Свободное падение

Думай позитивно, стакан всегда наполовину полон, всегда

Чувствуй хорошее, плохого не существует, между «нет» и «да» выбор только «да»

Верь в лучшее, жизнь — это танец под присмотром чуткого Бога

Повторяй эту поебень чаще, повторяй, даже если звучит убого

(Кровосток — Думай позитивно)

Договор из дюжины листов мелким шрифтом скреплён как по линейке. Валентин смотрит на идеально вертикальную металлическую скобу и отчаянно пытается начать читать финальную версию того, что уже четыре сотни раз обсудил и с Ойгеном, и с Жермоном. — Есть человек, — радует Ариго. Слова приятны, но пальцы теребят карандаш, выдавая напряжение. — Надёжный, хороший, наш давний знакомый. Обеспечен, способен дать тебе нормальные условия для жизни и работы… — Для жизни? — уточняет Придд, чувствуя неладное. — Мне нужен просто фиктивный договор с доминантом, которому всё равно, есть я или нет. Жермон кидает на него… взгляд. Нехороший. От которого сжимаются органы. — Валентин, — начинает он, — опека над сабом предполагает, что доминант за него отвечает. Соответственно, обеспечивает жильём, пищей, средствами к существованию… и присмотром. Два чемодана стоят у двери. В них — всё, что нужно, чтобы как минимум два сезона не мотаться между домами, будучи и так загруженным учёбой, работой и попытками ужиться с абсолютно чужим человеком. Валентин пытается справиться с тошнотой, подкатывающей от мысли о незнакомой квартире, куда ему предстоит сегодня же переехать без даты возвращения. Пробежав глазами детали на обложке (имена совпадают, даты тоже, посредник — Оллар Корп — подписан верно), он наконец открывает нужную страницу с основными условиями. — Я настаиваю. Жермон возводит глаза к потолку; Ойген в лице не меняется, но вздыхает. Они говорят об этом по третьему кругу, каждый раз высказывая друг другу одно и то же. — Это ничего не изменит, — тянет Жермон, а Придд уже готов наизусть повторить всё, что он скажет. — Доминант не имеет права причинить тебе вред в любом случае, а прописывание этого пункта может вызвать серьёзное недопонимание. — Мне всё равно, что там у кого вызовется, — шипит Валентин, — либо это будет в договоре, либо договора не будет. Вальхен удовлетворённо читает: «3.4.1. Доминант не имеет права применять телесные наказания, наносящие вред здоровью и благополучию сабмиссива (в т.ч. оставляющие следы, такие как: синяки, ссадины, порезы).» Если кого-то обижает эта фраза, то этот кто-то может катиться к кошкам. Он перелистывает страницу. Условия соглашения, ответственность сторон, санкции за неисполнение обязанностей, права сабмиссива и доминанта… — Хотите сказать, он меня с ложки сможет кормить и спать укладывать? — поднимает взгляд Валентин. Его палец стоит на пункте про обязанность доминанта следить за здоровьем сабмиссива и право применять любые методы для осуществления контроля за соблюдением режима сна, гигиены и питания. — «Любые» методы включают приковывание к стулу и кровати. — Это не… — вспыхивает Жермон, но натыкается сразу на два обеспокоенных холодных взгляда. — Если тебя смущает формулировка, это можно поменять. Привязав к пункту про телесные наказания. — Какого хера, — выдыхает Райнштайнер, перечитывая спорный пункт, и в кои-то веки все трое друг с другом согласны. «6.2.3. Доминант имеет право применять не несущие вреда здоровью и благополучию сабмиссива методы для заботы о его режиме сна, питания и гигиены.» Замечательный пункт. Всё ещё не самый однозначный, и Вальхен прописал бы перечень тех самых методов, но юрист компании заверил, что «не несущие вреда здоровью и благополучию» — достаточно чёткая формулировка, чтобы в случае чего подать в суд. И достаточно расплывчатая, чтобы суд не нашёл нарушений, хочет добавить Придд, но удерживается от вольности, окружённый четырьмя доминантами. — Кто? — коротко интересуется Валентин, хотя предпочёл бы выйти на свежий воздух. — Лионель Савиньяк, — имя царапает по памяти, но Вальхен упорно гонит из мыслей тот мерзкий диалог. Когда Ойген передаёт планшет с открытым файлом, где сверху прикреплено фото благородного спасителя, ему хочется кричать. — Генеральный директор «Сэ», ты их знаешь, машинами торгуют… Дальнейшая речь превращается в белый шум. Лионель Савиньяк, тот самый, с ужина на последнем этаже башни, размышлявший о заботе и защите теми же словами, что жестокие друзья отца. Вальхен моргает один раз, другой, бездумно листает документ, уже зная, что скажет. — Нет. — Что? — Ариго всё это время о чём-то увлечённо рассказывал. — Этот — нет. Они смотрят друг другу в глаза достаточно долго, чтобы Жермон понял его настроение. — Ни у меня, ни у Ойгена, ни у кого-либо из наших знакомых нет никого, кто мог бы тебе помочь, Валентин, — такого взгляда Вальхен никогда не видел. Наверное, так Ариго смотрит на подчинённых, которые лажают с контрактами. Придд не лажал ни разу, но при виде нахмуренных бровей и сжатых губ ему хочется опустить глаза в пол. — Я знаю, что на том ужине вы поспорили, но ничего страшного не произошло. Как видишь, Савиньяк очень даже не против тебе помочь, несмотря на то, что, по твоему мнению, вы не сошлись. Эту игру в гляделки Вальхен проигрывает. Он переводит взгляд на тяжёлое небо и рассматривает структуру пушистых облаков, словно ощущая на плечах их вес. — Это правда хороший вариант, — смягчается Ариго, проводит пятернёй по жёстким волосам и делает круг на стуле. — Я ни разу не слышал, чтобы он был замечен за плохим обращением с сабами, да и с кем бы то ни было. Занятой человек с кучей проектов, женат на работе, ты вообще вряд ли будешь его интересовать больше, чем занятное событие в жизни, — вероятно, скривившееся лицо Валентина очень красноречиво повествует о его отношении к подобным описаниям себя, так что Жермон осекается и вздыхает. — Его взгляды могут тебя не устраивать, но за тем вы и подпишете договор, куда будут включены волнующие тебя детали. Поверь, с Савиньяком можно договориться, и он достаточно адекватен и не мелочен, чтобы не портить тебе жизнь. Вальхен бросает на почти-своего-доминанта взгляд. Спокойный и неподвижный, Лионель даже не копается в телефоне — изучает вид за окном, который Придд уже может воспроизвести по памяти. — Договор проверен тремя людьми, — с нажимом произносит юрист, — а также перечитан вами вчера. Это та же самая версия, вы можете просто… — Мэтр Инголс, — перебивает Савиньяк, обращая на себя внимание всех присутствующих. — Позвольте господину Придду внимательно прочитать, на что он подписывается. Я более чем уверен, что никто из нас никуда не торопится. В конце концов, на кону судьба человека — будьте терпеливы, это для юриста полезно, — и, переведя на Вальхена взгляд, добавляет: — У вас есть столько времени, сколько нужно. Он кивает Валентину со всей серьёзностью, будто и правда верит в свои слова. А затем перебирает листы и откидывает несколько, чтобы постучать пальцем по паре строк. «6.3.1. Доминант не имеет права препятствовать учебной, рабочей и творческой деятельности сабмиссива, если данная деятельность не представляет непосредственной угрозы жизни и здоровью сабмиссива. Каждый случай вмешательства должен рассматриваться отдельно и одобряться Министерством по делам сабмиссивов.» «6.3.2. Доминант не имеет права препятствовать учебным, рабочим, дружеским, родственным и иным контактам сабмиссива, не представляющими непосредственную угрозу для его жизни, здоровья и благополучия. Каждый случай вмешательства должен рассматриваться отдельно и одобряться Министерством по делам сабмиссивов.» Улыбка трогает угол жёсткого рта. Лионель отводит взгляд, вновь изучая кусочек соседней башни в окне. Дочитав договор и просмотрев его ещё раз на предмет неожиданных и сомнительных пунктов, Вальхен с минуту гипнотизирует пустое поле для своей подписи. На этот раз его никто не тревожит — не раздаётся даже деликатного покашливания. Вот и всё, думает Придд, подписывая документ, ставящий его в подчинение и подконтрольность Лионелю Савиньяку. -- — Поздравляю, — скалится Инголс, — с заключением нового союза. Будем надеяться, плодотворного. — Ваша помощь была неоценима, — комментирует Ариго, но по его лицу Вальхен читает «неоценима, потому что такое оценить невозможно». Будучи неплохим юристом, Инголс столько раз пытался уговорить их не менять шаблонный договор, что становилось непонятно, на чьей он стороне. Жермон поднимается вместе с Ойгеном, чтобы пожать всем руки. Валентину доставляет особое удовольствие по очереди протянуть ладонь каждому из собравшихся доминантов. — Рад, что мы пришли к соглашению, — будто бы Инголсу отвечает Лионель, но смотрит на Придда. Ему бы радоваться, что Савиньяк не оказался сволочью и не докапывался до договора, а просто принял всё, что они поправили с Ариго и Райнштайнером — но взгляд чёрных глаз колет под ребро. — Мы можем ехать, если у вас нет дел в офисе, Валентин. — Мне выдали выходные на три рабочих дня, господин Савиньяк, — ровно уверяет Вальхен, умалчивая, впрочем, о том, что изначально было семь. И было бы, не упрись он рогом, доказывая, что продолжать жить обычную жизнь ему будет лучше, чем остаться одному в незнакомом доме. — Начиная с сегодня. Отвечая на ваш вопрос — дел в офисе у меня нет… эр Лионель. — Первый вариант обращения предпочтительнее, — направляет доминант, открывая перед Вальхеном стеклянную дверь. По лицу без намёка на щетину можно прочитать одно огромное «ничего» — и ещё, немножечко, высокомерие и раздражение внешним миром. — О ваших вещах позаботятся, — он оглядывает два чемодана без каких-либо повреждений мало что выражающим взглядом. — Это всё? — Да, господин Савиньяк, — подтверждает Придд. Он предпочёл бы разбираться со своим багажом сам, но мнение о таких мелочах теперь придётся запихивать куда поглубже. Валентин по привычке смотрит вправо-влево, сканируя пространство… и натыкается на своё отражение. Дальше по коридору стоит ссутулившийся человек. Ричард. Такой же потерянный, как и Вальхен. Видимо, только что тоже определивший свою судьбу на ближайшее время — а может, и на всю жизнь. За Окделлом следом выходит несколько людей — глава отдела по международным контактам Алва, стажирующаяся в юридическом отделе Мэллит и какой-то высокий человек, которого Придд раньше не видел. Судя по всему, им обоим сейчас ехать в неизвестность. Он ловит затравленный взгляд Ричарда и пытается ободряюще улыбнуться, но выходит лишь шевельнуть уголками губ. А вот у Окделла с эмоциями всё в порядке — сверкает зубами, задорно машет ладошкой, приветствуя коллегу и товарища по несчастью. Интересно, как скоро он сломается, думает Валентин, уходя с Лионелем в другую сторону. -- За три недели осени Оллария успела посереть и поскучнеть. Слишком рано для пёстрых ковров опавших листьев, слишком холодно для пикников на траве, как раз для того, чтобы повыше натянуть ворот пальто и стремительно пересекать улицы в надежде побыстрее добраться до пункта назначения. Валентин предпочёл бы быть в людском потоке, а не на переднем сидении авто своего доминанта, молча везущего его к себе вот уже сорок минут. Понятие «непринуждённый разговор» вычеркнуто из лексикона Лионеля Савиньяка, и в любой другой ситуации это было бы просто отлично для Вальхена, занятого идущими по кругу мыслями — но впервые в жизни он хотел бы разбить тяжёлую тишину хотя бы неловкой попыткой что-нибудь друг о друге узнать. В первую встречу Лионель не замолкал, а теперь думает о чём-то своём, заставляя саба гадать, что же дальше, представлять, что именно, с каждым разом всё ярче и хуже, и оттого сходить с ума. Всё-таки договор составлен не очень тщательно и содержит кучу размытых формулировок. Об этом Валентин думает, когда графитовый линарец въезжает на подземную парковку бесконечно длинной стеклянной высотки. Холодный город, холодная машина, холодный дом. Общежитие Лаик находится в старой части Олларии и окружено столетними липами. Под окном Валентина — бывшим окном — всё ещё зеленеют резные листочки. За последние десять минут пути он не заметил ни одного дерева. Как будет устроен совместный быт? Предоставит ли Лионель сабмиссива самому себе, сообщив, что ему нет до Вальхена дела, или наоборот попытается влезть во все сферы его жизни? Развернёт ли перед ним список из сотен правил, или скупо улыбнётся и посоветует жить, как живётся? Как скоро захочет воспользоваться своим правом на покорность Валентина? Он вылезает из авто вслед за Савиньяком, ощущая, как ускоряется сердце. Зубы, сжатые от нервов, ноют, напоминая наконец расслабить лицо, но сделать это не получается ни по пути с парковки, ни в просторном лифте, где они с Лионелем стоят на безопасном расстоянии в пару бье. Подбадривать своего нового сабмиссива тот не считает нужным, равно как и тепло улыбнуться, показывая, что всё хорошо. Наверное, потому, что в их случае мало что хорошего. Выйти из кабины, пересечь кричащую о роскоши лифтовую площадку, пройти пару десятков бье по сдержанно-бежевому коридору с неярким освещением. Как бы Вальхен ни ненавидел родительский дом, у отца хотя бы есть вкус — двухэтажная квартира в исторической части Олларии не вызывает желания спросить, где здесь кофейный автомат и туалет. Писк ключа-карты, такая же непримечательная дверь, как все остальные. Савиньяк учтиво пропускает его вперёд, позволяя на пару секунд раньше увидеть своё новое жильё. Просторная квартира, панорамные окна, мебель и обстановка, как из минималистичного каталога. Тёмный паркет на полу, встроенные шкафы, ни одной фотографии на стенах. Из длинного коридора можно углядеть кусочек гостиной и вида на город. Неплохое, в общем-то, место для обитания, если не задумываться о том, что оно совершенно нежилое. Ему не позволяют стянуть пальто. Стоит расстегнуть все пуговицы, как ворота касаются чужие пальцы, снимая верхнюю одежду изысканнейшим жестом. Это очень красиво, но Валентин обменял бы молчаливую заботу на разговор. — Следуй за мной, — говорит Лионель, не позволяя снять туфли. В Олларии давно нет проблемы грязных дорог, однако в любой дом Вальхен всегда входил без обуви. Что ж, некоторые люди не ступают по улицам. Валентин проходит в гостиную, посреди которой наблюдается композиция из двух стоящих друг напротив друга тёмных диванов и кресел в тон. По левую сторону — лестница, по правую — зона кухни и столовой, ничем не отгороженная от зала. Чёрный матовый кухонный остров, такой же гарнитур, ни одной декоративной вещи, создающей уют. Чем дольше Вальхен находится в этом доме, тем больше ему кажется, что это какая-то шутка. Перезвон. Обернувшись на звук, Валентин видит Савиньяка, держащего стеклянный стакан с десятком столовых приборов. — Возьми, — коротко просит — приказывает — он, и приходится подчиниться, пусть и не представляя, что происходит. От воспоминания об истории саба, в которого вставили вилку за неподобающее поведение, к горлу подкатывает ком, но Вальхен протягивает руку, принимая стакан. Который тут же начинает негромко позвякивать, выдавая дрожь в пальцах. — Я ещё ничего не сделал, а ты уже боишься, — сетует Лионель ровным голосом. Лишь спустя несколько секунд он наконец забирает у Придда посуду, чудом не коснувшись его руки. С негромким стуком ставит на стол, прежде чем приказать: — Встань на колени у окна. Валентин поднимает взгляд. Приехали. Фиктивный договор, «хороший» человек, ни к чему не обязывающий переезд — всё это оказалось обманом, как он и ожидал. В первый же час пребывания в этом доме его ставят на колени. Молчание затягивается. Повторять приказ Савиньяк не считает необходимым. — Да, эр, — раздельно проговаривает Придд, глядя ему в глаза. Разворачивается, неспешно бредёт ровно к центру окна, отмечая, что ноги вдруг утопают в пушистом ковре. На него он и встаёт коленями, спиной к стеклу, наблюдая за тем, как приближается Лионель. — Ты удивлён моей просьбе, — озвучивает тот, — но на твои свободу и достоинство я посягать не намерен. Прости мне эту маленькую консервативность, — задирать голову, чтобы посмотреть Савиньяку в лицо, Вальхен не собирается, и рассматривает его чистые блестящие ботинки, будто только что снятые с манекена. Ботинки двигаются вправо, затем влево — Лионель ходит взад-вперёд перед сабом. — Как бы ни менялся мир, хотя бы первый разговор доминанта с сабмиссивом должен пройти в подобающих условиях, — и вдруг, остановившись: — Тебе удобно? — Да, эр, — врёт Валентин. Он предпочёл бы хотя бы снять туфли, которыми, в отличие от своего господина, успел потопать и по вокзалам, и по метро. Но чем скорее они закончат эту нелепицу, тем лучше. Оставшись один, Вальхен сможет отдышаться, переодеться, включить что-то привычное на фон и окунуться в учёбу и работу. — Хорошо, — Лионель либо не замечает, либо предпочитает не замечать его дискомфорт. Он вновь начинает движение, но теперь обходит Вальхена кругом, отчего голос звучит то там, то тут, вызывая рефлекторное желание крутить головой. — Давай обсудим то, как будут строиться наши взаимоотношения, — шаг, два, он проходится по полу за спиной Валентина. — Нам обоим очевидна природа подписанного соглашения, однако оно всё-таки существует, а значит — накладывает обязанности на обоих. В первую очередь, на меня, конечно, — судя по голосу, Савиньяк усмехается. — Я ответственен за твои жизнь, здоровье, благополучие и прочее, указанное в бумагах, а значит, должен принимать определённые меры для… — ещё три шага, Лионель теперь слева, — заботы о тебе. Валентин, — его голос становится жёстче, — ты должен понимать, что у меня нет цели тебя сломать и подчинить для собственного удовольствия. Я здесь для того, чтобы сделать твою жизнь лучше и спокойнее, пусть иногда тебе это и не будет нравиться. Это понятно? — Да, эр, — как болванчик повторяет Придд, не веря ни слову. — «Разве есть что-то плохое в том, чтобы проследить, достаточно ли хорошо питается и спит саб, и не беспокоится ли по мелочам?» — цитирует он набивший оскомину разговор, который зачем-то запомнил. — Верно, — хвалит Лионель, наконец снова становясь перед Валентином. — Поэтому в нашем доме будет несколько правил. Они довольно простые и очевидные, даже у тебя не должно возникнуть проблем с соблюдением. Даже у тебя едва не заставляет скривиться. Это сказано умышленно, но в каком ключе? Уж не в шпильку ли Валентину, ни разу в жизни не имевшему статус чьего-либо саба? Он следит за направлением чужих шагов, отмечая, что теперь Лионель ходит против часовой стрелки. — Правило первое — никакой лжи, — из-за скупой обстановки голос отлетает от стен. — И под ложью я имею в виду в том числе молчание. Если у тебя появляется проблема, если есть что-то, мешающее тебе жить, либо ты испытываешь дискомфорт, даже минимальный — я должен об этом знать, чтобы вовремя помочь, — когда он заканчивает круг, Вальхену хочется прикрыть глаза. — Правило второе — твоё здоровье на первом месте, и это я буду контролировать. Я не собираюсь укладывать тебя спать, подоткнув одеяло, или кормить с ложки, — перечисляет Савиньяк будто бы просто так, но в голосе слышится предупреждение, — однако я буду следить за тем, ешь ли ты хоть что-то нормальное за день, не изводишь ли себя бессонными ночами и получаешь ли своевременную медицинскую помощь, — Лионель тормозит за правым плечом Валентина. — Комментарии есть? — Какие меры вы будете принимать, если вас что-либо не устроит в моём образе жизни? — лучше услышать сейчас и быть готовым, чем наткнуться на методы воспитания неожиданно. — Об этом позже, — осаждает Савиньяк. Теперь он снова двигается по часовой. — Третье правило. Я всегда должен знать, где ты находишься. Посему я хотел бы увидеть твой учебный и рабочий график, узнать о… прочих занятиях и получать от тебя предупреждения, если тебе куда-либо нужно отлучиться. Простого сообщения с адресом и примерным временем возвращения будет достаточно. В туалет тоже по записи? — хочет резануть Валентин, но крепче сжимает зубы. За дерзость его прощают на работе милостью Ойгена и Жермона, а дом доминанта для такого не место. — Последнее, самое главное. Ты должен доверять мне, Валентин, — собственное имя скребёт по ушам. — И считать это место своим домом. А значит — не вести себя как гость, стесняясь достать бокал или открыть холодильник. Если я такое замечу, нам придётся поговорить по душам, но ты, насколько я вижу, к такому не расположен. Можем ещё посплетничать за чашкой тизана, едва не вырывается у Придда. Его как будто обвиняют в нежелании идти на контакт — но откуда взяться этому желанию у пленника? — Теперь к твоему вопросу, — устав нарезать круги, Лионель неспешно прогуливается за его спиной. — Я делаю скидку на то, что для тебя это первый первый опыт. Поэтому позволю привыкать постепенно. Если в первое время ты ненамеренно будешь нарушать установленные правила или забывать о чём-либо рассказать — я сделаю замечание и буду ожидать большей внимательности по отношению к моим словам, — в комнате становится темнее: время наверняка движется к шести, а пасмурная погода делает своё дело. — Однако, если я замечу систематическое пренебрежение с твоей стороны, мне придётся вести себя неприятно. Например, обязать тебя завтракать и ужинать при мне, чтобы я мог удостовериться, что ты не закидываешься сэндвичем и энергетиком, как это свойственно молодым людям твоего возраста. — То есть всё-таки кормить с ложки будете? — захлопнуться не удаётся. Валентин сверлит глазами кресло, ожидая бури. Но слышит смешок. — В крайнем случае, — успокаивает Лионель, подходя вплотную. Движение воздуха — он наклоняется поближе, чтобы вкрадчиво сообщить: — И под крайним случаем я имею в виду любой намеренный саботаж с твоей стороны. Это ясно? Воздух встаёт в груди комом. — Да, господин Савиньяк, — полушепчет Придд, не в силах совладать с голосом. — Ты должен понимать, что дойти до такого — задача со звёздочкой, — разгибаться Лионель не спешит. — Я не тюремщик и не планирую ставить тебя в жёсткие рамки диеты, сна и передвижений. Мне просто важно видеть, что с тобой всё в порядке. Как думаешь, мы сможем к такому прийти? Отойди, хочет попросить Валентин, но вслух говорит: — Безусловно, господин Савиньяк. И Лионель, наконец, огибает Придда, встаёт перед ним и протягивает руку. — Хорошо, можешь встать. Без резких движений — твоим коленям это не понравится. Руку он игнорирует. Упирается пальцами в пол, подаётся вперед, чтобы разогнуть ноги, и лишь после этого поднимается, выставив для опоры одно колено вперёд. Если Лионеля это и задевает, то вида он не подаёт — легко кивает и движется к центру комнаты, поманив за собой Валентина, присаживается на диван. — Осталась маленькая формальность, — радует он, расстёгивая пиджак. — Разденься. Скрыть отвращение не удаётся. Вальхен даже не пытается расслабить лицо, глядя на доминанта, отдавшего мерзкий приказ. — Что, простите? — уточняет Придд, не привыкший бросаться из огня в полымя. Савиньяк внимательно смотрит на него несколько секунд, не меняясь в лице. — Я попросил раздеться, — ровным голосом объясняет он. — Мне нужно убедиться, что на тебе нет… определённого рода следов. Говоря прямо, мне важно знать, что тебя не принуждали согласиться на моё предложение. Проверка ли это на покорность, реальное беспокойство или просто забава — Вальхен не понимает. Но отчего-то уверен, что, стоит не подчиниться, Лионель разденет его сам. — Не принуждали, — зачем-то говорит Валентин, скидывая на кресло пиджак. Можно выполнять приказы, не опускаясь до лизоблюдства, с гордо поднятой головой. Разглядывая вид за окном, он избавляется от туфель, рубашки и брюк, стягивает носки и скрещивает руки на груди, ёжась от прохлады. Где-то наверняка включен кондиционер. — Повернись, — командует Савиньяк, которому от настроений саба ни холодно ни жарко. Валентин встаёт спиной, наконец позволяя дёрнуться лицу от того, как унизительно всё это выглядит. Контроль, насилие, давление — и всё это под мёдом ласковых слов о заботе и безопасности. Их первый разговор оказался пророчеством, а тревожность Вальхена не случайной, но сейчас думать об этом поздно. — Спасибо. Можешь одеться. Накидывая одежду обратно, он и не думает озаботиться тем, чтобы встать к Лионелю лицом. Когда Валентин оборачивается на шорох, тот уже стоит, скользя по нему взглядом. — Я покажу твою комнату, — как ни в чём не бывало роняет Савиньяк, тут же разворачиваясь в сторону лестницы.