Жена-заложница

Утро начиналось с пугающей монотонностью, словно заевшая пластинка, повторяющая один и тот же мотив вот уже двадцать один день. Щелчок замка отворял врата её заключения. Сакура больше не ждала стражников, их прихода. Она поднималась с каменного пола, и цепь, словно прирученная змея, безмолвно скользила по шершавой поверхности. Сама опускалась на четвереньки, превращаясь в тень, крадущуюся во тьме. Брала ненавистную цепь в зубы, приглушая её звяканье, и ползла. Коридор. Поворот. Еще один. Две массивные двери, преграждающие путь. Его покои всегда были приоткрыты ровно на ладонь, словно он предвидел её появление, словно ждал. Движения замедлялись с каждым шагом. Колени, некогда кровоточащие, теперь покрывала грубая, закалённая кожа, подобная шкуре рабочей собаки. Боль стала привычной, почти незаметной. Останавливалась у его кресла, замирая. Клала голову ему на правое колено, как подношение, как плату за тишину. И замирала, словно изваяние из камня, ожидая своей участи. Он никогда не приказывал ей совершать этот ритуал. Она сама придумала это смиренное действо, чтобы хоть немного усмирить его ночные визиты, когда он, словно ночной кошмар, врывался в её сознание в три часа ночи и брал её прямо с пола, не давая опомниться. Если она являлась сама, он казался спокойнее, сдержаннее. Если она склоняла голову у его колен, он не поднимал на неё руку. Пока не поднимал. Сегодня он сидел, облачённый в тёмно-синий халат, подчёркивающий бледность лица. Влажные после душа волосы блестели в полумраке. В руках держал свиток, запечатанный печатью границы, словно хрупкий символ власти. Первые пять минут он словно не замечал её присутствия. Затем медленно опустил свиток. Пальцы правой руки опустились на её затылок, скользнули по спутанным волосам, собрали их в жёсткий кулак и с силой потянули голову назад. Глаза впились в глаза. Риннеган был неподвижен, как чёрный омут, но в самом нутре его чёрного зрачка мелькнуло нечто, чего она никогда раньше не видела. Удивление? Любопытство? Или, быть может, тень сожаления? Он провёл большим пальцем по её нижней губе, раздвинул её, заглядывая в рот, словно проверяя, не отросли ли клыки за эту долгую ночь. — Умница, — прозвучал его тихий, приглушенный шёпот. Голос был обманчиво ласковым, словно шёлк, скрывающий сталь. И впервые за все эти мучительные дни он не ударил. Он отпустил её. Она продолжала лежать щекой на его колене, пока он не поднялся и не покинул покои, направляясь на совет. Только тогда она поднялась и поползла обратно в свою клетку. Внутри неё зародилось что-то новое. Не надежда, нет. Что-то гораздо более опасное, коварное. Предвкушение. Совет начался в привычное время, в тронном зале, ставшем свидетелем её унижений. Всё та же решётка с острыми шипами, впивающимися в колени, принуждая к покорности. Чёрный плащ расстёгнут до пупка, открывая вид на бледную кожу. Цепь по-прежнему прикована к кольцу в полу, ограничивая свободу. Но сегодня она не опускала голову. Взгляд был направлен прямо перед собой, пронзая толпу собравшихся. Пустота в глазах скрывала бурлящий океан эмоций. Ни намёка на слёзы. Старейшина Дзэцуро — жирный, отвратительный старик с гнилыми зубами и постоянно влажными губами — наклонился к своему соседу и прохрипел достаточно громко, чтобы его услышали все: — Может, Отокаге-сама всё-таки поделится игрушкой? А то мы тоже за мир кровь проливали. Розовенькая, аппетитная… Грубый смех пронёсся по залу, словно удар хлыста. Сакура медленно подняла глаза. Прямо на Дзэцуро. Взгляд был мёртвым, но в самой глубине его уже тлел тонкий, почти незаметный огонёк. Тот самый, который появляется в глазах загнанного зверя, осознавшего, что цепь можно перегрызть. Саске оставался неподвижен, словно грозовая туча, нависшая над землёй. Тишина растянулась на пять долгих, мучительных ударов сердца. — Повтори, — произнёс он наконец. Голос ровный, как лезвие катаны, готовое к смертельному удару. Дзэцуро самодовольно хихикнул, приняв его молчание за дозволение. — Я говорю, может, дадите нам всем по разу, а? Мы же тоже… Саске резко встал. Один шаг от трона. Чидори вспыхнуло в правой руке — синее, шипящее, безжалостное, словно воплощение ярости. Он прошёл мимо Сакуры, не удостоив её взглядом. Рука вошла старику в горло по локоть, разрывая плоть и кости. Кровь хлынула фонтаном, обжигая, густая, пахнущая железом и гнилью. Обдала её лицо, грудь, волосы, стекала по ресницам, застилая мир багровой пеленой. Тело Дзэцуро ещё секунду стояло на ногах, словно марионетка с перерезанными нитями, потом рухнуло на пол, захлёбываясь предсмертным хрипом. Саске вернулся на трон. Опустился на него с грацией хищника. Левой рукой притянул её за ошейник к себе, а правой — чистой — провёл по её щеке, стирая кровь мерзкого старика. Тихо, почти неслышно, словно это был секрет, предназначенный только для неё, прошептал: — Ты — только моя. Даже говорить о тебе нельзя. Кровь медленно стекала с её подбородка на грудь, окрашивая белую ткань в зловещий оттенок. Она не моргнула. Только язык невольно облизнул губы, пробуя вкус чужой смерти. Внутри что-то сдвинулось, щёлкнуло, словно сломался старый замок. Не радость. Но и не боль. Что-то совершенно новое, непознанное. Ночь после убийства он вернулся домой, злой до дрожи, словно одержимый демоном. Дверь сорвалась с петель от яростного удара. Сакура уже стояла на коленях посреди комнаты, словно обречённая на жертву — она знала, что её ждёт. Он ворвался внутрь, схватил её за волосы, бросил на кровать лицом вниз, словно ненужную вещь. Плащ сорвал одним яростным движением. Вошёл сразу — грубо, глубоко, до крика, словно желая выместить на ней всю свою ярость, которую не смог обрушить на мертвеца. Зубы впились ей в плечо до кости, оставляя кровавый след. Кровь текла по простыне, смешиваясь с её и его потом, создавая отвратительную смесь. Но на очередном толчке она неожиданно выгнулась назад, вцепилась ногтями ему в спину и с силой провела вниз. Десять глубоких, кровоточащих борозд пролегли от лопаток до поясницы. Кровь выступила моментально, горячая, его кровь на её пальцах, словно печать её возмездия. Саске замер на долю секунды, словно поражённый неожиданным ударом. Потом выдохнул сквозь стиснутые зубы — звук был почти стоном. Движения его изменились. Стали медленнее, глубже, чувственнее. Он позволил ей двигаться, впервые за долгое время предоставив ей свободу. Она вцепилась в него сильнее, вонзила ногти в его бёдра, притянула к себе, подстраиваясь под его ритм. Зубами впилась в его предплечье, словно дикий зверь, защищающий свою территорию. Он не отстранился. Кончили одновременно — он с утробным рыком, она с хриплым стоном, который был почти смехом, словно безумная симфония боли и наслаждения. Он не ушёл. Лёг рядом, прижал её к себе спиной к груди, словно желая слиться с ней в единое целое. Его рука легла ей на горло, но не сжимала, просто держала, словно контролируя каждый её вдох. Пальцы другой руки скользили по её животу, по шрамам, которые он сам оставил — немые свидетельства его жестокости. Молчали. Оба молчали. Лишь дыхание — тяжёлое, синхронное — нарушало тишину. Дипломатический приём с Киригакуре тянулся уже третий час, превращаясь в мучительное испытание. Зал гудел от сакэ и крови, словно в преисподней. Туманные мечники, все пьяные, наглые, источали запах рыбы и соли, словно выползшие из морской пучины. Сакура — на цепи длиной в полметра, тонкая белая ткань прилипла к её телу от пота, откровенно просвечивая, представляя собой соблазнительную мишень. Колени её покоились на ковре рядом с троном, символизируя её покорность. Один из гостей — здоровенный детина с татуировками акул на лице — пошатываясь, приблизился к ней. Протянул грязную руку к её груди. — Красивая сучка у тебя, Отокаге… Дай хоть потрогать… Сакура перехватила его запястье, словно змея, наносящая молниеносный удар. Резкий поворот. Хруст. Кость сломана в двух местах, превращая руку в бесполезный обрубок. Мечник завыл от боли, рухнул на колени, бессильно держась за свою сломанную конечность. Тишина в зале воцарилась мгновенно, словно по взмаху невидимой руки. Саске выдержал паузу в секунду. Потом улыбнулся. Тонко, едва заметно уголком рта, словно демонстрируя свою власть над ситуацией. Впервые за долгое время он улыбнулся на публике, выставляя напоказ своё довольство. — Видите? — обратился он ко всему залу, не отрывая взгляда от Сакуры. — Даже сломанная — кусается. Он резко потянул цепь вверх. Сакура поднялась. Впервые за три долгих месяца она стояла рядом с троном, а не униженно преклоняла колени. Белая ткань прилипла к её телу от пота и крови мечника, словно вуаль смерти. Она не опускала глаз, излучая презрение. Смотрела прямо на гостей, словно вызывая их на поединок. Многие отвели взгляд, не выдержав её испепеляющего взгляда. Он не отстегнул цепь до самого конца приёма, держа её, словно трофей. Позволил ей стоять, словно напоминая всем о её силе и его власти над ней. Ночь после приёма Саске вернулся с тренировки один, без охраны, будто ища уединения. Левый бок его рассекал меч Суйгецу — глубокий порез от ребер до талии, словно след от когтей дикого зверя. Кровь обильно текла по коже, капая на пол, словно кровавые слёзы земли. Он вошёл к ней, швырнул на кровать свиток, иглу, нить и бутылку сакэ, бросая вызов. — Зашей. Без чакры, — приказал он, не ожидая возражений. Сакура поднялась с пола, принимая его вызов. Взяла иглу, словно принимая свою судьбу. Он лёг на спину, закинув руки за голову, и устремил взгляд в потолок, позволяя ей делать то, что она должна была. Она села сверху, оседлав его бёдра, чтобы было удобнее, словно на поле боя. Игла пронзила кожу. Он не дрогнул ни разу, не издав ни звука, словно желая испытать свой предел. Она шила медленно, аккуратно, как когда-то шила раны Наруто, Какаши, Ли, словно возвращаясь в прошлое. Только теперь кровь, окрашивающая нить, была его. Шов получился идеальный — тонкий, ровный, словно работа искусного мастера. Когда она завязала последний узел и откусила нить зубами, он схватил её за волосы, притянул к себе и поцеловал. Грубо, в кровь, словно смешивая их судьбы в единое целое. Зубы столкнулись, губы разбились, превращая поцелуй в жестокую битву. Вкус железа на языке обжигал, словно яд. Первый поцелуй за всё это время, словно искра, способная разжечь пламя. Он кусал её, пока не почувствовал вкус своей крови на её зубах, словно ставя свою метку. Потом перевернул её на спину, раздвинул ноги коленом и вошёл — медленно, прожигая её глазами, словно заглядывая в самую душу. Трахал на окровавленных простынях, пока кровь не смешалась с их потом, пока шов не начал кровоточить заново, превращая их ложе в поле битвы. Кончил внутрь, прижимая её запястья к матрасу так сильно, что кости скрипнули, словно ломаясь. Остался внутри, словно желая удержать её навсегда. Шепнул в губы, словно клятву: — Ты всё ещё моя. Она улыбнулась прямо ему в рот, словно отвечая на его вызов. Улыбка была страшная, волчья, предвещающая бурю. — Пока, — ответила она, словно бросая вызов его власти. И впервые за три долгих месяца он не нашёл, что сказать, словно лишился дара речи. Позже. Глубокая ночь окутала всё вокруг, погружая мир в безмолвие. Сакура одна, словно изгнанница. Сидит на полу, скрестив ноги, словно в медитации. Смотрит на свои руки, словно видит в них отражение своей судьбы. На них его кровь — засохшая, чёрная, въевшаяся под ногти, словно татуировка, которую невозможно стереть. Пальцы дрожат, но не от страха, а от предвкушения, словно готовясь к прыжку. Она подносит ладонь к губам, словно пленница своих желаний. Облизывает кровь с большого пальца, словно совершая ритуал. Медленно, чувствуя каждый оттенок вкуса. Вкус металла и соли обжигает язык, словно яд медленно проникает в кровь. Потом второй палец, третий, дочиста, словно желая полностью раствориться в этом моменте. — Ты начал оставлять на мне свои шрамы, Саске-кун, — прошептала она пустой комнате, словно разговаривая с самой собой. Голос хриплый, но твёрдый, словно кто-то другой произносит эти слова её губами. — Скоро я начну оставлять свои на тебе, — пообещала она, словно заключая сделку с судьбой. Она встаёт, словно призрак, выходящий из тени. Цепь звенит, но теперь это уже не звук клетки, а звук заточки клинка, предвещающий кровь. Она подходит к зеркалу, словно желая увидеть правду. Смотрит на своё отражение, словно видит перед собой незнакомца. Глаза живые, словно в них зажёгся огонь. Впервые за три долгих месяца в её глазах горит пламя жизни, словно феникс, готовый восстать из пепла. В них отражается он — весь в её царапинах, в её укусах, в её крови под ногтями, словно картина, написанная кровью и страстью. Трещины пошли. По нему. По ней. По всему, что между ними, словно землетрясение, разрушающее всё на своём пути. И из этих трещин скоро полезет что-то новое, что-то ужасное, словно монстр, пробуждающийся от долгого сна. Что-то, что сожрёт их обоих живьём, не оставив и следа, словно голодный зверь. И они оба это знают, чувствуют приближение катастрофы. И оба ждут, затаив дыхание. И оба хотят этой развязки, словно безумцы, стремящиеся к саморазрушению.