Жена-заложница

Она потеряла счет времени. Дни и ночи слились в тягучую, бесконечную пытку, где единственным ориентиром были вспышки боли и леденящая тишина, предвещающая шаги за дверью. Прикованная цепью к ножке кровати, Сакура лежала на боку, скованная метром стали, не позволявшим даже присесть. Тело прело, обращалось в безжизненный кусок плоти, предмет пользования, омовения, избиения, обреченный на гниение. Она более не чувствовала границ собственной кожи, словно врастая в холод каменного пола. В тщетных попытках воскресить в памяти ароматы цветущей Конохи, сознание осквернялось тошнотворной вонью крови, спермы и железа. Там, внутри, в самой глубине истерзанной души, еще тлел уголек — призрак Сакуры Харуно, джоунина, медика, ученицы Цунаде. Но даже этот слабый огонек гас, подавленный ужасом, словно кто-то методично душил его подушкой. «Ты еще жива…» — шептал внутренний голос, слабея с каждым мгновением. «Нет. Дышать — не значит жить». Она забыла счет дням. Считала лишь количество актов насилия за ночь. Вчера — шесть. Анальное изнасилование, дважды — в рот, трижды — между ног. Сегодня, возможно, будет больше. Тело, сломленное и измученное, перестало сопротивляться, научившись расслабляться в преддверии боли, лишь бы уменьшить степень разрывов. И эта капитуляция вызывала в ней ненависть к себе, превосходящую ненависть к мучителю. Когда служанка, остервенело орудуя стальной щеткой, драла ее кожу, Сакура больше не кричала. Застывшим взглядом она смотрела в потолок, беззвучно шепча одно имя. Саске. Саске. Саске. Каждое повторение выжигало ячейку памяти, стирая прошлое. Саске вместо Ино. Саске вместо Сая. Саске вместо Наруто. Саске вместо мамы. Саске вместо самой себя. На совете, стоя на коленях на острых шипах, истекая кровью, пропитавшей обувь, она больше не считала трещины в полу. Лишь вычисляла количество похотливых взглядов, устремленных ей между ног. Восемнадцать. Восемнадцать пар глаз, видевших ее агонию, кульминацией которой становилось семя мучителя. Восемнадцать свидетелей того, что она — не личность, не человек, а сломанная кукла, годная лишь для утех. Когда он, брутально сминая, вдавливал ее лицо в свою промежность, она перестала отворачиваться, судорожно вдыхая его запах. Думая: «Если я запомню этот смрад настолько хорошо, что он станет единственным ощущением, я перестану существовать». И эта перспектива казалась почти облегчением. Ночью он ворвался в нее без предупреждения, терзая анус. Она не пыталась кричать, лишь молча считая толчки. Девяносто два. На девяносто третьем она провалилась в беспамятство. Очнулась от мерзкого ощущения его спермы на своем лице. Он вытер член о ее щеку и произнес: «Ты больше не плачешь. Хорошо. Слёзы были лишними». Сон бежал от нее. Закрывая глаза, она видела лишь свое отражение: обнаженную, униженную, в ошейнике, с потухшим взором. И принимала жестокую правду: прежняя Сакура мертва. Осталась лишь оболочка, запрограммированная на два действия: кончать по приказу, и ждать следующего прихода мучителя. В какой-то момент она поймала себя на том, что считает минуты, оставшиеся до его шагов в коридоре. Не с ужасом. С нетерпеливым ожиданием. Потому что в момент проникновения боль становилась осязаемой, реальной, даря краткий миг осознания себя. А в промежутках между его визитами оставалась лишь разъедающая пустота, поглощающая ее изнутри, хуже любой физической боли. Однажды ночью, после очередного акта насилия, оставившего ее в луже собственной крови и его спермы, она, превозмогая боль, подползла к зеркалу. Цепь натянулась до предела, не позволяя приблизиться. Она всмотрелась в свое отражение. Мертвые глаза. Расширенные зрачки. Разбитые губы. Черный ошейник на шее и багровые следы пальцев. Укусы до крови на груди. Кровь и семя между ног. С трудом открыв рот, она попыталась вспомнить себя. Имя, личность… Но в голове, словно заезженная пластинка, вновь и вновь повторялось лишь одно слово: Саске. Саске. Саске. Прикоснувшись лбом к холодному стеклу зеркала, она прошептала: — Пожалуйста… убей меня. Голос был чужой, не ее. Голос, сломленный и принадлежащий ему. И в этот момент ее пронзила страшная догадка: он уже убил ее. Давно. Просто тело еще не осознало неотвратимость свершившегося. Цепь жалобно звякнула. Где-то вдали хлопнула дверь. Шаги. Тяжелые, мерные, привычные. Она подняла голову. Глаза все так же пусты. Но на разбитых губах появилась уродливая, жалкая усмешка. — Идёт, — прошептала она. — Мой хозяин идёт. И поползла навстречу. Сама. Добровольно. Впервые за этот бесконечный месяц.