Мятежные ученики/The rebel disciples

Даже самый невозмутимый человек в определённых ситуациях может испытать ощущение, будто его поразило пятью небесными молниями: он чувствует, что либо у него галлюцинации, либо собеседник сошёл с ума. Именно такое ощущение сейчас испытывал Бай Кэ. Это была первая зима после их возвращения в Юйшэнмэнь. Как и тысячу лет назад, в этот сезон в Юйшэнмэнь постоянно шёл снег. Снежные хлопья были крупными и густыми, словно гусиные пуховые перья. Подхваченные ветром с вершин гор, они косо падали с неба, заполняя всё пространство. Здесь, в горах, на высоте, без преград, снег, казалось, обрушивался с ещё большей мощью и торжественностью. Для новых учеников, особенно самых юных, это зрелище было диковинкой. Для Бай Кэ и остальных давно забытой радостью. Но у них была крепкая духовная основа, и холод им был нипочём. Один за другим, они по-прежнему ходили в тонких длинных одеждах, спокойно и свободно передвигаясь среди метели, излучая неземную, даосскую благость. Но Бай Цзысюй, умеющий лишь «цветочные приёмы» («хуацзя» 花架子 — внешние, показные движения без внутренней силы), не был таким морозоустойчивым. Он укутывался с головы до ног и целыми днями держал в руках медный грелочный шарик, который дал ему Бай Кэ. На нём были выгравированы духовные талисманы («линфу» 灵符), и он постоянно оставался тёплым: не жарким, не сухим, а именно приятно тёплым. С таким сокровищем Бай Цзысюй вовсе не выглядел нелепо, а продолжал целыми днями шляться за Юй Сянем, так что Бай Кэ порой и вовсе его не видел. В тот день, только что приземлившись у дворца Юньфу, Бай Кэ увидел у подножия горной лестницы двух человек: одного в чёрном, другого в белом. Тот, что в чёрном, был одет в длинный плащ такого тёмного оттенка, что во всём Юйшэнмэнь не найти второго. Это, разумеется, был Хуо Цзюньсяо. Тот, что в белом, выглядел значительно пухлее и плотнее, явно натянул множество слоёв одежды. Такого покроя во всём Юйшэнмэнь тоже не было больше ни у кого. Это, несомненно, был Бай Цзысюй. Хотя эти двое и были знакомы, они редко разговаривали наедине. Увидеть их вдвоём, стоящих в метель у ступенек, было нетипично. Бай Кэ заинтересовался и сделал пару шагов в их сторону. Разумеется, с его слухом он бы и без шагов услышал их разговор. И тут в его уши врезались две совершенно абсурдные фразы: — Ты по-настоящему заботишься о моём Сяо Кэ, — говорил Бай Цзысюй. — Если бы ты была девушкой, так и женился бы на ней. Цзюньсяо усмехнулся и, редко позволяя себе шутить, ответил: — Даже если не девушка всё равно можно выйти замуж. Бай Цзысюй: — Ха-ха-ха-ха-ха! Бай Кэ: «……» Он перебрал в голове все возможные смыслы и не нашёл ни одного повода для такого смеха. Непонятно, какие ещё диковинные мысли пришли в голову Бай Цзысюю, что так его рассмешили. Но в следующее мгновение Бай Цзысюй добавил: — Да и точно всё равно не в убыток. Бай Кэ, который уже давным-давно не раз «получал» от этого «не в убыток», только молча стоял. Видя, как беседа становится всё страннее, Бай Кэ не выдержал и мгновенно переместился к ним, прервав бессмысленный разговор. Цзюньсяо, конечно, давно почувствовал, как Бай Кэ приземлился, и потому ничуть не удивился. А вот Бай Цзысюй, увидев сына, сразу же схватил его за руку: — Сяо Кэ, ты пришёл! Как раз о тебе и говорили! Бай Кэ испугался, что он сейчас ляпнет что-нибудь вроде: «Если бы Цзюньсяо был девушкой, я бы его тебе в жёны сосватал!», и поспешно сменил тему: — Ты с грелкой куда собрался? — А! Юй Лао-фу («Юй Лао Фу» 余老爷子 — уважительное обращение к Юй Сяню) зовёт меня на реку Ханьцзян порыбачить! Ещё не пробовал, каково это ловить рыбу в такую метель! — Он похлопал Бай Кэ по руке. — Ладно, не стану с вами болтать. Пойду! С этими словами он, как вихрь, помчался вниз по лестнице. Полгода, проведённые в Юйшэнмэнь, не научили его ничему особенному, кроме одного: бегать всё быстрее и быстрее. Глядя на его удаляющуюся фигуру, Бай Кэ невольно подумал: «Сын вырос  отцу не удержать…»  Но не успел он додумать, как Цзюньсяо уже обхватил его за талию. — Ты… — Бай Кэ только и успел произнести, как перед глазами всё мелькнуло. Следующее, что он увидел свою спальню во дворце Юньфу. Он, конечно, мог бы и справиться с этим «противным учеником» («ницзы» 逆徒), но в Юйшэнмэнь он редко бывал настороже, и потому этот негодяй постоянно пользовался моментом, чтобы добиться своего. Цзюньсяо почти прижал его, целуя от бровей и уголков глаз до губ и подбородка, а затем осторожно, но твёрдо вцепился в шею, нежно покусывая. У Цзюньсяо в этом деле таланта было даже больше, чем в культивации или фехтовании. В такие моменты Бай Кэ обычно даже не пытался сопротивляться, его просто расплавляло, лишая сил. Щекотливое, мучительное ощущение поднималось от поясницы вверх по спине. Бай Кэ отступал назад, пока его колено не упёрлось в край кровати. Цзюньсяо слегка надавил и Бай Кэ оказался на спине. За окном продолжала падать метель, а в комнате на столике горели тёплые благовония. Воздух в спальне стал горячим, и два человека на кровати чувствовали это жаром. Из-за занавесок уже доносились частые, прерывистые вздохи. Цзюньсяо, прижимавший руки Бай Кэ, одной рукой дотянулся до серебряного крючка. Два лёгких звона и занавески опустились, скрыв всю весеннюю негу на ложе. После долгих ласков, весь в лёгкой испарине, Бай Кэ перевернулся и лег на живот, уткнувшись лбом в тыльную сторону ладони, тяжело дыша. Цзюньсяо прижался к его спине и медленно, поцелуй за поцелуем, двигался вверх до самого затылка. Затем, прильнув к уху Бай Кэ, он тихо, с хрипотцой, произнёс: — Ты ведь слышал… Старшие одобрили. Пусть я выхожу замуж… У Бай Кэ даже за ухом всё заныло от мурашек, щекотка стала нестерпимой. — Вот так ты и выходишь замуж?! — выдавил он сквозь стиснутые зубы. Да и как вообще пять тысяч лет назад родившийся называет сорокалетнего «старшим»? Где у него совесть?.. Но даже если бы Бай Кэ и захотел его отчитать ледяным тоном у него бы не получилось. Потому что в следующее мгновение Цзюньсяо довёл его до состояния полной немоты. Он напрягся, уткнулся лицом в ладонь и надолго замер, не издавая ни звука. Лишь спустя долгое время он резко выгнулся дугой, и из горла его вырвался глухой стон… Занавески слегка колыхались. Аромат в комнате не рассеивался, а становился всё насыщеннее. А за окном по-прежнему падал снег, густой и спокойный. Вся Юйшэнмэнь, насколько хватало глаз, была покрыта чистейшей, незапятнанной белизной: тихая, мирная, она медленно, в такт вечности, текла вперёд…