Kevin and Allison. Безумие на двоих. + Триада. Тройняшки Арджент. Кевин, Эллисон и Барри.

[Кевин и Эллисон — близнецы Арджент] — А ты подурнела, Элли, — Кев тушит сигарету и тут же закуривает новую. У него нездоровый цвет лица и мешки под глазами, грязные волосы свисают сальными прядями. А глаза у него все те же: темные, яростные, разве что чуток потускнели. В них нет прежней жажды жизни, но дерьма — того, старого-доброго — все еще хоть отбавляй. — О, ну ты-то остался красавчиком, — насмешливо тянет Эллисон. Прежде на ее щеках заиграли бы ямочки, но теперь улыбка больше напоминает гримасу: слишком много ботокса, черт побери. Она и сама это знает, одутловатое лицо в зеркале страшно бесит по утрам, но отыграть назад не позволяет гордость. И страх, конечно же. Она дьявольски боится постареть и дьявольски же боится признаться в этом и самой себе, и окружающим. — Мы оба полный отстой, — безжалостно заключает Кевин. — Потасканные жизнью. И ладно я, я-то всегда знал, что мне пиздец. Но какого хрена с тобой произошло? — Если бы отвечал на мои звонки хоть изредка, то знал бы, — зло бросает Эллисон в ответ. — У меня муж умер. Это было хреново. МНЕ было хреново, — с нажимом повторяет она давно привычную мантру. Боль — это ее гребанные альфа и омега. И ее железное алиби, конечно же. Оправдание на все времена, для чего угодно. — Тебе было хреново лет сто кряду? — Кевин смеется. Глумливо, надтреснуто, совсем чужим голосом. — Очень смешно, наркоман ебаный, — желчно кивает Эллисон, пронзая брата мрачным взглядом. — Я любила Стефана. Ты знаешь, я была готова ради него на все. — А он тобой просто пользовался, — Кевин бросает окурок в ее стакан с виски, а из своего делает большой глоток. Прикрывает веки от удовольствия — не от выпивки, конечно, а от осознания того, что смог ужалить сестру побольнее. А затем смотрит на нее пристально и с вызовом: на ее сморщившееся от обиды лицо, на подрагивающие нервно руки, которыми она мнет его полупустую сигаретную пачку. — Стефан тоже любил меня, — говорит Эллисон, но той уверенности, которая могла бы звучать в ее голосе лет эдак двадцать назад, нет и в помине. Она такая жалкая — пронзает Кевина внезапная мысль. Прямо как и он сам. И это смешно, это чертовски, блядь, смешно. Ведь когда-то Элли была в его глазах едва ли не богиней, когда-то он ради одного лишь ее одобрительного взгляда готов был бросить к ее ногам пусть не весь мир, но самого себя уж точно. Когда-то она стояла на его пьедестале первой — лучшая, идеальная! Да, когда-то у него был пьедестал, да и приоритеты в целом… Теперь у него нет ни хера. И это, как ни странно, наконец подарило ему ощущение свободы. Пустота. Ничто. Разочарование и опустошенность — вот его новые идолы. Эллисон и ее яркая улыбка в прошлом. Эллисон и сама теперь — прошлое. Жалкое, никчемное и тяготящее его. — Не стоило тебе приезжать, сестренка, — вздыхает Кевин грустно. — Как пить дать, не стоило. Меня с души воротит от всего этого. — Ну тогда не стоило умирать нашему отцу, Кев, — каркающим голосом отвечает ему Эллисон. — Если бы не это, я бы и не узнала, где тебя искать. Как так вышло, а? Ты так ненавидел его прежде, но держал с ним связь до последнего. А меня ты игнорировал почти двадцать лет. — Ты сделала свой выбор, когда сбежала из дома с этим ебаным Сальваторе, — Кевин отбирает у сестры стакан с потушенным в него окурком и дает ей свой. — Выпей, сука. Я ненавижу тебя до сих пор, знаешь. Ты же мне всю жизнь испортила. — Ты всегда был ебанутым, — Эллисон обхватывает пальцами стекло, подносит к губам. Ее губы теперь совсем другие, слишком пухлые, будто ее пчелы покусали. Она пьет, потом морщится: будто забыла, что виски в восемнадцать лет был ее любимым напитком. Она вообще многое забыла. Например, то, что ее самой большой любовью и болью был вовсе не Стефан Сальваторе. Ах, Стефан! Ебучий красавчик на красном раритетном «жуке», который внезапно ворвался в их прекрасную близнецовую особую жизнь и украл ее, чтобы уничтожить. Да, это Стефан уничтожил ее — превратил в тень самой себя годы назад, а теперь и вовсе стер ее с лица земли, заменив своей силиконовой вдовой. Стефан взял ту милую, яркую, дерзкую Эллисон, которой она была, стер ее в чертов порошок и из этого порошка создал голем. Этот голем воображал себя Эллисон, но не был ею — и когда Кев понял это, то исчез из ее жизни. Много, много, много лет назад. — Я рад тебя видеть где-то в глубине души, — Кевин касается ее руки своей. Легко, в надежде что его проберет все та же дрожь, что пробирала в юности, но чуда не случается. Он не дрогнул, не дрогнула и Эллисон. Ее взгляд становится лишь жестче. — Ты теперь транс, или что там еще? — пренебрежительно вскидывает Эллисон бровь, вспоминая о платье, в которое Кевин одет. — Я теперь просто я, — отзывается Кевин, поведя плечом. — Можешь звать меня «они», сестренка. Меня — или нас — устроит любое дерьмо. — Я не ругаться приехала, Кев, — примирительно вскидывает руки Эллисон. — Наш папа умер. Ты его единственный наследник. Я привезла завещание и я просто хочу… — Если ты хочешь дом отца — ты нихера не получишь, детка, — темные глаза Кевина горят таким знакомым упрямством и таким забытым азартом. — Моя милая вдовушка, если ты хочешь чтобы я, как раньше, отдал тебе все, то тебе придется потрудиться. — Ты думаешь, я приехала ради денег? — губы Эллисон некрасиво дрожат, и Кевин не останавливает себя, когда ему хочется засмеяться над этим. Сестра оскорбленно вскидывается, но Кев останавливает ее жестом. — Да мне плевать ради чего ты приехала, Элли. Ты опоздала. В любом случае. Помнишь, как ты была нужна мне? Как я подыхал без тебя? Как ты плевать на меня хотела, когда тебе было хорошо? Так вот, перезагрузка. Его глаза — разбитое стекло. В них отражается и она сама, и их прошлое. Ямочки на щеках, тесные объятия, страшные секреты на двоих, шалости и радости, жизнь и смерть — они были неразлучны. Они больше никогда не будут такими. — Ты скучал по мне хоть иногда, Кев?.. — спрашивает она как-то жалобно и без особой надежды на положительный ответ. — Я едва жив из-за тебя, сука, — горько смеется Кевин. — Скучал ли я? Да. Каждый ебучий день, и час, и миг… И все эти годы, что мечтал о тебе и ненавидел тебя одновременно. Зачем ты приехала? — Мне одиноко, — честно признается Эллисон. — Мне страшно, что я сдохну одна. Забытая всеми… И тобой тоже. Мне невыносимо думать, что ты мог забыть меня, Кев. — О, я хотел бы, малышка… Хотел бы я забыть тебя так же, как однажды ты забыла меня. — Я не забывала тебя, Кевин. Я просто полюбила другого. — Стефана, — желчно кивает Кевин. — Стефана, который тебя не заслуживал и трахал все вокруг, что имело неосторожность шевельнуться в его присутствии. А я ведь тоже шевелился, ты в курсе? — Ублюдок, — тихо, яростно шипит Эллисон. — Оба вы всегда были просто ублюдками! Играли со мной, как будто я просто чертова вещь! — Это он играл с тобой, Элли. Я — никогда, — Кевин печально усмехается, не без отвращения к прошлому и к самому себе тоже. — Просто тогда я хотел, чтоб ты поняла, какое он дерьмо. А ты все равно выбрала его. — Потому что я думала, что ты никуда не денешься, — Эллисон дарит своему близнецу еще одно тяжелое для себя признание. Такое же мерзкое и жалкое, как и вся ее жизнь. — Я думала, ты простишь мне что угодно. Даже предательство. — Я бы и простил, Элли. Но ты сбежала с ним. — Я была так зла на тебя… — А на него? Почему ты на него не злилась? — Он был другим, Кев. Он был не тобой и не мной, а я кроме нас двоих ни черта не знала. Он был как дивный новый мир… Мне было хорошо с ним. Волшебно. И пиздецки хреново временами — но это тоже было волшебно. — У меня так же с наркотой, — понимающе хмыкает Кевин. — Но наркоту я всегда мог совмещать с тобой. А этот уебок совмещений не терпел. Может, и мне стоило ставить тебе ультиматумы? — Возвращайся со мной в дом отца. Эллисон просит его о невозможном. Вернуться с ней туда, где все началось? Это чистое безумие, ебаное самоубийство. Дом, в котором бродят их юные призраки, замкнутые друг на друге и все еще верящие в то, что у них есть общее будущее — это же кошмар наяву. Он годами душил в себе воспоминания, вытравливал из себя прошлое и глушил ностальгию с помощью всех существующих в этом мире пороков — ради того, чтобы вернуться?.. — Вали отсюда на хер, Элли. И завещание забери. Я даже знать не хочу, что в нем. Ты сдохнешь одна, забытая всеми. И я сдохну один, и плевать мне, что никто обо мне не заплачет. Это история с печальным концом. — Мы с тобой такие жалкие… — Да. Особенно ты, сестренка. Когда буду подыхать от передоза, меня согреет напоследок мысль о том, что ты все-таки приползла ко мне первой. Что ты все-таки сдалась и унижалась передо мной, а я выстоял и послал тебя на хер. Эллисон уходит разбитой и в слезах. Кевин надтреснуто смеется ей вслед и желает всяческого зла. Но правда такова, что единственное зло, которое она заслуживает — это он сам. Он ее злой рок и ее чертова плохая карма. Он — дьявол, родившийся с нею в один час, призванный отравлять и разрушать ее с первого и до последнего вздоха. И она для него значит то же самое — это замкнутый круг, не иначе. Он приедет спустя дни, недели, месяцы — но приедет. В заброшенном доме будет адский кавардак, его с ног собьет запах плесени, блевоты и дешевого алкоголя. Эллисон будет выглядеть сломанной куклой — куклой из кошмарных снов. Как раз то, что ему нужно. Кевин с детства тяготел к жутким игрушкам. Он будет отпаивать ее бульонами и антидепрессантами. Иногда будет разбавлять их шампанским и чем-то позабористей — он знает толк в забористом дерьме лет эдак с шестнадцати. Она будет счастлива с ним — иногда, когда будет в хорошем настроении или достаточно не в себе, чтобы поверить, будто в ее жизни есть место чему-то вроде счастья. Они умрут в один день, но не от старости, конечно — просто напьются до беспамятства и Кевин снова оставит зажженной сигарету, и их поглотит пламя, которое когда-то же их и породило. Это будет бессмысленно и страшно, но когда у них было иначе?..