджела, — хорошо не могу, значит… — Замолчи, — вскрикиваю я от столь неожиданного и неуместного заявления, — сейчас же замолчи! Не смей так говорить! Он еще не умер! — Я ничего не сказал, Святой Отец, — глядят на меня снизу вверх ясные глаза мальчика, — вам что-то послышалось? # Пара недель до свадьбы. Счастье Гентера омрачали только эти четырнадцать дней ожидания, но здравый смысл подсказывал, что, какими бы мучительными они ни были, скоро им придет конец. Все было готово. Лучшие повара, музыканты и прочие дармоеды, без коих невозможно устроить праздник, приглашены. Не говоря уже о гостях, которые загодя получили нарядные пригласительные карточки и уже наверняка сшили изысканные костюмы. Ни один вельможа не сказался больным или не придумал иную причину для отсутствия на церемонии. Сам король обещал быть. Вопрос о присутствии кардинала до сих пор оставался открытым. Не то чтобы Гентера это сильно волновало. Венчать их мог кто угодно, и это уже не говоря о том, что лучшим другом вэла был сам епископ Рьяна. Гентер опасался, что Вашество в любой момент может покинуть бренный мир, и ввиду последующих затем всенародных скорби и траура, женитьбу придется отложить. Слухи при дворе ходили неутешительные. Смерти кардинала смиренно ждали со дня на день. Удивительно, что он вообще протянул столько времени. Король все чаще пребывал в дурном настроении, но явно не в силу беспокойства о главе Святой Церкви Альгерты. Скорей, его тяготила размолвка с Гленном. Несколько месяцев прошло, а его отношения с братом так и не наладились. Гленн хранил молчание, на вопросы отвечал уклончиво, намекал на некую ссору, но напрямую так ничего и не рассказал. Да ему и некогда было болтать попусту, высокий сан и звание преемника обязывали его заниматься множеством дел и отнимали уйму времени. Он и в королевском дворце появлялся отнюдь не каждый день, все улаживал какие-то вопросы, не только церковные, но и светские. Укрепление политических связей, обеспечение монастырей, контроль благосостояния граждан Альгерты… Гентер полагал, что как минимум половиной этих дел следовало бы заняться монарху, но вслух свое мнение не высказывал. Эдуард, охраняемый бдительным Вегой, неизменно пребывал в состоянии счастливой праздности. Фаворит, словно цепной пес, сторожил короля, не давал ему и шагу ступить без своего сопровождения, руки лизал, в глаза заглядывал и постоянно льстил, посверкивая злыми глазенками на окружающих и распространяя мерзкие слухи. Впрочем, как бы ни пытался он за глаза порочить имя епископа, ничего из этого не получалось. Король Гленну от двора не отказал, слава Богу, хватило все-таки умишка, только в личные покои перестал приглашать. Гленн же демонстрировал невозмутимое спокойствие, был неизменно вежлив и мил со всеми, занимался делами страны и на судьбу не роптал. Разве что во время дружеских бесед молчал больше обычного и чуть больше обычного пил. Гентер попытался как-то его утешить, мол, не расстраивайся, помиритесь вы с Эдуардом. На что молодой епископ коротко вздохнул и туманно ответил: «Это не только из-за Эдуарда, Гентер. И не столько из-за Эдуарда», — и продолжать не стал. По правде говоря, Гентеру очень хотелось, чтобы их с Элли венчал именно Гленн. Безупречная святость кардинала на грани отречения от мира вэлу претила, в то время как старший Альгер, настоящий, из плоти и крови, своим искренним благословением освятил бы их брак. Нужно было придумать, как обойти действующие традиции и остаться при своих интересах. Гентер встал из-за стола, за которым сидел, и сладко потянулся всем телом. В загородный дворец он заехал ненадолго, хотел только убедиться, что все готово к традиционным зимним развлечениям. Король, конечно, повзрослел, но катание с горок любить не перестал. После свадьбы будет славно вернуться сюда в тесной компании бысокородных вэлов и немного пошалить. И Элли должно понравиться. Насколько успел заметить Гентер, она очень любила прогулки на свежем воздухе. Можно было отправиться в Рьян сегодня. Но день клонился к вечеру, а ехать в темноте по безлюдной дороге представлялось неразумным. Не собьешься с пути, так волки нападут. Однако развеяться хотелось, и пока солнце не село, Гентер кликнул слугу, велел взнуздать коня и в считанные минуты переоделся в теплый костюм для верховой езды. # — Ладно, предположим, что я выжил из ума, и мне мерещатся фразы, которые никто не произносил. Я привязался к Найджелу всем сердцем и уже не представляю, что в моей жизни его когда-то не было. Он стал мне кем-то вроде приемного сына, и, уверен, он любит меня не меньше, чем я его. Никогда у меня не было причин опасаться мальчика, хоть порой он говорит странные вещи. Наверное, это неправильно, но я просто предпочитаю закрывать глаза на его необычность. Он об этом знает и играет по нашим негласным правилам, но сегодня отчего-то решает сделать свой ход. — Я ничего не сказал, Святой Отец. Не сказал вслух. Просто подумал. — Допустим, — я делаю вид, что все идет как надо, и общаться мысленно более чем естественно, — тогда скажи, Найджел, или подумай, что ты имеешь против Его Высокопреосвященства. — Я ничего не имею против, Святой Отец, — мальчишка, слава Богу, предпочитает не нарываться и говорит вслух, — я ничего вообще не имею по отношению к нему, ни «за», ни «против». — Что же привело к столь нейтральной оценке заслуг кардинала Альгерты? Найджел поднимается с ковра, аккуратно ставит плошку с ореховыми скорлупками на столик, а корзинку с целыми ядрышками — мне на колени, располагается в кресле напротив. Я невольно обращаю внимание на то, как он повзрослел. Еще недавно был совсем мальчишкой, а теперь — ого, почти юноша. Красивый юноша, надо отдать ему должное. Изящный, стройный. Совсем не похожий на своих родителей, ни на Отца Доминика, ни на Грету. Уже понятно, что крепышом-здоровяком ему не быть, но в росте он еще прибавит, вон как вытягивается не по дням, а по часам. Темные волосы завиваются крупными кольцами и послушно укладываются. Жаль будет уродовать их тонзурой. Глаза, пожалуй, самое примечательное во внешности мальчишки. Я называю их ясными, потому что с трудом могу обозначить их цвет. Сказать, что они карие? Едва ли, слишком светлые для карих. Пожалуй, янтарные. Прозрачные, словно капли сосновой смолы. Золотая листва, подсвеченная солнцем? Тоже нет. Они сами излучают солнечный свет. У Дэвида похожий цвет глаз, но на дне их так много всего: мудрость, опыт, знание сущего. А тут — просто свет, чистый, незамутненный, юный, как новорожденное солнце. Взглянет — словно освещает тебя изнутри. Не безжалостно, обнажая все потаенные закоулки души, а мягко и ласково. Он вообще ласковый, этот мальчишка. А еще он очень естественно себя ведет. Нет в нем никакой подростковой зажатости или робости. Сидит в кресле, смотрит, как равный, но при этом обвинить его в дерзости или высокомерии язык не поворачивается. Я так в его возрасте не мог, особенно в присутствии кардинала. Во всяком случае, до тех пор, пока не уверился в нашей, как мне тогда казалось, взаимной и вечной любви. Нет, наверное, даже после того, как уверился, не мог. Что-то всегда мне мешало расслабиться, почувствовать себя до конца свободным. Интересно, это потому что я не такой, как Найджел, или потому что политика Вашества как наставника в корне отличается от моей? — К моей столь нейтральной оценке заслуг кардинала Альгерты, — прилежно и развернуто, как на уроке, отвечает Найджел, — привело нейтральное ничегонеделание Его Высокопреосвященства. — Послушай, — не могу скрыть растерянного изумления от его неожиданного заявления, — что ты подразумеваешь под «ничегонеделанием»? Вашество непрестанно, денно и нощно, даже в тяжелой болезни, молит Бога о благополучии жителей Альгерты. Тебе это прекрасно известно. — Это я и называю «ничегонеделанием», — неумолим Найджел. Надо бы отругать его, поставить на место, заставить извиниться за богохульные речи, но так интересно… И потом, тут нас только двое, доносить на мальчика некому, да и незачем. Я-то уж точно не стану этим заниматься. Необходимо наставить его на путь истинный, а делать это окриками или колотушками бессмысленно. Лучше мы сейчас спокойно поговорим. Надо же мне понять, что он имеет в виду. — Объясни, пожалуйста. — Попробую, — вздыхает Найджел и, не изменяя давнишней привычке, надолго задумывается. — Представьте, Святой Отец, что перед вашим домом собралась огромная толпа. И каждый человек в толпе вас о чем-то просит. Что вы будете делать? Я представляю упомянутую толпу и мысленно содрогаюсь. Так уже было во время наводнения и холеры, только, слава Богу, люди не просили о чем-то лично меня. Отец Марк говорил, что они почитают меня эдаким символом веры и видят во мне спасение, но я до сих пор не уверен, что все было именно так. — Я постараюсь вникнуть в их нужды и помочь, чем смогу, — осторожно отвечаю я, в глубине души сомневаясь в ответе. На выслушивание целой толпы уйдет не один день, — нет, пожалуй, не так. Я призову помощников, священников и светских, чтобы они разобрались и сделали все возможное для тех, кто действительно нуждается. Раз перед моим домом собралась толпа, значит, случилось что-то экстраординарное. Нужно действовать исходя из ситуации. — Действовать, — эхом откликается мальчик, — именно действовать. Правильно. Он снова замолкает, покусывает ноготь, но через минуту вновь поднимает на меня глаза. — Вы раздадите им деньги? Отдадите бедным все свое имущество? Заложите дворец? — Нет, — твердо отвечаю я, — это порочная практика. Нужно дать людям возможность заработать самим, помочь им найти дело, приносящее доход. Иначе они привыкнут клянчить милостыню и будут постоянно надеяться на подачки. Хотя, конечно, некоторые усилия приложить придется. Возможно, даже помочь на первых порах материально. Но ведь Альгерта — не бедное государство. При правильной политике все можно устроить, даже, казалось бы, в безвыходной ситуации. Пережили же мы холеру, переживем любые трудности. — А если большинство людей просит не о материальных благах? — внезапно спрашивает Найджел. — О чем же тогда? — Например, о том, чтобы каждый из них никогда не заболел и не погиб. Или о том, чтобы вот в эту конкретную девушку влюбился этот конкретный юноша. Или о том, чтобы маленькой девочке перестали мерещиться по ночам чудовища под кроватью? — Это не ко мне, это к Господу, — пожимаю плечами я, — пусть отправляются в храм и молят Его о милости. — Вы рассуждаете как политик, Ваше Преосвященство. — Ты не первый мне об этом говоришь. — А Вашество рассуждает как священник. «Вот поэтому толпа скорей придет ко мне, чем к нему, хорошо это или плохо», — думаю я. — Именно, — мелкий гаденыш и не думает скрывать свои способности к чтению мыслей, — и, кстати, не такой уж и гаденыш. Вы же взрослый, вам не положено произносить вслух вещи, не предназначенные для нежных детских ушей. Я лишь избавляю вас от необходимости лицемерить. — О, благодарю сердечно. — Теперь представьте, Святой Отец, что вы и есть Бог. — Не слишком ли… — Не слишком, — отрезает Найджел, но тут же виновато опускает голову, — простите меня, пожалуйста, я заслужил наказание. — Я тебе не отец и не преподаватель, чтобы назначать наказания. Нужно сделать вид, что я рассержен, хоть это совершенно не так. Мальчишка позволяет себе лишнее. Я тоже в его возрасте позволял… — Вы мой учитель. Опять эти невозможные глаза. Смотрит умоляюще, еще немного — и расплачется. — Ученику следовало бы быть более почтительным со своим учителем. Это полная капитуляция. Я только что собственными словами подтвердил и так для всех очевидный статус мальчика. Теперь не отвертишься. Не надо никаких высокопарных «нарекаю», все сказано. Предельно ясно сказано. — Спасибо. Робкая попытка встать, опуститься на колени. Мне это не нужно. Жестом останавливаю мальчишку и возвращаюсь к разговору. — Что, по-твоему, должен ощущать Бог на моем месте или я на месте Бога? — Бог создал людей по образу и подобию своему, — отблеск слез в глазах Найджела мгновенно исчезает, голос звучит ровно, — в надежде на то, что они в состоянии о себе позаботиться, ибо наделены для этого всеми возможностями. Вместо этого они только тем и занимаются, что просят Его о чем-то. Ну ладно, это еще можно пережить, в конце концов, многие из них не образованы и не осознают свои силы. Хуже, когда священники, вместо того, чтобы помочь пастве взяться за ум, присоединяют свои голоса и ее мольбам. Так делает кардинал. Он непрестанно молится, пополняя собой и без того огромную армию просителей. Это я и называю «ничегонеделанием». — Господь всемогущ, в его силах помочь каждому, — не собираюсь сдаваться я, хотя в словах мальчишки, безусловно, немало истины. — С чего вы взяли? — резко возражает мальчик, — откуда вы знаете, что Он из себя представляет, и как далеко простирается Его «всемогущество»? Он может быть кем или чем угодно: бедным крестьянином, королем, мальчишкой-семинаристом… — Что ты такое, Найджел? Глаза в глаза. Мои серые против его янтарных. Утренний туман против лучей зарождающейся зари. Вопрос задан. — А вы? Что вы такое? Отвечать я не обязан, но знаю, что ответить должен. — Прежде всего, я человек, Найджел. Во вторую очередь, наверное, священник. Или Альгер. Пожалуй, эти понятия для меня равнозначны. А что ты такое? — Прежде всего, я не… — начинает мальчик и вдруг вскакивает, — Святой Отец, они там такое могут без меня натворить! Стоит только оставить без присмотра! Простите, простите, мне очень нужно бежать! — Простите, — выкрикивает он на бегу с нижних ступеней лестницы, и громкий стук входной двери прерывает наш непростой диалог. — Ты не, — произношу я в наступившей тишине, — что «ты не», Найджел? Не человек? # Волки опасались лерей и близко к ним не подходили, но лисы — дело другое, особенно лисы молодые и неопытные. Рыжая плутовка незамеченной подкралась со спины, не больно, но ощутимо тяпнула Элли за лодыжку и отбежала на пару шагов. — Ах, ты, — Элли взвизгнула от неожиданности, но, сообразив, кто перед ней, рассмеялась, — вот я тебя сейчас поймаю и на воротник пущу. Лисичка ничуть не испугалась, словно понимая несерьезность угрозы, фыркнула и с разбегу нырнула головой в снег, только задние лапы в воздухе замелькали. — Ты не лисица, ты — страус, — подначила девушка. Вряд ли зверюшка знала о диковинных птицах, прячущих голову в песок при малейшей опасности, но насмешливую интонацию уловила. Выбралась из сугроба и то ли полуулыбнулась, то ли полуоскалилась. — Давай, достань меня, если сможешь, — Элли понравилась игра, — а не то я тебя за хвост оттаскаю. Они закружились по полянке, рыжая против рыжей, то сходясь почти вплотную, то разбегаясь в стороны. Юная лерея смеялась в голос, довольная лисичка весело потявкивала в ответ. Мышонок легко бежал по утоптанному снегу дороги вдоль леса. Когда Гентер впервые увидел серого в яблоках жеребенка, решение приобрести его возникло мгновенно вместе с именем. Никому не пришло бы в голову так назвать лошадь, но вэлу было наплевать на чужое мнение. Шкодная морда и дымчато-серый окрас не оставлял места воображению. Мышонок — он и есть мышонок. И ничего, что жеребенок со временем превратился в могучего коня, а хозяин его давно завоевал титул самого опасного мерзавца Рьяна. Едва ли кто посмел бы смеяться над необычным именем. Дамы за глаза умилялись, а Гентер души не чаял в своем четвероногом друге. За деревьями на опушке мелькнули два ярко-рыжих пятна, большое и маленькое. «Лисы, — подумал вэл, — заигрались и позабыли об осторожности. Можно без труда пристрелить одну или сразу обеих, благо, лук всегда приторочен к седлу. Элли любит мех, будет славно преподнести ей шкурки. Вон, какие яркие, благородной даме не грех такими отделать зимний плащ». Вэл остановил коня и спешился. Мышонок отчего-то нервничал, переступал с ноги на ногу, но в целом вел себя вполне прилично. Гентер списал его нервозность на близость леса с его незнакомыми запахами и не особо обеспокоился. Осторожно ступая, стараясь держаться против ветра, вэл приблизился к полянке. Лисичка почуяла опасность первой, злобно оскалилась и в тот же миг исчезла в кустах. Элли растерялась. Такого вероломного прекращения игры она не ожидала. Опасности леса ей самой были не ведомы, и она искренне недоумевала, что могло обратить в бегство ее новую подружку. Девушка обвела взглядом поляну. Ничего. Обернулась. В нескольких шагах от нее, сжимая в руке лук, стоял Гентер. Вэл не успел ни удивиться, ни подумать о чем бы то ни было. Его невеста, обнаженная, раскрасневшаяся, c распущенными волосами, окутавшими ее плащом, но не скрывающими ничего, предстала перед ним как видение, невообразимо прекрасное, но совершенно невозможное. Звериные инстинкты Элли, напротив, помогли ей в минуту собраться и принять единственное правильное решение. — Я тебя люблю, — Элли подошла к Гентеру в искрящейся красоте своей первозданности. — Но ты… — попытался возразить Гетер. — Я тебя люблю, — руки лереи легли на плечи вэла. — Но как же? — Я люблю тебя, — Элли запечатлела на губах Гентера поцелуй. — И я тебя. Губы Гентера накрыли губы Элли, но в следующий момент вэл оторвался от девушки, сорвал с себя плащ и укутал ее. — Замерзнешь, — ахнула Элли, делая слабую попытку высвободиться из плена тяжелого бархата, отороченного мехом. — А ты? — Я не мерзну, — буркнула Элли и, собравшись с духом, предложила, — ладно, раз уж все вышло, как вышло, поехали куда-нибудь, где потеплее. Думаю, твой загородный дворец будет ближе всего. Кажется, лес — не лучшее место для беседы. Если ты после всего, что узнаешь, все-таки на мне женишься, я бы предпочла здорового мужа, а не калеку с отмороженными… ногами. Девушка тихонько свистнула, и через минуту Молли стояла рядом с Мышонком. Элли отвязала от седла платье, накинула его без всякого стеснения — чего уж тут стесняться — и вернула Гентеру, который не силах был отвести от нее глаз, его плащ. — Следует поторопиться, досточтимый вэл. Волки нам, конечно, не страшны, а вот скакать в темноте — удовольствие на любителя.