Сможет ли мир принять необъяснимое?

ПРОЛОГ. БРАКОВАННЫЙ ТОВАР Шторм не был наказанием. Он был просто декорацией. Идеальным прикрытием для грязной работы. Небо и море слились в единое свинцово-черное месиво. Волны, похожие на хребты гигантских зверей, с грохотом разбивались о металлическую обшивку катера без опознавательных знаков. Дождь хлестал горизонтально, словно тысячи ледяных игл, пытаясь смыть с палубы всё лишнее. Двое людей в прорезиненных плащах волокли по мокрому металлу черный пластиковый мешок. Мешок был тяжелым, длинным и скользким. Он дергался. Внутри Z-13 не чувствовал холода — его тело горело. Наркотик, введенный в лаборатории час назад, превратил мышцы в вату, но разум, к несчастью, оставил ясным. Он чувствовал каждый удар о заклепки палубы. Чувствовал, как его хвост — его гордость и проклятие — неестественно подогнут внутри тесного пластика. — Давай быстрее! — прокричал один из людей, перекрикивая рев ветра. — Нас снесет к чертям! — Тяжелый, тварь... — прохрипел второй, пиная мешок сапогом, чтобы тот перевалился через комингс люка. Пинок пришелся Z-13 прямо в ребра. Боль вспыхнула яркой белой вспышкой, но он не издал ни звука. Ему было запрещено издавать звуки. В лаборатории за это наказывали током. Инстинкт молчать въелся глубже, чем инстинкт дышать. Они подтащили его к леерам. Внизу, в черноте, ревела бездна. Вода там бурлила, как кислота. — Жалко, — бросил первый, сплевывая за борт. — Столько денег в него вбухали. Регенерация, адаптация, интеллект... А он заговорил. — Брак есть брак, — равнодушно ответил второй. Он говорил о Z-13 так, как говорят о сломанном тостере или прокисшем молоке. В его голосе не было ненависти. Только скука и желание поскорее вернуться в теплую каюту. — Списывай. По документам — утилизирован в печи. Z-13 хотел закричать: «Я живой! Я слышу вас!». Но наркотик сковал челюсть. Он мог только широко, в ужасе открыть глаза под черным полиэтиленом. Его сердце — биолюминесцентный реактор в груди — начало пульсировать, пытаясь прожечь пластик синим светом, моля о пощаде. Люди заметили слабое свечение сквозь мешок. — Смотри, светится, — хмыкнул второй. — Батарейка еще не сдохла. — Тем лучше. Рыбам светлее будет жрать. Давай! Раз-два... Они подняли мешок. На секунду Z-13 завис между небом и морем, невесомый, никому не нужный мусор. — ...Взяли! ...Рывок. Полет. Удар о воду был страшным. Словно бетонная плита рухнула на спину. Пластик мешка лопнул мгновенно. Ледяная, соленая вода — его родная стихия, которой он никогда не видел, — ударила в ноздри, в жабры, в глаза. Его закрутило, как щепку в водовороте. Волны швыряли его из стороны в сторону, ломая, скручивая. Он почувствовал сухой, тошнотворный хруст в плече. Острая боль пронзила бок — сломаны ребра. Острый камень под водой распорол чешую на бедре, и соленая вода обожгла открытое мясо. Он должен был умереть. Любой человек умер бы от болевого шока или захлебнулся в первые секунды. Но тело, созданное в лабораториях «Urbanshade», отказалось сдаваться. Это не было чудом или мгновенным исцелением. Это был звериный, вшитый в генетику инстинкт. Когда легкие наполнились водой, жабры, до этого судорожно сжатые, раскрылись, жадно глотая кислород из ледяной взвеси. Сердце, готовое остановиться от удара, сбилось с ритма, пропустило удар, а затем забилось снова — медленно, глухо, экономя последние крохи тепла. Кровь из ран продолжала идти, растворяясь в черной воде, но организм, почувствовав холод, сузил сосуды, не давая ему истечь кровью окончательно. Он не чувствовал, как заживают раны — этого не происходило. Он чувствовал лишь бесконечную, оглушающую боль и холод, пробирающий до костей. Сознание померкло. Осталась только темнота и монотонный гул шторма. Течение подхватило его обмякшее, изувеченное тело и поволокло прочь от катера. Оно тащило его сквозь буруны, било о песок и гальку, пока, наконец, не выбросило на грязный, заваленный водорослями берег. Там он и остался лежать. Куча изломанной плоти и чешуи, едва отличимая от морского мусора. Живой, но сломленный. Ему предстояли долгие недели лихорадки и медленного, мучительного срастания костей в сыром подвале, о котором он еще не знал. Катер «Urbanshade» развернулся и ушел в темноту. Для них проблема была решена. ГЛАВА 2. УЛОВ Рассвет был серым и липким, как прокисшее молоко. Шторм утих, оставив на берегу горы гниющих водорослей, пластиковых бутылок и мертвой рыбы. Геннадий, старый браконьер с лицом, похожим на печеную картофелину, шёл по линии прибоя, пиная сапогом мусор. Он искал не янтарь и не золото. Он искал сети, которые могло сорвать ночью. Сети стоили денег. Впереди, в куче бурых водорослей, лежало что-то темное и длинное. — Тьфу ты, — сплюнул Геннадий, принимая это за тушу дельфина. — Дохлятина... Он подошел ближе, чтобы переступить, и замер. Сапог повис в воздухе. Это был не дельфин. И не человек. Существо лежало на боку, наполовину зарывшись в мокрый песок. Длинный, мощный хвост был неестественно вывернут. Кожа, покрытая крупной темно-синей чешуей, была изодрана в лохмотья, из ран сочилась густая темная жидкость, смешиваясь с морской пеной. Геннадий попятился, хватаясь за нательный крест под телогрейкой. «Морской чёрт», — пронеслось в голове. — «Нечисть». Существо дернулось. Из его груди вырвался жуткий, булькающий хрип, похожий на звук засорившейся канализации. Веки дрогнули, и на мгновение Геннадий увидел щель мертвенно-голубого света. Оно было живо. Первым желанием было добить. Камнем по голове — и в воду. Нет человека — нет проблем. Но взгляд упал на руку существа. Человеческую руку, если не считать костяных игл вместо ногтей. И лицо... Несмотря на чешую, это было лицо мальчишки. Изуродованное, синее, но человеческое. Если менты найдут труп — повесят на него. Скажут, убил кого-то, изувечил. С его судимостью никто разбираться не станет. — Проклятье, — прохрипел Геннадий. — Твою ж мать... Он огляделся. Пустынный пляж. В трехстах метрах выше, на обрыве, темнел кирпичный забор приюта. Марья. Она баба жесткая, но немая, когда надо. И она ему должна за рыбу. Геннадий стянул с себя прорезиненный плащ, воняя потом и старым табаком, и кое-как накрыл тело. — А ну, не дохни тут, — буркнул он, хватая существо под мышки. Оно было тяжелым, как мешок с мокрым песком. И холодным, как лед.

Марья курила на заднем крыльце кухни, стряхивая пепел в консервную банку. Это были её единственные пять минут тишины перед тем, как приют проснется и начнется ад: каша, проверки, крики, драки. Стук в железные ворота хоздвора заставил её вздрогнуть. Стучали не кулаком — ногой. Настойчиво, панически. Она выругалась, затушила сигарету и пошла открывать, на ходу придумывая, как пошлет Геннадия с его тухлой рыбой куда подальше. — Марья, открывай! Срочно! Она отодвинула засов. Геннадий буквально ввалился внутрь, волоча что-то завернутое в брезент. Он тяжело дышал, глаза бегали. — Ты совсем сдурел, Гена? — зашипела она. — У меня проверка на носу, а ты... — Заткнись и помоги, — рявкнул он, бросая сверток на бетон. — Я это на берегу нашел. Оно... оно дышит. — Кто? Щенок? — Марья брезгливо потянулась к краю брезента. — Хуже. Она откинула плащ. И отшатнулась так резко, что ударилась спиной о косяк двери. На бетоне лежало чудовище. Изломанное, окровавленное месиво из синей чешуи и плоти. Из открытого рта, полного мелких острых зубов, вытекала розовая пена. — Господи Иисусе... — прошептала Марья, чувствуя, как к горлу подкатывает тошнота. — Что это? Что ты притащил?! — Я почем знаю?! — взвизгнул Геннадий. — Выкинуло штормом. Я думал, труп, а оно хрипит! Марья, делай что хочешь, но если я это ментам сдам, меня посадят! Скажут, я мутантов развожу или опыты ставлю! Марья смотрела на существо. Её взгляд зацепился за кожу. Чешуя. Сухая, потрескавшаяся чешуя, местами содранная до мяса. «Ихтиоз», — вспыхнуло в памяти слово из медицинской карты десятилетней давности. — «Тотальное поражение кожных покровов». Перед глазами встало лицо Лёши. Маленького, несчастного Лёши, который умирал у неё на руках, покрытый коркой, похожей на эту. Её замутило. Страх — липкий, животный — сковал желудок. Если это увидят дети — будет истерика. Если увидит комиссия — приют закроют, оцепят, сожгут к чертям как биолабораторию, а её посадят за пособничество. — Уноси, — просипела она. — Уноси это обратно в море. Я не... я не могу. В этот момент существо открыло глаза. Синие, бездонные, полные боли и... разума. Оно посмотрело прямо на Марью. Губы шевельнулись. — По... мо... ги... — звук был похож на лопающиеся пузыри грязи. Это был не звериный рык. Это была речь. Марья замерла. В этом хрипе она услышала не монстра. Она услышала ребенка, которого бросили умирать. Страх никуда не делся, но к нему примешалось что-то еще — тяжелое, давящее чувство вины, которое она носила в себе годами. — Сука, — выдохнула она, закрывая лицо руками. — Какая же я сука... Геннадий уже пятился к воротам. — Я ничего не видел, Марья. И ты не видела. Разбирайся сама. Ворота лязгнули. Она осталась одна. На заднем дворе, под моросящим дождем, наедине с полумертвым кошмаром. Комиссия приезжает в десять. Сейчас шесть утра. Марья опустила руки. Лицо её стало каменным. — В котельную, — сказала она пустоте. — Я затащу тебя в котельную. А если ты сдохнешь... значит, так тому и быть. Она схватила существо за скользкие, холодные подмышки и потащила по бетону, стараясь не смотреть в эти жуткие, молящие глаза. Тяжелый хвост с глухим стуком волочился следом, оставляя на дорожке кровавый, блестящий след, который нужно будет смыть до прихода врачей.