Живая гравюра

Воздух в личных покоях Аластора был особенным — не просто отсутствием свежего, а тщательно подобранным составом ароматов, создававшим его личную атмосферную капсулу. Здесь пахло старым деревом полированного паркета, сладковатой пылью на книгах в высоких дубовых шкафах, едва уловимым дымком от давно потухшего камина и чем-то ещё — металлическим, холодным, как внутренности радиоприёмника. Этот запах был знаком Воксу лучше любого другого. Он въелся в его сенсоры за бесчисленные вечера, проведённые здесь — вечера разговоров, пауз, совместного молчания и того невысказанного напряжения, которое висело между ними плотнее штор на высоких окнах. Свет, как всегда, был приглушённым и избирательным. Основным источником служила массивная настольная лампа с абажуром из матового зелёного стекла, отбрасывавшая на стол с резными ножками овальное пятно света. Всё остальное — полки, глобус в углу, контуры большого радиоприёмника «Панасоник» — тонуло в мягких сумерках. Длинные тени, отбрасываемые мебелью, казались неестественно густыми, будто вырезанными из чёрного бархата. В одной из них, у стены, тень от самой лампы создавала искажённый, рогатый силуэт, который Вокс узнал бы с закрытыми глазами. Из патефона, стоявшего на низком столике, лилась музыка. Не весёлый джаз, а что-то медленное, минорное — фортепианная пьеса с настойчивым, почти траурным басом. Игла мягко поскрипывала в канавке, и этот звук был частью композиции, как и тихий, ровный гул чего-то работающего — возможно, самого Аластора, чьё присутствие наполняло комнату даже в его отсутствие. Но сегодня Аластор был здесь. Он стоял у высокого окна, затянутого тяжёлой портьерой, спиной к комнате. Его фигура, одетая в безупречно сидящий красный пиджак, была неподвижна, будто он вслушивался не в музыку, а в тишину между нотами. Он знал, что Вокс вошёл. Дверной звонок здесь не использовали годами. Вокс остановился на пороге, давая глазам привыкнуть к полумраку. Его собственное тело — полированный пластик, хромированные детали, тихое гудение процессоров — казалось здесь чужеродным артефактом из будущего, занесённым в тщательно законсервированное прошлое. Он чувствовал, как его внутренние кулеры автоматически сбавляют обороты, стараясь не нарушать акустику комнаты. Прошло несколько томительных секунд, наполненных лишь шипением винила и биением собственного ядра где-то глубоко в груди. — Ты сегодня излучаешь волны совершенно особого беспокойства, дорогой Вокс, — раздался голос Аластора. Он не обернулся. Звук шёл прямо от его фигуры у окна, ровный, бархатный, с той самой фирменной лёгкой вибрацией, будто проходящий через старомодный микрофон. — Это вносит диссонанс в аранжировку вечера. Даже контрабас звучит нервно. Вокс не ответил сразу. Он сделал несколько шагов вперёд, пока не оказался на краю островка света от лампы. Его отражение в тёмном стекле шкафа было смутным, синеватым пятном. Внутри него всё сжалось. Этот тон — спокойный, аналитический, бесконечно далёкий. Он ненавидел его. И жаждал, чтобы он обратил на него настоящее внимание. —Говорил тебе, не стоит ставить эти депрессивные пластинки, — процедил он наконец, но в его голосе не было привычной едкой игривости. Была усталость, копившаяся неделями. — Настроение портишь. — Настроение — это реакция на внешние раздражители, — парировал Аластор, наконец-то поворачиваясь. Его лицо, как всегда, было освещено той самой неизменной, широкой улыбкой. Но свет от лампы падал на него сверху, отчего глазные впадины казались глубже, а красные зрачки горели в них, как тлеющие угли в пепельнице. — Если оно испорчено, значит, раздражитель особенно силён. Или особенно… навязчив. Он медленно прошёл к своему креслу, но не сел. Остановился за ним, положив длинные пальцы в перчатках на резную спинку. Ждал. Эта пауза, это спокойное ожидание — оно сводило Вокса с ума больше любой насмешки. Вокс почувствовал, как сжались титановые пластины у него на груди. Этот вечер не мог закончиться как обычно — парой колкостей, недопитой чашкой чай и ощущением, что он снова уходит ни с чем, с тем же неутолённым зудом под кожей, с тем же вопросом: «А что, собственно, всё это значит?» —Хватит крутить, — сказал он, и голос его зазвенел низкой, опасной статикой, выдавая перегрузку в эмоциональных контурах. — Мне надоело. Аластор наклонил голову набок, будто пытаясь поймать слабый сигнал. Его улыбка не дрогнула. —Надоело? Какая досадная формулировка. Она наводит на мысль о скуке. А наше… взаимодействие, я бы сказал, всё ещё полно сюрпризов. — Взаимодействие, — с горечью, почти с презрением повторил Вокс. Он провёл рукой по лицу, и экран на миг погас, оставив лишь тёмное стекло — жест беспомощности, который он ненавидел в себе. — Это всё, что у нас есть? Взаимодействие? Мы… — Он запнулся, подбирая слова, которые они оба всегда избегали, потому что они были слишком грубыми, слишком человеческими, слишком обязывающими. — Все в этом городе уже считают нас парой каких-то… неразлучников. Два грешника в одной лодке. А что по факту? Разговоры. Взгляды. И эта… чёртова дистанция, которую ты держишь как щит. Броню. Он выпалил это, и комната, казалось, втянула в себя воздух. Музыка играла, но теперь она звучала как насмешка, как саундтрек к его собственному унижению. Аластор не шелохнулся, но в его позе появилась напряжённая собранность хищника, уловившего долгожданный, знакомый запах крови — крови эмоциональной, но от этого не менее сладкой. —Дистанция, — повторил он мягко, растягивая слово, смакуя его, как конфету. — Интересное наблюдение. И что же ты предлагаешь? Отменить её? Слить наши ауродисплеи в один сине-зелёный гибрид? Это было бы, прости, эстетическим кошмаром. — Я предлагаю перестать притворяться! — взорвался Вокс, и его голос громыхнул, усиливаясь системой динамиков, нарушая акустический уют комнаты. Он шагнул вперёд, пересекая границу света, и его фигура оказалась резко, почти враждебно освещена зелёным светом — Я не из тех, кто вечно довольствуется намёками! Мне нужна… близость. Настоящая. Физическая. Я — существо из плоти, металла и тока, Аластор! И я горю! Каждый раз, когда ты смотришь на меня с этой своей проклятой усмешкой, каждый раз, когда ты что-то не договариваешь, я горю! И ты это видишь! Ты всё всегда видишь! Его голос, усиленный эмоциями, на мгновение перешёл в громкий, хриплый скрежет статики, будто антенна ловила помехи. После его слов повисла оглушительная тишина. Даже фортепиано на пластинке, казалось, замерло на паузе. Аластор медленно отпустил спинку кресла и выпрямился. Его улыбка осталась на месте, но в ней появилось что-то новое — не насмешка, а холодный, жадный, бездонный интерес. Он медленно обошёл кресло и сделал шаг навстречу Воксу, сокращая ту самую дистанцию до полуметра. Холодный воздух, казалось, шёл от него волнами. — Ах, — выдохнул он, и это был звук полного, глубокого понимания, почти физиологического удовольствия. Тончайшая трещина в радио-голосе. — Вот оно что. Голод. Примитивный, животный, шумный. Как и всё, что связано с этими вашими… технологиями. Ты требуешь удовлетворения. Он посмотрел на Вокса не как на собеседника или даже на противника,а как на сложный, сломавшийся, изумительно интересный механизм, который наконец-то показал суть поломки. — И что же, по-твоему, я должен с этим сделать? Утолить его? Каким образом? Ты же знаешь мои… предпочтения. Они лежат далеко от плоскости банальной физиологии. Мои аппетиты требуют иного топлива. — Я знаю твои предпочтения, — прошипел Вокс, не отводя взгляда. Его экран снова зажёгся, показывая его собственное лицо — искажённое смесью ярости, отчаяния и чего-то невероятно, постыдно уязвимого. — Ты наслаждаешься контролем. Властью. Ты получаешь кайф, когда держишь всё и вся на своей ладони. Когда решаешь, что другой будет чувствовать, как дышать, когда испытывать боль, унижение, страх. Вот что тебя заводит. Вот твоя настоящая валюта. Он сделал глубокий, ненужный для дыхания вдох, собираясь с силами для последнего, самого опасного прыжка в пропасть. Его пальцы бессознательно сжались в кулаки. —Так возьми это. Возьми меня. Получи своё наслаждение. Своими методами. Своими чёртовыми правилами. Я не отступлю. Я не сломаюсь. Сделай со мной то, что заставит тебя почувствовать себя по-настоящему… живым. А я… — голос Вокса дрогнул, выдавая всю ту боль неопределённости, что копилась месяцами, — я получу то, что мне нужно. Он не сказал «доказательство, что я важен». Не сказал «подтверждение, что это не просто ещё одна твоя игра». Он оставил это висеть в воздухе между ними — неназванное, но от этого ещё более весомое, ещё более унизительное в своей откровенности. Аластор замер. Его глаза, горящие красным, как раскалённая вольфрамовая нить, скользили по фигуре Вокса, изучая каждый сантиметр, каждую деталь, каждую микротрещину в браваде. Он видел не только вызов, но и ту самую глубинную, невысказанную, детскую просьбу под ним: «Скажи, что я хоть что-то значу». Видел и то, какую абсолютную, головокружительную власть это даёт ему. Власть не только над телом, но и над этой хрупкой, спрятанной надеждой. —«Своими методами», — повторил он тихо, смакуя каждое слово, растягивая их, как пытку. — Опасная оговорка, Вокс. Очень опасная. Мои методы не для слабонервных. Они не имеют ничего общего с тем… удовлетворением, которого ты, кажется, так наивно ждёшь. Он сделал ещё один,последний шаг вперёд. Теперь они стояли почти вплотную. Вокс чувствовал исходящий от Аластора холод, словно от открытой морозильной камеры, слышал тихое, почти неслышное гудение, похожее на работу высоковольтного трансформатора. Это был звук его истинной природы. —Ты предлагаешь себя в качестве… материала для творчества, — Аластор слегка наклонил голову, и его тень рогами легла на грудь Вокса. — Готов ли ты к тому, что художник может быть безжалостен к своему холсту? Что он может разрезать его, испачкать, сжечь дотла ради идеи? Вопрос повис в воздухе, острый как бритва. Вокс чувствовал, как его ядро колотится где-то в глубине, угрожая перегревом. Страх сжимал горло ледяными пальцами. Но под ним, глубже, бушевало что-то другое — тёмное, пьянящее предвкушение. Наконец-то. Наконец-то они перестанут играть в слова. —Я готов, — выдохнул он. Слова были едва слышны, сорвались с губ шёпотом, полным статического треска. Аластор медленно кивнул. Его улыбка приобрела отчётливый, почти жуткий оттенок одобрения, как у учёного, получившего разрешение на рискованный эксперимент. Это было не «да» в человеческом понимании. Это было принятие вызова. —Хорошо, — сказал он, и его голос снова приобрёл тот самый, идеально отлаженный радио-фильтр, чистый, безэмоциональный, будто он объявлял начало особой, закрытой трансляции. — Тогда установим правила. Они просты и не подлежат обсуждению. Он поднял указательный палец в перчатке.— Первое: беспрекословное послушание. Ты выполняешь приказы немедленно, без вопросов, без промедления. Любая задержка — и вечер окончен. Сердце Вокса ёкнуло от этого тона. Это был не просьба, не предложение. Это был голос командира, обращённый к солдату. Унизительно. И от этого по его спине пробежал странный, тёплый разряд. —Второе: безопасное слово. — Палец Аластора поднялся ещё на миллиметр. — Ты скажешь «грозоотметчик» — и всё прекратится мгновенно. Но. — Он сделал паузу, давая этому «но» повиснуть в тишине, отяжелеть, как свинец. — Наше… взаимодействие… вернётся к прежним, скучным, абсолютно безопасным рельсам. Навсегда. Никаких новых попыток. Никаких намёков. Мы станем просто… коллегами. Ты понимаешь вес этого слова? Вокс почувствовал, как по его внутренним платам пробегает холодная волна. «грозоотметчик». Это было не просто слово-стоп. Это был приговор. Приговор их чему-то большему, чему они так и не дали имени. Он кивнул, не в силах вымолвить ни слова. Глоток казался невозможным. Аластор наблюдал за этой внутренней борьбой, и его глаза сверкнули удовлетворённо. Он наслаждался этим моментом — моментом, когда Вокс осознавал всю полноту ставки. —И третье… — Он наклонился чуть ближе, и его шёпот был похож на шипение перегруженной динамической головки, на зловещий шёпот из радиоприёмника, поймавшего голоса мёртвых. — Ты — объект. Холст. Инструмент. Я — субъект. Художник. Дирижёр. Никаких ответных жестов. Никаких попыток… вовлечь меня в твой голод. Никаких прикосновений ко мне. Твоя роль — принимать. Моя — давать. В той форме, которую выберу я. Ты согласен с этими условиями? Вопрос прозвучал как формальность. Ответ был известен. Но Вокс заставил себя произнести его, ощущая, как каждое слово прожигает ему горло. —Согласен. Искра в глазах Аластора вспыхнула ярче, осветив их изнутри короткой, ядовитой вспышкой. Он отступил на шаг, и его движения стали резче, целеустремлённее, лишёнными обычной театральной плавности. Теперь он был не собеседник, а оператор, приступающий к работе. —Отлично. Начнём. — Он указал длинным пальцем в перчатке на точку в центре комнаты, прямо перед холодным, тёмным камином. — Центр комнаты. Стань на колени. Спиной ко мне. Приказ. Чистый, без примесей. Вокс почувствовал, как ноги сами по себе двинулись в указанном направлении. Паркет под коленями оказался твёрдым, холодным, неумолимым. Унижение от позы — подчинения, мольбы, поклонения — ударило в него волной жара. Он зажмурился на миг, слыша, как тихо потрескивает его собственная система охлаждения. — И избавь торс от всего лишнего, — продолжил голос Аластора уже откуда-то сбоку, со стороны столика. — Я не терплю помех в композиции. Никаких тканей. Только материал. «Материал». Холст. Вокс вздрогнул. Пальцы, всё ещё слегка дрожащие, потянулись к застёжкам его фирменной синей жилетки. Каждая кнопка расстёгивалась с тихим, предательски громким щелчком. Он скинул жилетку на пол, потом потянулся к рубашке под ней. Ткань, скользкая и прохладная, соскользнула с плеч. Воздух комнаты, холодный и неподвижный, коснулся обнажённого пластика, металла и полосок живой, демонической плоти на его груди и спине. Он почувствовал себя невероятно голым. Не физически — к этому он привык. А психологически. Открытым для оценки, для вмешательства. Он не видел Аластора, но слышал лёгкие, почти бесшумные шаги, скольжение какого-то ящика, мягкий стук предметов, выкладываемых на поверхность. Звуки были отчётливыми, зловещими в своей обыденности. Потом — тихое шипение, короткая вспышка слабого оранжевого света, отразившаяся в стекле шкафа, и запах. Новый запах, перебивающий пыль и старину. Сладковатый, восковой, тёплый. Запах растапливаемого парафина. Музыка всё ещё играла. Тяжёлый, навязчивый бас, казалось, бился в такт пульсу Вокса. Ритуал начался. Не было пути назад. Только вперёд, в зелёный полумрак, навстречу холодным рукам и горячему воску, навстречу тому доказательству, которое он так отчаянно надеялся вырвать из ледяной гримасы улыбающегося оленя.