Сказка о Дьяволе

Следующий рассвет Молочный Свет встречал в одинокой тишине. Сон совсем не шёл к нему после нескольких дней заточения в сахарном плену среди миазмов лености. Хотя он и не мог по-настоящему двигаться, он заставлял тело танцевать в воздухе с помощью нитей, всю ночь перелетая от крыши к крыше, стараясь с помощью концентрации отвлечься от мыслей о том, на что он никак не мог повлиять. Когда они вернулись, Лилия поначалу просто не могла на него даже посмотреть, и чувства её были столь запутаны, что он не мог отделить их друг от друга. Была ли то вина или отвращение, итог был один — ей хотелось, чтобы он исчез. И он исчез, отправившись украдкой блуждать по городу. Но в каком-то смысле она добилась изначальной цели — ему совсем не хотелось ни с кем говорить и никому помогать. Переполнившая сердце тоска словно тяжёлым камнем раздавила прежнюю жажду деятельности. Впервые в жизни он действительно отдыхал, хоть этот отдых и нельзя было назвать здоровым. Он просто не мог найти в себе моральных сил выйти из эмоционального оцепенения, хотя его тело уже было свободно. Было очень странно ничего не читать, ни о чём не размышлять, ничего не искать. Странно, неправильно, но прямо сейчас необходимо. Осколок, разбивший чары чудовища, горел в нём непривычной страстью. Даже не засыпая, он видел множество заточённых в нём коротких воспоминаний, каждое из которых хранило моменты близости с Лилией. Они никак не отзывались в его новом теле, а разум лишь констатировал факт их наличия и категоризировал их по разновидностям, отмечая закономерности, так что теперь он точно знал, как сделать возлюбленной приятно, и знал, что пока он на это не способен. Он не мог отрицать, что ревновал её к самому себе, и это порождало болезненное отвращение к и без того ненавистному телу. Вся её любовь, все её обещания относились к нежно любимому ею прошлому, и когда она обрела его, пусть и в виде однобокой куклы для удовлетворения плоти, она так легко отказалась от него настоящего. Он отлично помнил те горечь и сожаление, которые увидел в ней в тот миг, когда аниматроник решил пожертвовать собой. Сомнения в правильности сделанного выбора были в ней и до этого — миазмы лености лишь усилили их, толкнув на предательство. Последний, самый тёмный час ночи он провёл перелетая между шпилями замка, подставляя тесто холодному ветру, и рассвет он встретил прямо над залом единения. Память нового осколка услужливо обрисовала ему, когда и сколько раз он и Белая Лилия задерживались там вдвоём после встречи с другими древними героями. Молочный Свет скривился и сделал глоток из припрятанной в ином измерении фляги с кефиром. Лёгкое опьянение чуть притупило чувства, и он снова смог без отторжения подумать о том, чтобы вернуться в их комнату. Когда он спустился к трактиру, он сразу увидел Белую Лилию в окне, беспокойно высматривающую его в утреннем небе. — Молочный Свет! — позвала она его. — Доброе утро, моя прекраная Луна, — он опустился на уровень её взгляда и улыбнулся. В нём не было ни капли злости, только печаль. — Ты так и не уснул? — спросила она, потирая глаза. — Я так хорошо отдохнул в Саду Наслаждений, что пока не хочется. — Прости. Я должна была раньше тебя вытащить… — Я уже говорил. Тебе не нужно извиняться. Это был неприятный, но ценный опыт. Теперь я знаю, с чем предстоит иметь дело, и смогу найти способ в будущем защититься от чудовища Лености. — Ты ведь понял, о чём я. Он не ответил, но улыбка сошла с его лица. — Иди ко мне, — она протянула руку, но не смогла дотянуться до него совсем чуть-чуть. Он опустил веки и не сдвинулся с места. — Тебе пора пить зелье. — А есть ли в этом хоть какой-то смысл? — спросил он, и голос его дрогнул. — Если я не могу дать тебе то, в чём ты так нуждаешься… если я не смогу быть с тобой и сделать тебя счастливой, зачем вообще пытаться? — Ты ещё толком не знаешь себя, чтобы делать такие выводы. То телепатией вдруг овладел, то в тень стал превращаться… Кто знает, на что ты окажешься способен, когда примешь наконец своё тело? — Какая разница, если его не примешь ты? — Я приму, — сказала она с ноткой обречённости. Это не было ложью. Скорее требованием к самой себе. — Мне просто нужно время, как и тебе. Молочная Тень поимел меня уже дважды, подсунув фальшивку с твоим лицом, ты бы знал, какой грязной я себя чувствую! — Мне бесконечно больно оттого, что я не мог никак этому помешать. — Иди ко мне. Пожалуйста, — она сделала подзывающий жест рукой. Он подлетел чуть ближе, так чтобы между ним и её пальцами остался лишь крошечный зазор. — Ты ведь на самом деле не хочешь ко мне прикасаться, — холодно заметил он. Она на это сильнее высунулась из окна, опасно балансируя на раме, и схватила его запястье. Он, испугавшись за её безопасность, подлетел ближе, и позволил ей втащить себя в комнату. Снова чуть не оступившись, она обхватила его обеими руками и прижала к себе. Убедившись, что он больше не сопротивляется, она сделала несколько шагов назад и упала вместе с ним на кровать. Но когда она попыталась поцеловать его, он отвернулся, подставив щёку. — Сколько раз за эти тридцать пять лет ты делал то, чего не хочешь? — спросила Лилия, запуская пальцы в его волосы. — Не нужно сравнивать… у меня выбора не было. А ты… я последний, кто стал бы тебя заставлять. Если тебе противно, лучше просто прекратим это. — У меня есть выбор. И я выбираю работать над собой, чтобы мы могли быть вместе. Даже если иногда это неприятно, — она усадила его на кровать и поставила перед ним флакон зелья. Молочный Свет скривился, демонстрируя скепсис. Он слишком хорошо чувствовал, что Лилия не верила в то, что говорит, пытаясь убедить себя, что всё может измениться. — Ладно. Нужно довести это до конца. Хотя бы ради науки, — он запрокинул в себя зелье и проглотил так быстро, что едва не подавился и закашлялся. В этот раз вместо молочного озера вокруг восприятия множеством искр замерцали отблески рассвета, преломляясь в каплях, похожих на медленно стекающий мёд. В каждой капле проступали воспоминания, которые Молочный Свет тщетно пытался игнорировать всю ночь, вновь и вновь являя ему со стороны навсегда утраченное тело. Они все были похожи друг на друга — светлые, наполненные весельем и чувственностью, густо пахнущие лилиями и ванилью. Праздник любви, на котором он теперь был незваным гостем, подсматривающим в окно. Однако они тоже были его частью, слишком значительной, чтобы противиться силе зелья, пытавшейся их интегрировать. Стараясь абстрагироваться как только мог, он медленно перелетал от образа к образу, сматывая нить и принимая в себя. В какой-то момент досада и горечь сменились скукой — хоть его нынешний опыт и лежал исключительно в плоскости книжных данных, Источник Знаний не мог не отметить, сколь скудным было разнообразие в их любовных играх. Он насчитал всего три основные позиции, повторявшиеся в разных вариациях, и штук пять единичных отклонений, предложенных жаждущей экспериментов Лилией. — Ох, я бы ей показал, как делать это интереснее… — тихо протянул Молочный Свет, созерцая очередную страстную сцену единения, случившуюся прямо на снегу у костра в горном походе. Однако он тут же шлёпнул себя по лицу, осознав, что только что сказал. — Что бы ты ей показал, м? То, что у тебя в штанах жуткие глазастые щупальца вместо нормального мужского теста? Ох… — он с отвращением тряхнул руками. — Что значит, ей могло бы понравиться? Такое никому не может понравиться! Скоро он перестал вести учёт всех этих картин, но по мере того, как они одна за другой становились его частью, он всё-таки перестал чувствовать прежнее отторжение. Его разум был полон знаний, в том числе о любви и удовольствиях, и ему ничего не стоило придумать множество способов обойти ограничения нового тела, если бы он задался целью. А значит, возможно, однажды Белая Лилия будет не меньше счастлива и с ним. Эта мысль коротким проблеском разогнала тягучую тоску прошедшей ночи, и он снова поверил в возможность исцеления. Но на этом зелье его не отпустило. Нити потянули его в прошлое прочь от сверкающего мёда во времена, когда Чистая Ваниль был ещё слишком юн и неуклюж. Те первые воспоминания об их тайных встречах в саду Академии, где они впервые признались друг другу в любви, были полны неловкости и неудач, которые они легко друг другу прощали. Их взаимная страсть была милой, почти невинной, и Молочный Свет смотрел на неё уже без прежней ревности. Увлекшись, он не сразу заметил, что нити затянули его в прошлое уже совсем глубоко. Туда, где они с Белой Лилией ещё даже не были знакомы. Перед ним был сад Академии Черничного Йогурта, и оказавшись сейчас в этом воспоминании Молочный Свет впервые отметил сходство, объединявшее ее с Молочной Академией. И там и здесь росли похожие растения, магические структуры зданий явно происходили из одного и того же учебника, но самая очевидная связь прослеживалась в названии, явно отсылавшей к династии магов, из которой происходил Черничный Чародей. Были и явные отличия — те, кто основал Академию на Хрустии, допускали к образованию самых юных печенек, у которых был выявлен магический дар. Из-за этого они серьезно ограничивали их в доступе к магическим школам, таким как лунная и струнная магия, которые после падения Башни Знаний стали считаться запрещёнными. Он оказался в дне, когда Чистую Ваниль в числе других кандидатов проверяли на общем отборе. Он помнил, что это был очень волнительный день, ведь он тогда не был уверен в том, что вообще что-то умел, и двигался на одном лишь желании научиться делать то, что сделает всех счастливее. Испытания проходили в общем зале, и следующая нить тянула его туда, тревожно подрагивая. Молочный Свет незаметно проследовал за толпами учеников, притаился за колонной и присматривался к окружению, ожидая как и во всех предыдущих путешествиях в осквернённые воспоминания увидеть и устранить следы вмешательства Молочной Тени. — Всем новым ученикам предстоит дотронуться до специальных магических шаров, которые выявят ваш потенциал. Подойдите ближе… вот так, отлично. Теперь положите на них обе руки. Сосредоточьтесь. Подумайте о том, что бы вы хотели сделать с помощью магии. Что вдохновило вас прийти в эту школу. Что заставило вас думать, что вы сможете стать волшебниками. Далеко не все новоприбывшие оказались способны пройти это первое испытание. Пусть магия присутствовала в какой-то мере в каждой печеньке, далеко не всегда она могла проявиться. И пока одним хватало лишь короткого контакта с шаром, чтобы вокруг того расцветились отблески волшебства, другие подолгу стояли, без толку напряжённо сжимая его и уговаривая откликнуться. И Чистая Ваниль был одним из последних. Тень ползала у его ног, нашёптывая жестокие слова, добивающие и без того сломленного ребёнка, впервые столкнувшегося с тем, что большой мир может и не принять его, простого восторженного парня из деревни. Ваниль смотрел на шар, пытаясь собраться с мыслями, но эмоции мешали вспомнить, зачем он здесь. Молочный Свет ухватил змею за хвост, и её тёмное тело тут же слилось с его рукой. Это воспоминание и без неё было слишком тревожным. Преподаватели уже начали отсеивать кандидатов, не прошедших испытания, и дошли до него, но юный Чистая Ваниль упрямо вцепился в шар, не желая принимать неудачу. И только тогда, когда он был на пике отчаяния, магический артефакт наконец услышал его настоящую силу. Он засиял так, что у многих в тот день пострадали глаза. А Ваниль, стоявший прямо перед шаром, и вовсе ослеп от собственного света, из-за чего воспоминание резко потемнело, и все кто присутствовал в нём стали нечёткими тенями, кроме самого ребёнка, стоявшего светлой фигуркой посреди неизвестности. — О, нет… всё исчезло! — жалобно вскрикнул он, тщетно озираясь. — Я ничего не вижу! — Бедняга… Так старался, что глаза себе выжег. Профессор Черноплодка, скорее! — О, ведьмы, я успел забыть об этом недоразумении, — тихо пробормотал Молочный Свет, наблюдая за мучениями юной версии прошлого себя. Старый целитель Академии, бормоча что-то успокаивающее, накладывал пропитанную охлаждающей мазью повязку на его временно ослепшие глаза, в то время как остальные профессора переговаривались, впечатленные его редким талантом к белой магии. Но будущие соученики были настроены куда не так дружелюбно, и щедро осыпали напуганного ребёнка насмешками из темноты на пути в больничное крыло. Однако инграмма всё ещё не отпускала его, сигнализируя о присутствии Тени. — Даже странно, что ты не пришёл поиздеваться надо мной сразу после, — с подозрением сказал Молочный Свет сам себе и направился следом, уверенный, что рано или поздно знакомая тьма снова проявит себя. Так как учебные дни ещё не наступили, в больничном крыле было пусто, и Чистая Ваниль стал первым пациентом. Его глаза обмотали исписанной рунами тканью, пропитанной целебным отваром, и так ему суждено было проходить несколько недель, прежде чем поврежденные глаза снова смогут смотреть на свет. Молочный Свет помнил то время как первое из многих тяжелых испытаний, которое вынудило его быстро научиться читать книги с помощью сперва волшебного стетоскопа, а потом и пальцев через специальное заклинание. Но первые несколько дней вокруг не было ничего, кроме угнетающей тишины и темноты, к которым совсем не привык деревенский ребёнок. Несколько часов Ваниль просто спал, переживая шок от случившегося. Однако скоро организм пресытился сном, но вокруг была ночь, и некому было позаботиться о нём. Он не знал об этом, и даже не представлял где он находился, а потому напряжённо вслушивался в каждый шорох, надеясь что тот превратится в чьи-то приближающиеся шаги. И именно этой уязвимостью воспользовалась притаившаяся под кроватью тьма. Клубясь и извиваясь, она выползла из укрытия и нависла над ребёнком Тенью. — И что же, ты думаешь их впечатлила твоя сила? — шептала она, сверкая множеством глаз. — О, нет, они приняли тебя из жалости! Им неловко оттого, что ты ослеп из-за их дурацких испытаний, но ты навсегда останешься для них слабаком! Все будут над тобой смеяться и будут правы! — Нет… ты врешь, ты все врешь! — закричал Ваниль и зажал уши. Молочный Свет сжал зубы и набросился на Тень, но та оказалась куда менее податливой, чем ранее пойманная змея. Вместо того, чтобы дать себя поглотить, она стала бороться, и в этой борьбе они укатились прочь от растерянного мальчика. Молочный Свет не сразу понял, что оказался за пределами видения. Прекратив сопротивляться, Тень вдруг исчезла, оставив его осмыслять неожиданные перемены. Он все ещё был в Академии Черничного Йогурта, но теперь все выглядело иначе. На стенах не было портретов, а книги на новеньких стеллажах вдоль стен стояли в идеальном порядке, как расставил бы он сам. Был день, и витражи, не затуманенные ещё пылью веков, пропускали солнечные лучи почти не искажая. В главном коридоре, обычно шумном и полном печенек, было необычно тихо и пусто. На вершине парадной лестницы стояла одинокая печенька в тёмно-синих одеяниях волшебника. Его тесто было голубым, белая борода и длинные волосы спадали до пола, на голове — большой колпак. Молочный Свет узнал в нём один из множества образов Молочной Тени и внутренне похолодел. — Приветствую, коллега! — обратился к нему старик, растягивая слова так, словно только что проснулся и едва понимал, где он и какой сейчас год. — Кажется, вы не один из моих учеников? — Я? Определённо нет. — Это странно. Я строго отбирал тех, кто будет здесь преподавать, но вы… — он поправил монокль — точно такой же, как у Молочного Света, — вас здесь быть не должно. Если только… о, я понял! — из-под густых усов показалась широкая улыбка. — Вот это поворот. Я застрял внутри осколка инграммы! Теперь понятно, почему здесь так давно ничего не происходит. Молочный Свет огляделся и заметил разрывы в пространстве. Зал с лестницами, шкафами, колоннами и дверями был на самом деле ограниченным карманным миром посреди пустоты. И по всему его объёму распределились как масло по хлебу чувства, хранящие в себе осколки иных воспоминаний. В них не было ни обиды, ни злости, но были усталость и тоска, на поверхности которых единственным светлым пятном проступала уверенность в том, что их обладатель делает что-то важное. — Это было хорошее воспоминание, — с мягкой улыбкой продолжил старик. — Я приготовил пару сюрпризов для Черничной Колдуньи, прежде чем она заступит на пост ректора этой Академии. И я знаю, что это уже случилось. Она и её брат вошли в эту дверь, и мы много говорили… кажется, потом произошла ссора, — он вдруг широко зевнул в кулак и тряхнул им, будто отгоняя всё, что существовало в мире за пределами инграммы. — Но это было потом. А это воспоминание — хорошее. Я очень воодушевлён и горжусь своей работой. Почти так же, как когда я основал Логополис. Смесь противоречивых чувств захлестнула Молочный Свет. Часть его полыхала яростью и отвращением, часть проявляла любопытство, часть просто панически боялась даже мельком соприкасаться с Молочной Тенью, пусть даже таким, обманчиво безобидным и ещё не упавшим во тьму. Он опустил взгляд на запястье и обнаружил, что к золотой нити, ведущей к оставшемуся в другом осколке Чистой Ванили, добавилась голубая, протянувшаяся прямо к старику. — Это действительно твоё воспоминание… Но почему оно здесь? Твоя душа существует отдельно от моей в другом теле! — Простите, коллега. Возраст здорово испортил мою память. Сделал очень… избирательной. А ведь она была идеальной когда-то. Однако, у меня есть гипотеза, — старик аккуратно взял пальцами нить и снова улыбнулся. — Если причиной нашей встречи стало возвратное зелье, это может значить, что я сам когда-то отказался от этого куска души. А уж как он попал к вам… — он прищурился и снова поправил монокль. — А мы с вами не родственники? — Мы… определённо сделаны из одного теста, — признал Молочный Свет. — Но, к счастью, мы никогда не были семьёй. Старик добродушно рассмеялся и сделал несколько шагов к нему, спускаясь по парадной лестнице, расставив руки в приглашающем жесте. Молочный Свет попятился, но хозяин инграммы не хуже чем он умел телепортироваться, и в мгновение ока оказался перед ним и потянул ладони к его лицу. Он вертел его, щупал сухими пальцами щёки, рассматривал правый глаз с таким интересом, словно увидел долгожданное отклонение в экспериментальных данных. — Знание, что я не один на всей хлебной земле, наполняет моё сердце радостью и покоем, — сказал он, наконец отпустив его. — Если ты такой же, как я, значит всё происходит так, как должно быть. Значит, я оставил это здесь для тебя. — Сомневаюсь, что ты вообще планировал моё существование. — Напротив! — протянул старик. — Я осознаю, что вряд ли стал бы хорошим родителем, но я всегда хотел сотворить печеньку по своему образу и подобию. Чтобы не быть единственным в своём роде и разделить бремя абсолютного знания с кем-то ещё. Интересно, какое имя я тебе дал, наследничек? Печенье Молочный Свет Младший? — Я не… не… — Молочный Свет попытался протестовать, но печать лжеца свела попытки на нет. В самом деле, он ведь действительно стал наследником Молочной Тени и всего, что он имел и умел, — проклятье… я никогда не хотел быть связан с тобой никоим образом! И я не желаю иметь с тобой больше общего, чем уже имею! — Боюсь, твой выбор здесь играет мало роли. Если зелье привело тебя сюда, значит осколкам моей души суждено раствориться в тебе. Тебе стоит быть благодарным. Никто, кроме меня, не передаст тебе эти знания. — Нет… нет-нет, не подходи ко мне! Я не хочу, не хочу! — Молочный Свет попытался переместиться прочь из осколка, но лишь с огромной скоростью впечатался в невидимую стену, не позволявшую выйти за пределы этой карманной вселенной. Пространство задрожало. Всё вокруг — стены, лестница, колонны, и сам старик ректор — всё превратилось в тёмную массу, которая собралась в поток и устремилась к нему. Она врывалась в него казалось бы так же, как прежде, когда он очищал осколки прошлого Чистой Ванили, но сейчас её было намного больше, слишком много, чтобы принять и преобразовать за раз. Всё его существо отторгало её, она переливалась через край и стекала с него, но потом притягивалась вновь, расплёскиваясь вокруг пульсирующей чёрной лужей. Боль от чужеродного осколка, врастающего в ткань его души, была такой сильной, что затмила все прочие мысли, заставив на время забыть о её причине, пробив все его выученные способы игнорирования. Молочный Свет метался, хаотично дёргая собственные нити, и стонал будто больной, тесто которого отравила неизвестная хворь, не зная даже, был ли он всё ещё где-то в подсознании, или уже вернулся в материальный мир в свою постель в трактире. Это продолжалось маленькую вечность, пока он не почувствовал как что-то коснулось его руки. Что-то тёплое и осязаемо светлое заставило боль дать сознанию хоть немного пространства. — Вам больно, — обратился к нему знакомый детский голос. — Я могу помочь. — Нет… нет-нет-нет, лучше не подходит, тут… — Молочный Свет приоткрыл глаза и увидел пугающую картину — разлившуюся кругом живую тьму, стекающую с его тела, и одинокую светлую фигуру ребёнка с завязанными глазами, склонившуюся над ним, — сплошная тьма кругом. Она может прилипнуть… и к тебе… — Когда делаешь добро, тьма не может прилипнуть, — уверенно возразил Чистая Ваниль и опустился на кровать рядом с ним, сжав его руку. — Что с вами случилось? — Думаю, правильнее всего будет сказать… что я отравлен. Но это невозможно вылечить. Мне нужно просто подождать, пока оно… растворится во мне. — О, от яда я лечить не умею, — печально признал ребёнок. — Но я могу облегчить боль. — Побереги силы. Ты сам пострадал. — Ерунда. Я в порядке! Просто немного глаза болят. Молочный Свет сжал его ладонь, тяжело выдохнув. Он отлично помнил, как чувствовал себя в ту одинокую бессонную ночь. — Чистая Ваниль… Я знаю, что тебе страшно и очень больно. Зачем ты меня обманываешь? — Бабуля говорит, что если хочешь кому-то помочь, не надо грузить его своими проблемами, — тело Ванили начало излучать золотое сияние, так что клубившаяся вокруг тьма не смела его коснуться. — А она не говорила тебе, никто не любит маленьких врунишек? — Она говорит, что есть ложь чёрная и белая. Белая ложь никому не вредит! — Но это всё ещё ложь, — возразил Молочный Свет. — И она… вредит тебе. Сначала ты обманываешь других, чтобы стать лучше в их глазах… а потом начинаешь обманывать сам себя. И вот ты уже в ловушке у лжи, которую выстроил сам, и больше не можешь быть собой. Так что… лучше бы ты был с этим аккуратнее. — Это всё так сложно… я ведь просто хочу помогать другим печенькам! Да, я отдаю много сил, но очень скоро получаю их обратно. И если я смогу облегчить вашу боль… мне и самому станет немного легче. С этими словами Ваниль устроился рядом на кровати и взял обе его руки. Вместе с этим сиянием в Молочный Свет проникал и сам осколок, в котором хранилась инграмма, и тёплая золотая нить встретилась с холодной голубой. Однако вместо того, чтобы оттолкнуться, они начали сплетаться перед его мысленным взором в сложный гобелен. К ним присоединились и другие, собранные ранее из других воспоминаний, и полотно было бы целиком из оттенков золотого, если бы несколько упрямых голубых нитей не протягивались от края до края, разбрасывая яркие акценты. И хоть они и выглядели органично, он не мог не испытывать отвращения от осознания их источника. Спустя неопределённое время мучение закончилось, и Молочный Свет всплыл из чёрной бездны в материальный мир. Комната в трактире была залита закатным светом — похоже в этот раз зелье вырубило его на целый день. Он дёрнул пальцем, активируя колокольчик, чтобы дать Белой Лилии знать, что он проснулся, и даже обрадовался, обнаружив, что её не было рядом. Сев на кровати, он долго молча глядел на свои руки, медленно принимавшие обычный вид после очередного эмоционального всплеска, призвавшего тьму. Тьму, в которой навсегда отпечаталась частичка сознания Молочной Тени. То, что, как он думал, должно было очистить его, лишь теснее сплавило его с этой скверной. Даже без этого Белой Лилии было так трудно его принять. А что будет теперь, когда в нём буквально продолжает жить ненавидимый ими обоими монстр? Он потрогал своё тело, словно мог каким-то образом определить, где именно спряталась тьма, и вырезать её, но тут же опустил руки, понимая, что она есть в каждой его крошке. Он заглянул в свою память и нашёл там то, чего прежде не знал и не мог знать, как в виде сухих данных, так в виде наполненных воспоминаний, в которых прикидывающийся безобидным стариком ректор рассказывал всем вокруг свои сказки и загадывал загадки. И хотя в этом объективно не было ничего опасного, сам источник продолжал вызывать страх и отвращение. — Я — чудовище… — прошептал Молочный Свет, уронив слезу и тут же стерев её пальцем. Несмотря на всё пережитое, он не мог отрицать, что прямо сейчас ему нужны были эти знания. Ведь кто, как не чудовище Обмана, мог лучше знать, как победить всех остальных. *** По возвращении из Сада Наслаждений не было и секунды, чтобы Лилия не чувствовала напряжения, повисшего между ней и Молочным Светом. Выбравшись из сахарного плена он выглядел прежним собой, но пережитое, казалось, оставило незримый отпечаток. Он прекрасно знал все её мысли, всю её вину, и повторял, что «случившееся было закономерно и соответствовало оптимальному сценарию». И эта самая невысказанная вина душила все её попытки и планы сделать его новое существование хоть немного легче. Она не смела больше предлагать ему отдохнуть и расслабиться. Ей и самой хотелось погрузиться в какое-то дело, увлечься им и забыть о собственной тоске, которую разбудила встреча в раю. Пользуясь налаженной системой порталов, она уходила в Королевство Фей, где она была не добрым заботливым другом, а королевой, пытающейся исцелить нанесённые лесу раны. Она выращивала новые цветы взамен увядших, возрождала поражённую грибами древесину. В перерывах читала записанную в сложных стихотворных метафорах историю в поисках способа очистить мир от зла. А потом, услышав звон часов, возвращалась к Молочному Свету с очередным флаконом зелья и вновь переживала долгие минуты тягостного молчания. В тот раз она застала его в пристройке оранжереи, где ранее Масала устроила лабораторию. Молочный Свет использовал всё её оборудование и даже привнёс немного своего, отчего к котелкам, мензуркам и колбам добавилось нагромождение магических линз и фиксаторов. — О, тебе лучше надеть это, — сказал он, прежде чем она успела выдавить из себя робкое приветствие и подал ей респиратор. Она вопросительно взглянула на него, но почувствовав знакомый сладкий запах тут же всё поняла и сделала, как он сказал. — А тебе разве не нужно? — Сладкие миазмы Лености не действуют на меня. Хоть какая-то польза от моей аллергии на сахар. В его голосе не было осуждения, но Лилия вновь ощутила вину. Чары Вечной Сахар одолели её быстро, слишком быстро для кого-то, обладающего силой камня души. Она не знала и не уверена была в том, что хотела знать, что думал Молочный Свет о её долгих сладостных утехах с искусственным подобием его прежнего тела. Но спустя все эти дни она ловила себя на том, что простая сцена ревности была бы понятнее, чем это тягостное молчание, за которым он винил в случившемся себя и только себя, как всегда. — Понятно, — она пожала плечами и взглянула на его рабочее место. Там в идеальном порядке, пронумерованные и подписанные, лежали образцы почв, воздуха, камня и флоры райского сада. — Получается, в этом саду всё пропитано отравой… — Яды, которыми пользуется Сахар, очень избирательны. Они действуют не на всех. Ее подход противоположен тому, что делает Молочная Тень. Он путал разум, размывал грань Обмана и Истины, зачастую очень сложно и искусно, оборачивая интеллект жертвы против своего обладателя, она же действует на уровне самых примитивных потребностей, безусловно свойственных любым, даже неразумным существам. Еда, сон, безопасность, — он на мгновение замер, опустив взгляд, — любовь. Она ищет глубокие неудовлетворенности, вцепляется в них, выкручивает до предела так, чтобы заглушить голос разума и свести существование жертвы к чему-то примитивному. Ведь счастье, как ощущение, это просто сахар, который получает наш мозг. — Значит никто не в безопасности, — мрачно сказала Лилия, но тут же поправилась, заметив, что Молочный Свет явно хотел возразить. — Кроме одержимых знаниями зануд из Логополиса, конечно. — Есть много способов защититься, и я работаю над их улучшением, чтобы следующая встреча не оказалась столь неприятной неожиданностью. Самый простой и очевидный вектор сопротивления — делать заведомо неприятные вещи, чтобы не дать себе получить удовольствие. Кислые ягоды, острый камушек в ботинке, неудобная прическа… любая мелочь, отравляющая пребывание в ее саду может стать временным противоядием, но это касается только тумана. А вот ее магия это нечто куда сложнее, ведь в её основе — первичный камень души… — он долго разглядывал предметное стекло по очереди через несколько магических окуляров, и его недовольство становилось всё заметнее. — Я не могу понять ее, и это меня жутко злит! — Ты уверен, что тебя злит именно это? — Нет, — раздражённо признал он. — Но я не хочу это обсуждать. Что я знаю — так это то, что моя стандартная защита с ней справляется. Ей пришлось принудить меня ее опустить, чтобы дотянуться до моих базовых потребностей и обнаружить, что ей ничего с ними не сделать. — Она превратила тебя в статую. Ты был… все равно что мёртвый! — Она очень расстроилась, поняв, что не в силах сделать меня счастливым, — он нервно рассмеялся. — А когда богиня счастья расстраивается… кто-нибудь превращается статую. — Неделю назад ты впервые увидел ее, а уже так уверенно говоришь… откуда ты знаешь? Он напрягся. Все эти дни, выныривая из коротких путешествий в подсознание, он делался ещё мрачнее и молчаливее. Словно вместо пасторальных картин далёкого детства переживал что-то совсем другое. Но невозможность солгать вовсе не мешала скрывать полную картину своих чувств. — Я много чего знаю. — сказал он сухо. — Ты говорил мне, что в Архиве очень мало сведений о том, какими стали чудовища после падения. А подопечные Вечной Сахар и вовсе утратили письменность… — Я не хочу это обсуждать, — мрачно отрезал он. — Не сейчас. — Молочный Свет, это нечестно, — Лилия мягко обняла его за плечи, и он уже привычно дёрнулся всем телом, будто испугался, после чего напряжённо выдохнул. — Я не умею читать мысли, но я вижу, что что-то мучает тебя с каждым днём все сильнее. Он отставил нагретую колбу с новой порцией образцов остывать на столе и развернулся к ней, подняв усталый взгляд. — Белая Лилия, ты ведь читала инструкцию к возвратному зелью. Помнишь главу про наиболее частые побочные эффекты? Она поджала губы и отвела взгляд. Конечно, она помнила, ведь эта часть при прочтении беспокоила её больше всего. Она готовилась к тому, что он будет брыкаться и кричать, что ей придётся уговаривать его выпить зелье, или даже заставить силой. Допускала даже, что он начнёт вредить себе и окружающим и случайно призовёт полчища агрессивных тварей из иного измерения. Но отчего-то она совсем не подготовилась к тому, что он, оставаясь рассудительным и покорным во всём, что касается лечения, станет ещё более тревожным и замкнутым, чем обычно. — Да, но всё так хорошо начиналось. Первые два дня казалось, что тебе лучше… — она вздохнула, вновь вспомнив Сад Наслаждений, подаривший ей несколько дней сладкого забытия, возвращение из которого стало невысимо горьким для них обоих. И он последовательно избегал любых попыток обсудить случившееся в отрыве от исследований ядов Чудовища Лености. — Было бы наивно думать, что ни один из них меня не коснётся, — Молочный Свет дёрнул плечами, и было ясно, что он лукавит, хоть и не лжёт, скрывая невысказанную боль за сухими фактами. — И… я честно рад, что меня не затронули наиболее неприятные из них. А это… всего лишь перепады настроения. — Со стороны выглядит так, словно ты за час переживаешь больше эмоций, чем за всю предыдущую жизнь! — Но разве это не замечательно! — он снова переменился в лице и звонко рассмеялся, отчего Лилия на миг содрогнулась от ужаса — этот смех всё ещё вызывал совсем не те ассоциации. — У меня есть эмоции! Все сразу, такие разные! Ох… — он поморщился и сжал виски, — я на самом деле сам никак не привыкну. Но… боюсь дело не только в зелье. — Но в чём тогда? — Это тело и этот разум влияют на то, кто я есть, хочу я этого или нет, — пугающая весёлость резко сменилась печалью, а интонации сделались ровными, почти безразличными. — Молочная Тень был очень эмоциональным. Это… полезное качество для артиста. Но я… пока я был заперт в Архиве, это не имело большого значения. Я почти ничего не чувствовал, и дело даже не ограничениях. Кукле не положены чувства, я почти разучился различать их в самом себе, даже боль почти перестал замечать… Можно сказать, они, как и мои руки и ноги, просто усохли, а сейчас… их так много, и это кажется таким неправильным! — он вдруг так яростно закричал, что Лилия сделала пару шагов назад и чуть не врезалась в аппарат для перегонки. — Их не должно быть так много! Она не нашла что ответить. Её глодала вина, несмотря на все его заверения, что в случившемся можно винить лишь Вечный Сахар и её «детские капризы». И Молочную Тень, который был изначальной целью её мести за то, что испортил ей свидание с её «второй половинкой». — Прости. Мне нужно вернуться к работе, это стабилизирует мой эмоциональный фон, — он забрал из колбы несколько капель и разлил по пробиркам поменьше. — Уверен, у тебя есть более интересные занятия, чем слушать мои лекции про сахар. — Мне нравятся твои лекции. Это намного лучше, чем… — в памяти вновь возник он, застывший в сахарном камне, осколки которого он сейчас так скрупулёзно исследовал. И если бы не случайная встреча, она всё ещё предавалась бы праздности в компании аниматроника, отвечавшего всем её желаниям. Желаниям, которые Молочный Свет исполнить не мог. — Я не хочу это обсуждать, — повторил он. — И тебе правда лучше уйти, так как я собираюсь провести несколько опытов с ядом в форме аэрозоля. Респиратор может не справиться. — Ладно, Молочный Зануда. Тогда… встретимся за ужином. И если ты не придёшь на него, я приду за тобой сюда, и не посмотрю на то, что ты тут распылил. Она вышла из оранжереи и спустилась в замковый сад, и прямо у схода с лестницы пара изюмных ворон закружилась у неё над головой с громкими криками. Убедившись, что привлекли её внимание, птицы устремились на плечо к стоявшей под деревом Чёрной Изюм. Та выглядела мрачнее обычного, но старалась держаться гордо и прямо. — Печенье Белая Лилия… — обратилась она к подошедшей, преградив ей путь, — можно тебя на пару слов? Лилия напряглась. Её нахождение здесь терпели, но далеко не все были согласны игнорировать то, кем являлась вторая половинка её души. Они видели Тёмную Заклинательницу воочию, годами чувствовали на себе её зло, и никакие оправдания не могли это перечеркнуть, поэтому пришлось привыкнуть к холодности и недоверию. И теперь, когда Изюм сама решилась заговорить с ней, страх отвержения вновь заколол крошечными иглами изнутри. — Да, конечно, — ответила она, старательно пряча волнение за улыбкой. — Что случилось? — Ты сама прекрасно знаешь, что случилось, — слова прозвучали как плевок. Все трагедии королевства меркли на фоне самой главной — Чистой Ванили больше нет. И было что-то невероятно болезненное в том, что Лилия не могла прожить это как что-то личное. Его утрату оплакивали все, для каждого, кого коснулось при жизни его присутствие, эта боль была особенной, символической, как весть о том, что солнце больше не взойдёт. — И я знаю, что в этом есть и твоя вина. Но мне нужна твоя помощь кое с чем. — Если я могу сделать что-то, чтобы заслужить твоё доверие, только скажи. — Мне нужно, чтобы ты написала письма. — Письма? — Да. Приглашения для древних героев. На похороны. Эти слова не призвали к жизни никакую магию, но свет полуденного солнца вдруг показался Лилии неуместно ярким, а зелень и краски цветов обожгли восприятие, вынуждая зажмуриться. — Ты… вы… — Жители провели референдум и заявили, что нуждаются в официальном объявлении о… гибели любимого правителя и церемонии прощания, — Изюм говорила негромко и ровно, словно вела совершенно обычную беседу, но слова явно давались ей нелегко. — И я, как регент, должна всё организовать. Но… я не смогу написать его друзьям нужные слова. Ты… вас хоть что-то связывало. Вы вроде дружили. Он был… вашим другом. Лилия сама не успела поймать момент, когда начала качать головой, сначала плавно, потом всё резче. Она сделала несколько шагов назад и чуть не споткнулась о брусчатку. — Ты сказала, что сделаешь что угодно! — прокричала Изюм, её глаза блеснули яростью. — Так напиши чёртовы письма! Или вали со своим голубым дружком на остров чудовищ, где вам и место! Лилия снова зажмурилась, призывая всё самообладание. Она потом найдёт способ справиться с этой болью. Сейчас от неё требовалось механическое действие. Немного эмоций, немного холодной логики, и всё ради небольшого шага навстречу принятию теми, кто видел в ней монстра. — Хорошо. Я это сделаю. И если нужно вырастить цветы или… — Письма. Нужно, чтобы они успели дойти, — отрезала Изюм, но после немного расслабилась. — Чтобы герои успели принять решение, прибудут они или нет, — добавила она. — А потом всё остальное. Я от любой помощи не откажусь. Но сначала письма. Получив более подробные инструкции о предстоящем мероприятии, Лилия заняла самый дальный столик в «Вороньем гнезде», запаслась бумагой и чернилами и принялась за дело. Это оказалось именно настолько сложно, насколько она представляла. Ей хотелось сказать так много, рассказать о том, что случилось с ней, о разделении души, о воскрешении, о чудовищах и ритуале заточения, о Серебряном Королевстве, ставшем её новым домом, о Молочной Тени, который дважды чуть не разрушил его без остатка… но какое значение имела вся её история, если в конце она напишет «а ещё Чистой Ванили больше нет» и дату прощания. Больше часа ей не удавалось начать даже первый лист, даже при том, что первым она решила написать Тёмному Какао. Тот не любил долгих посланий, и как военачальник стоически принимал донесения о любых потерях. Можно было ограничиться лишь парой фраз, но эти фразы должны были быть предельно содержательными. — В экспедиции на остров Чудовищных Дрожжей печенье Чистая Ваниль заключил союз с королевством фейри, смог остановить Чудовище Обмана и вернуть к жизни старого друга. К сожалению, он не вернулся… о, ведьмы, я не могу! — она закрыла руками лицо, чтобы не дать слезам размазать чернила. Она дала волю чувствам, наконец-то перестав винить себя за них. Она скорбела без оглядки на существование Молочного Света, мучительно тоскуя о всём том прекрасном и светлом, что было теперь навеки утрачено, растоптано и разорвано Молочной Тенью и его проклятым заклинанием, добито и истёрто в горниле новой жизни и новой личности. Чистой Ванили больше не было, и она никогда больше не сможет услышать его голос, произносящий успокаивающую ложь о том, что всё будет хорошо. Переведя дух, она дописала предложение до точки, поставила подпись и сложила лист в один из приготовленных конвертов. После чего вместо того, чтобы взять следующий, положила перед собой дневник приёма возвратного зелья и снова открыла последнюю страницу, где рисунок печеньки из двух половинок окружило густое облако разноцветных качеств. Она нежно провела кончиком пальца по золотистому контуру, похожему на Чистую Ваниль и поймала себя на мысли, что отсутствие материальной точки в его существовании было даже тяжелее, чем попытка осознать смерть. И странное мероприятие, которое затеяла Изюм, будто давало ей право наконец-то оплакать и отпустить его, отделив от любых образов настоящего. Взяв один из чистых листов, она нарисовала на нём Молочный Свет. Не состоящий из двух половинок, а цельный, с огромным воротником, моноклем, колпаком и волосами, похожими на космос. Правый глаз — яркая звезда, левый — чёрная бездна, на груди Свет Знаний. Закончив, она аккуратно оторвала его по краю и, смазав сладко-солёными слезами, приклеила в центр облака, закрыв фигуру из двух половинок. Ощутив короткую вспышку злости, она захлопнула дневник и отложила в сторону. На месте саднящей боли разверзлась холодная пустота. Следующие два письма написать оказалось намного легче. Будто вовсе не она сообщала бывшим друзьям страшную новость. Будто вовсе не она хоронила без тела свою единственную любовь. Будто Молочного Света не существовало вовсе, а она сама была не Белой Лилией, а Королевой Фей, прибывшей в Ванильное Королевство с дипломатической миссией. Она передала запечатанные письма трактирщику с указанием отнести регенту и взглянула на часы. Пока она пыталась совладать с собой и всеми иными препятствиями на пути к составлению официальных посланий древним героям, уже наступил вечер. Где-то далеко на другом континенте сотни фейри готовились пуститься впляс, продолжая свой вечный праздник даже среди руин, и ей впервые захотелось присоединиться к этому танцу забвения. Но реальность напомнила о себе, когда в дверях трактира появился Молочный Свет, следовавший обещанию поужинать вместе. — Я думал, ты улетела в Серебряное Королевство, — сказал он чуть удивлённо, ставя перед ней стаканчик пломбира и политые клубничным джемом вафли. Она сжала ткань платья под столом, не поднимая глаз. — Я собиралась, но Чёрный Изюм попросила меня кое о чём. И пожалуйста, не лазай в мою голову, это личное. — Я постараюсь, но обещать не могу. От твоих мыслей так и веет печалью и могильным холодом, я беспокоюсь. И я вижу, что ты плакала. Она наконец взглянула на него и только сейчас осознала, что волосы его за неделю почти безвылазной работы в лаборатории спутались, превратившись в голубоватое сливочное облако, в котором до кучи застряло несколько клочьев розовой сахарной ваты. По всему тесту и на одежде виднелись пятна тестируемых образцов, и от этой неопрятности он выглядел ещё более несчастным, чем обычно. Сейчас это вызвало у Лилии новую вспышку злости — ей было слишком тяжело, чтобы быть ему сейчас хорошим другом. — Я не хочу это обсуждать, — повторила она его же слова и принялась за еду. — Туше, — ответил он с нервной улыбкой и тоже взялся за пломбир. Лилия мысленно махнула рукой на очередное неизвестное словечко, просочившееся в его речь как очередное наследство от Молочной Тени, стараясь сосредоточиться на вкусе и аромате мороженого. Но оно тоже было очередным безжалостным напоминанием о прошлом. Затолкав в себя вафли, она подсела ближе к Молочному Свету и принялась распутывать его волосы, надеясь, что хотя бы механическое действие немного отвлечёт. Он на это смущённо заморгал, но никак не воспротивился. — Как там твои опыты? — спросила она, вычёсав и отбросив на стол кусок сахарной ваты. — Кажется, мне удалось создать неплохое противоядие на основе сложных белков, но… нужно ещё провести контролируемое исследование на добровольцах. А для этого нужны добровольцы не из Логополиса. Те будут контрольной группой. — Хорошо. Я доброволец. — Нужно больше чем один, иначе результат нельзя считать надёжным. Понадобятся печеньки с разным составом, разными привычками в еде, разных видов деятельности… нужна большая выборка. Я ведь хочу, чтобы жители всей хлебной земли могли в случае чего противостоять этой отраве. Но если всё получится, я уже придумал какими рунами можно увеличить эффективность. А ещё подготовил несколько заклинаний базовой ментальной защиты, которые подойдут для жрецов разных специализаций, чтобы включить в оборонительные мероприятия. — Ты такой хороший, — прошептала она, бережно распутывая последнюю прядь. Его волосы снова стали похожи на звёздную реку. В ней боролись желания одновременно прижать его к себе и оттолкнуть, и он очевидно не мог этого не чувствовать. Отставив недоеденный пломбир он пристально взглянул на неё, и в ней вновь всё сжалось от его как всегда чуть растерянного виновато-грустного взгляда. — Лилия… я всё ближе к тому, чтобы нарушить твою просьбу и… — Ладно, — прервала она его, нежно взяв за кончики тонких хрупких пальцев. — Я всё-таки скажу. Кроме меня тебе об этом никто не скажет, так что… — она сделала глубокий вдох, мысленно встречая две реальности друг с другом. — Через две недели Изюм назначила дату похорон Чистой Ванили. — П-п-похороны? Мои… п-п-похороны? — большие разноцветные глаза Молочного Света казалось распахнулись шире всяких пределов. — Скорее… прощание, — уточнила Лилия. — У нас ведь нет тела. Я уже написала приглашения другим древним героям, и ещё несколько дополнительных… и теперь буду помогать с приготовлениями. — Но ведь… но ведь я… не м-мёртв! — практически простонал он, хватая её за плечи. — Я не мёртв, Лилия… я не мёртв! Я… — Тише, тише… это просто ритуал, — она снова взяла его ладони в свои и мягко отстранила. — Ты ведь знаешь об этом всё. Чистой Ванили больше нет, другие печеньки королевства хотят его оплакать. — Её переполнила холодная решимость, и она снова взглянула в его глаза, за которыми слишком осязаемо чувствовалось, как рушится его мир. — И… я тоже хочу его оплакать. У меня до сих не было возможности, но после того, что случилось в Саду Наслаждений я поняла, что мне это нужно. — Но я… я… — он растерянно взглянул на свои руки и весь затрясся, после чего принялся царапать собственное лицо, словно это могло помочь раскрошив голубое тесто освободить то другое, правильное, которое хотели увидеть все. Лилия в ужасе вскрикнула, тут же пожалев о том, что сказала, но обратного пути не было. Она схватила его запястья и прижала к груди. — Пожалуйста, перестань! — в её голос снова просочилась бессильная злость. — Это не имеет к тебе отношения! Ты — другая печенька! Другая личность! Да, он переродился в тебя, но для этого ему пришлось перестать существовать! — по щеке снова сбежала слеза, хотя ещё час назад ей казалось, что в ней не осталось больше ни капли. — Ты сам сказал, что это невозможно обратить! — Но ведь я… я… как же это не имеет, ведь я… — его голос стал совсем хриплым и срывался на высокие ноты, и казалось, что не печать лжеца, а душащие эмоции мешали ему говорить, — почему я не могу произнести собственное имя… — Потому ты сам не веришь в то, что ты — Чистая Ваниль! — гневно бросила Лилия, вложив в эти слова всю горечь невозвратной потери, прерывая жалобное бормотание Молочного Света. На мгновение ей стало легче, но тут же осознание сказанного на ином уровне нахлынуло на неё чувством вины, которое лишь усилилось, когда моргнув она обнаружила, что её собеседник исчез. Она испуганно огляделась, но скоро поняла, что он не убежал — в углу между стеной и скамьёй почти незаметная в полумраке трактира притаилась лишняя тень. Лилия протянула руку и тронула её краешек, на что тёмная масса чуть съёжилась и распустила вокруг щупальца мигающие синими глазами, словно подтверждая, что между этим существом и Чистой Ванилью и впрямь осталось мало общего. — Слушай… — она поймала одно из щупалец пальцем, — это никак не меняет мои чувства к тебе. Но мне нужно перестать ожидать, что ты будешь тем, кем ты не являешься, и отпустить то, чего больше нет. Но я хочу, чтобы ты был. Ты меня слышишь? — Я буду, — ответил его голос, будто приглушённый невидимой стеной. — Я буду… здесь. *** Несколько дней подряд зелье не давало никакого эффекта. Выпивая его, Молочный Свет оставался в сознании и был этому совсем не рад. Он надеялся, что возвратившись к сияющим нитям, сшивающим воедино его душу, сможет забыться и не думать о том, что его скоро будут оплакивать заживо. Лилия же напротив явно испытывала облегчение от того, что ей не нужно было долго ждать, когда она, воспользовавшись его неозвученным разрешением, сможет уйти и не видеть, как он, снова слившись с тенями, делает вид, что его не существует для всего остального мира. А его и правда словно не существовало. Перестав натыкаться на него, все будто бы расслабились. Он блуждал по поверхностям чужих мыслей и видел там что угодно от городских слухов и рецептов пирогов до досужих сомнений в том, насколько правильно прощаться с гробом без тела, и умиления тем, какого очаровательного малыша почивший король оставил после себя. Однако хоть никто и не думал о присутствии Молочного Света, его тени все неосознанно избегали, и начинали нервничать, когда видели, как лежащая на пустом столе книга переворачивает страницы сама собой. Лишь одна печенька, помимо Лилии, помнила о его существовании — та, от которой он этого точно не ожидал. Сахарные Сливки оказался верен слову и каждый день приносил в трактир стаканчик пломбира без сахара, молча оставляя на столе, который был единственным пустым в «Вороньем гнезде». И если поначалу в мыслях старого мороженщика сквозила лишь досада, через несколько дней он даже начал беспокоиться и задавать неудобные вопросы, ненадолго напоминавшие гостям трактира о том, что где-то в Ванильном Королевстве есть печенька с синим лицом, скверным характером и добрым сердцем. В день похорон он пришёл в трактир раньше всех, очевидно решив расправиться с наложенным на себя обязательством как можно быстрее, чтобы приступить к готовке для множества скорбящих гостей. — А он… не пойдёт прощаться с королём? — спросил мороженщик, когда Молочный Свет вышел из тени и молча принялся есть. — Нет, — мрачно ответила Чёрный Изюм. — Никто не хочет его там увидеть. — Не надо говорить за других, — оборвала её Лилия, и все трое затихли, не имея ни сил, ни желания продолжать спор. Охватившая королевство печаль просачивалась в каждую мысль, и Молочный Свет в который раз пожалел о новообретённой способности, даже при её искусственной ограниченности. Он спрашивал себя, почему до сих пор не вернулся в Логополис, но ответ приходил столь же быстро — сейчас ему невыносима была мысль о том, чтобы вместо этой тихой скорби слышать фальшивую тишину и видеть довольные лица тех, кому никогда не было дела до существования печеньки по имени Чистая Ваниль. Когда он доел пломбир, Лилия молча протянула ему флакон с зельем. Он быстро влил его в себя, вытер губы и выдохнул, уже не надеясь, что будет какой-то эффект, но вдруг на него словно тяжёлая тарелка упали все предыдущие дни, пробившись через плотную заглушку его разума, застывшего в бесконечной печали. Вновь обернувшись тенью, он упал на колени Лилии, и сорвался в рассечённую тысячами сияющих нитей темноту. Ухватившись за одну из них, он оказался в пустыне, где ветер гонял лишь хлебные крошки меж камней из обгоревших корок, и ни единая крупица сахара не нарушала пейзаж своей белизной. Меж усохших деревьев и редких колючих растений стоял колодец, а рядом с ним лежало опалённое солнцем печенье в грубой рясе. Светлые сливочные волосы были так сильно спутаны на утомлённом лице, что его было совсем не разглядеть, но подвявшая глазорхидея в руке не оставляла сомнений в его личности. — Чистая Ваниль… почему ты лежишь здесь? Почему не скроешься в тени? — В тени… прячется монстр, — вяло ответил Ваниль. Не только жара, но и жажда явно его измучили. — В этом колодце холодное молоко. Попей его и умой лицо. Иначе ты можешь погибнуть или сойти с ума, это не шутка. — Он сказал… что я не заслуживаю пить из этого колодца. Что Несладкая Дорога — могила для таких как я дураков, мнящих себя достойными Света Истины. Молочный Свет сжал кулаки, ощутив вспышку ярости, едва представив, как Тень осквернила это воспоминание, и на миг вспомнив себя, блуждающим в лабиринтах Башни, пытающимся тщетно отделить ложь от правды. Себя, который слишком привык доверять всем, кого встречал, даже самым злым и жестоким. — А ты веришь всему, что тебе говорят? — спросил он уставшего путника, и тот наконец поднял голову и сдвинул волосы с лица, чтобы взглянуть на того, кто обратился к нему так неожиданно и дерзко. — Но зачем кому-то лгать о таком? Тем более в этом священном месте? — Затем, что этот кто-то хочет тебе зла, и для него нет ничего «священного», — Молочный Свет сложил руки на груди. Он чувствовал, что был не очень убедительным. Ваниль покачал головой. — Но злых печенек не бывает. Да и… зачем кому-то… — Чистая Ваниль, кому станет лучше от того, что ты здесь умрёшь? — Вряд ли кому-то вообще будет дело… Я уже… совсем не уверен в том, что выбрал правильный путь. Какой бы силой не обладал этот камень… сможет ли он сделать всех счастливыми? Молочный Свет закатил глаза. Хоть он и говорил сам с собой, одновременно он ощущал невыносимую зависть к себе из прошлого, даже такому, полумёртвому от жажды и жары. Даже такого дома изо всех сил пыталась дождаться бабушка. Даже такого ждали в родной деревне соседи и стадо овечек. Даже такой он был нужен кому-то не из-за данных обещаний, а просто так. И именно он потом станет тем, о ком сегодня будут плакать сотни печенек, которых он знал. — Ты удивишься, но в мире хватает тех, кому важно, чтобы ты вернулся живым. А ещё есть тот, кто очень обрадуется, если ты потерпишь неудачу, и он посеял в твоём сердце сомнение, чтобы ты оступился. Ты хотел бы порадовать его? — Да… но не так, — честно ответил Ваниль, растерянно улыбаясь. — Должно быть, он очень запутался, раз кому-то желает зла. Я бы хотел… встретиться с ним и переубедить. Помочь ему найти счастье… — Для этого тебе нужно выжить. Так что иди и напейся из этого колодца. И наполни бурдюки, до следующего идти ещё долго, — он подал лежачему руку и помог подняться. Тот стряхнул с себя дорожную пыль и заглянул в колодец, словно желая убедиться, что там не притаились тени. Потом спустил и наполнил ведро, и скоро уже был намного живее и бодрее. — Спасибо тебе, странник, — сказал Ваниль, и вокруг его волос заиграло почти незаметное золотое сияние. — Могу я узнать твое имя? — Ты узнаешь его в конце пути, — уклончиво ответил Молочный Свет, не уточняя, о каком именно пути шла речь. Этого его прошлому я оказалось вполне достаточно, и он отправился в путь, отбросив навязанные чужой волей сомнения и страхи. Проводив его взглядом, Молочный Свет заглянул в колодец. Тень, скрывавшая дно, вдруг обрела плоть и обвила тёмным щупальцем его руку и скоро ухватила его целиком, увлекая вниз. Пронеся его через полумрак, она выбросила его во тьму иного измерения, где все тесто обжег знакомый зачарованный металл, разъедающий саму его сущность. Он вскрикнул от боли, но скоро смог совладать с собой, вспомнить кто он и где он. — Это не моё воспоминание… это не мое воспоминание! — крикнул он, и образ рассыпался, выплевывая его в следующий, ничуть не более приятный в котором тем же самым металлом его раскалывал Черничный Чародей. — Ладно, вот это уже моё, но я не хочу здесь быть! Ещё одна череда неприятных образов прервалась, когда он вдруг оказался в нулевом лектории, который выглядел немного иначе, чем он привык. На стенах не было портретов, книжные полки стояли полупустыми, и вместо бесконечности шкафов в вышине виднелся совсем близко звёздно-чёрный портал в тёмное измерение. Словно сам Архив только начал своё существование, и книг в нём было хоть и много, но не настолько, чтобы сворачивать ради них пространство. Он увидел у кафедры печенье, которое выглядело точно так же, как он сам, и только правый голубой глаз выдавал, что это был другой Молочный Свет. Тот, который носил это имя до того, как его душу исказила Тень, а тело развоплотила магическая печать. Он был таким же, как на самых старых портретах — сверкающие звёздами тёмно-синие волосы, ещё совсем не тронутые белизной, скромная чёрная мантия с золотым воротом, на котором будто украшение висел Свет Знаний. — …просто подумайте об этом! — вдохновлённо вещал молодой ректор на полную аудиторию первокурсников. — Мы — маленькие печеньки, воспринимаем этот мир как что-то огромное, но представьте! — он распахнул глаза, воздев руки к бесконечности, заменявшей потолок нулевого лектория. — Представьте, что даже ведьмы, даже тот мир, в котором живут они — это лишь частичка муки в сравнении с настоящими звёздами! А звезды — лишь крошки в сравнении с галактиками, летящими сквозь почти бесконечную вселенную! А теперь попробуйте осознать! Вся магия, которую мы используем, все законы мира, которые мы изучаем, на самом деле едины и для частички муки, и для огромной звезды! — он перешёл на восторженный шёпот. В глазах учеников блестел восторг. — Я здесь не для того, чтобы рассказывать вам сухие цифры и формулы — вы без труда найдёте их в книгах великого Архива! Я здесь для того, чтобы зажечь в вас ненасытную жажду Знаний. Вот ты! — он указал на печеньку, сидевшую где-то на заднем ряду. — Да, ты, пришедшая из земли Радости! Ты знаешь, что находится внутри скорлупы ореха? — Семя, из которого может вырасти новое ореховое дерево, — уверенно ответила печенька. — А из чего состоит это семя? — был следующий вопрос. — Из… питательных веществ и крошечного ростка. — А из чего состоит росток? — спросил ректор, и печенька потупила взор. Он улыбнулся, указав рукой уже на другую. — Из сока и… оболочек, — скромно ответила она. — А что это за оболочки? Что у них внутри? Ну же, кто-нибудь? — он оглядел аудиторию, но увидел только одну поднятую руку, принадлежавшую молодой печеньке с пятнистым тёмным тестом, лицо которой показалось Молочному Свету знакомым. — Ладно, скажи ты, Масала из земли Специй. — Это растительные клетки. У них сложные пористые оболочки, а внутри в цитоплазме плавают вакуоли с питательными веществами, хлоропласты, ядро… — А что в ядре? — Ядрышко, которое несёт в себе всю информацию о растительном организме, которая необходима для всех доступных ему видов размножения, а также возможного параллельного переноса частиц генетической информации на другой организм. — А в чем хранится эта генетическая информация? — Я не знаю, Монсеньор ректор. Но надеюсь узнать это здесь. У вас ведь есть достаточно мощный микроскоп? — Вот. Вот! — Источник Знаний театрально похлопал в ладоши и вернулся к кафедре. — Это именно то, чего я от вас жду! Никогда не переставайте искать ответы! Проливайте свет на самые непостижимые загадки мира, разбирайте его на понятные части, и тогда вы этими хрупкими руками из волшебного теста сможете творить целые миры. Возможно даже галактики! Мыслите широко, но оставайтесь скромны. Ваш путь начнётся с истин, кажущихся очевидными и скучными, и лишь неодолимая жажда знаний заведёт достаточно далеко, чтобы увидеть всю невероятную сложность и простоту мироздания! Впустите ее в своё сердце, и Логополис станет вашим домом, а Архив — вашим храмом, которому не нужны иные боги или творцы кроме вас самих! Образ распался, оставив после себя лишь застывшую среди перепутавшихся магических нитей блеклую фигуру Источника Знаний, вдохновленное лицо которого накрыло чёрное пятно. — И это тоже не мое воспоминание… — пробормотал Молочный Свет, но в этот раз не спешил отвернуться. В отличие от всех инграмм Молочной Тени, налипших на его душу, эта совсем не была пропитана ложью и тьмой. Он был молод и до беспамятства увлечён своим предназначением, его артистизм не нёс в себе обмана, но увлекал и очаровывал юных слушателей. Его энтузиазм отзывался в сердце, и на кратчайшую долю секунды Молочный Свет допустил мысль, что хотел бы быть им. За этой мыслью тут же последовал холодный ужас. — Нет… нет… я не Молочная Тень! И не… — окружающий мир вновь превратился в жуткий калейдоскоп, в котором в случайном порядке появлялись его собственные воспоминания, полные страданий и тоски, жестокие инграммы Молочной Тени и его опытов над чужими умами и совсем редкие, но очень яркие и цепляющие картины из самых ранних дней Источника Знаний, душа которого ещё не была осквернена или расколота. Он искал хоть один солнечный проблеск, надеясь ухватиться за него и вернуться к жизни Чистой Ванили, из которой ещё нужно было вычистить много искажений, но они проносились мимо так быстро, что ему никак не удавалось их догнать. И тогда он заставил время застыть, и калейдоскоп превратился в бесконечную паутину из тускло сияющих нитей, в узлах которой подобно каплям росы блестели разноцветные осколки, а внизу под ней — молочное озеро, в глади которого волшебным образом отражался он сам. Он поднял взгляд туда, где множество золотых частичек разного размера сверкали будто скопление маленьких солнц, которому не хватало центра, чтобы стать чем-то большим. Но на пути к этому светлому маяку было множество других, космически-чёрных и звёздно-голубых. Их было меньше, но достаточно, чтобы преградить прямой путь к желанному свету. — Это не мои воспоминания. Я не буду их трогать, — повторил сам себе Молочный Свет и попытался прорваться, минуя образы, которые не желал видеть, как часть себя. Однако нити оказались коварнее и прочнее, и пресекли его попытку, густо опутав тело. Осколки, которых он так хотел избежать, вонзились в него словно все сразу, вновь бросив его в парад видений. — Нет, нет, это не я, это не я! — он брыкался, отворачиваясь от новых и новых образов, тем самым запутываясь всё больше. — Думал ли я, когда сеял сомнения и безумие в твоих уютных воспоминаниях, что однажды это окажется последним следом моего существования? — маленькая фигурка Источника Знаний, покрытая тёмными пятнами, вновь появилась перед ним, усевшись на одной из натянутых нитей. — Тебя больше нет! — шепнул Молочный Свет скорее сам себе, продолжая тщетные попытки вырваться. — Не нужно так нервничать, — голос Источника Знаний был уставшим, будто сдавленным, а весь образ казался истёртым. Он говорил сдержанно и спокойно, но в отличие от старика из Академии в его голосе не было той бескомпромиссной уверенности. — Я признаю, что побеждён, и от меня остался лишь этот собранный из пыли отпечаток. Но… я не хочу, чтобы мои знания сгинули безвозвратно. Я дарю их тебе, но ты упрямо делаешь вид, что тебе это не нужно. А ведь ты мог бы достичь гораздо большего, если бы просто прекратил упрямиться. — Мне от тебя ничего не нужно, — Молочный Свет вновь дёрнулся, натягивая путы. — Ты уже достаточно причинил вреда. Оставь меня… — Когда ты уже прекратишь этот самообман? Спроси себя, где ты сейчас? — Я в своём подсознании, и я запутался, — констатировал он. — Возвратное зелье пришивает к моей душе то, что осталось от тебя, и я пока не придумал, как это остановить. — Ну, это очевидно, — с усмешкой согласился Источник Знаний. — Но где твоё тело? — Это не моё тело! — Неужели? — фигурка переместилась ближе, усевшись на его скованную нитями руку. — Знаешь, если бы ты мог представить себя кем-то ещё, ты легко бы изменил форму и снова бы стал похож на крепкого деревенского парня, обретшего мудрость. Но ты не можешь. За то развоплощаешься ты на раз. Ты ведь даже не замечаешь этого, сливаться с тенями естественно для тебя. Так же, как и читать мысли, хоть ты и кощунственно вмешался в этот механизм. Как думаешь, почему? — Потому что я… — слова застыли в горле. Молочный Свет тщетно искал иное некомплиментарное объяснение, но всё возвращалось к тому, что ему действительно нравилось испытывать все грани доступной ему магии, даже той, в которой он не был уверен, — ещё не научился это контролировать. Но я научусь и тогда смогу… не делать этого. — Уверен, ты стал достаточно умён, чтобы понимать, насколько это глупо звучит. Ты хочешь подавить собственную природу чтобы… что? — Это не моя природа. Это вообще не моё тело! Я — не ты! — А как это противоречит тому, чтобы извлечь максимальную пользу из твоего нынешнего состояния? Ведь альтернативой, насколько я помню, была смерть. И ты почти решился на это, но к счастью передумал! — фигурка подняла ладони вверх. — И опять же, я не имел к этому отношения, так что не вздумай меня винить. — Я недооценил то, насколько глубоко ты успел меня ранить, прежде чем… — Бла-бла-бла. Нет бы порадоваться. Ты получил силу, которая тебе и не снилась! Даже большую, чем ты украл у меня в самом начале! Любой на твоём месте был бы в восторге, а ты капризничаешь. Ой-ой-ой, к этой силе прилагается синее лицо и слегка подпорченная репутация! — И тараканы, — добавил Молочный Свет с горькой усмешкой. — Только не говори, что они тебе не нравятся. — О, нет, они очень милые. Но другим печенькам из-за них некомфортно. Хотя… теперь им и я особо не нравлюсь. — А думали ли другие печеньки хотя бы раз о том, что будет комфортно для тебя, м? — Я не уверен. Я и сам об этом думаю… нечасто. — Это заметно. Но вот что я скажу тебе, печенье Молочный Свет. Я думаю о твоём комфорте! Я не какой-то там паразит, я симбионт, который очень хочет выжить! И я стараюсь сделать так, чтобы всё, что было доступно мне, стало доступно тебе, особенно теперь, когда дурак проректор снял свои дурацкие ограничения! Ты должен наслаждаться, а не забивать себе голову стыдом и сожалениями! — Как ни противно это признавать, ты прав. Я так долго жил с уверенностью, что я — это ты, что твоя сила стала продолжением меня. Отказаться от неё… всё равно что отрубить себе голову, — признал Молочный Свет. — Я ведь даже двигаться не могу без магии… Я просто не смогу ограничить себя исцелением… на что я только надеялся? — Видимо на то, что испечённый однажды хлеб можно возвратить в состояние мирно растущей в поле пшеницы. — Это… теоретически возможно. — Должен ли я пояснять, что сложность искусственного обращения энтропии возрастает в геометрической прогрессии с каждым квантом времени, и результат никогда не будет идеален, если только ты не демон Лапласа, знающий положение и скорость каждой частицы? — И затраченная энергия никогда не окупится. И квантовые эффекты не позволят узнать до мелочей прежнее состояние системы, чтобы воспроизвести его, конечно я это знаю! Но твой уход в абстракции не отменяет того, что я… надеялся на чудо. На то что стану прежним собой, просто в новом теле, и меня просто примут обратно. И правда, подумаешь, синее лицо… — Ну вот, я снова слышу Глупую Ваниль! — Удивительно, но сейчас я даже рад этому прозвищу из твоих уст. Это заставляет меня думать, что мои усилия небесполезны. — Тебе придётся принять, хочешь ты или нет, что я навсегда останусь частью тебя. Но от тебя зависит, будет ли эта часть отголоском травмы, парализующей твой разум каждый раз, когда ты вспоминаешь о том, кто ты на самом деле, или же естественной и органичной частью твоей новой личности. Я верю, ты сможешь действовать логично, — с этими словами Источник Знаний вдруг оттолкнулся от его ладони и прыгнул прямо ему на грудь. Его облик растаял, сливаясь с Молочным Светом, и тот успел лишь протестующе вскрикнуть и ещё раз безуспешно дёрнуться в тугих путах. — Ладно… пусть так, — Молочный Свет запрокинул голову, вновь посмотрев на сияющее скопление, до которого пока не мог добраться. Тёмные и голубые частицы, доселе застывшие, сейчас пришли в движение и стали стекаться к нему словно влекомые гравитацией капли. Касаясь его, они проникали в него, оставляя цветные следы на одежде, и теперь приносимые ими образы были просто кусочками чьей-то истории, которая не хотела быть забытой. — Пусть… во мне будет часть тебя. Много маленьких частей… крошечных, как астероиды на фоне звёзд… Но я — всё ещё не ты… и не стану тобой никогда. И я никогда не стану снова Чистой Ванилью… однако… кем-то я всё-таки стану. Ведь так? Путы ослабли, мягко опуская его на поверхность молочного озера. Он утонул в белёсой темноте и не заметил, как вместо неё вокруг постепенно проступили очертания опустевшего трактира. Никого не было даже за стойкой, и единственной печенькой кроме него здесь оказалась Белая Лилия, ожидавшая его с заполненным дневником. — Ты вовремя, — сказала она бесцветным голосом, за которым он чувствовал скорбь, заполнившую всё её существо. — Я начала бояться, что пропущу церемонию. — Спасибо, — тихо сказал он, но не смог найти сил на улыбку. — Иди. Я… буду здесь.