Море меня обнимало, море меня звало

Море вздымалось от дыхания, кипело-рычало — звало его. Волны высоко поднимались над головой, окропляя тело, облаченное лишь в хлопковую тонкую рубашку, солеными брызгами. Пришлось даже щеку изнутри закусить, дабы улыбку сдержать. Что может быть прекрасней стихии в её истинном хаосном обличии? Ши Цинсюань пальцами коснулся черных вод, вздохнул полной грудью, чувствуя окутывающий все вокруг запах озона и жизни. Где-то вдалеке раздавались чьи-то крики — надрывные, вторящие эхом возгласам чаек. Слов было не разобрать, да и это сейчас не было важным. Куда более — тихий шепот с самого дна водной пучины. Один шаг вперед, в сторону, покружиться. Взмахнуть руками над головой, засмеяться от переполняющего сердца ощущения свободы. Казалось, именно в тот момент, как босые ступни Цинсюаня коснулись воды, он начал жить. Как будто только в этот момент доселе лежащее внутри мертвым грузом сердце всполошилось и срезонировало с морем, забилось, закричало в ответ. Парню хотелось кричать вместе с ним, но он только продолжал безудержно-безумно улыбаться и шагать все дальше, позволяя морю ласкать свое тело. Его не волновало совсем, что еще шаг-два и вода начнет доходить до шеи, заливаться в рот, глаза и уши, перекрывая доступ к кислороду и медленно убивая. Когда до смерти один вдох остался, что-то резко дернуло его назад, а левое предплечье отозвалось резкой болью и с губ невольный крик сорвался, нарушая единое с морем дыхание. Зашипев, Ши Цинсюань вскинул на помешавшего ледяной взгляд, но тот оттаял тут же, стоило ему понять, кто перед ним. — Брат. Тот выглядел напуганным, что было странно — Ши Уду, которого все знали, не боялся ничего. У того, кто стоял рядом, тряслись даже губы. Цинсюань чувствовал эту дрожь чужую всем телом. Или же это его самого от холода лихорадило? Ши Уду поджал губу, тело хрупкое брата заключил в объятия. И только в этот момент Цинсюань задумался: «А что я вообще здесь делаю?». Словно мысли его прочитав, брат слегка грубо схватил его за запястье и потащил к берегу: — Я же говорил тебе не подходить близко к воде! Неужели так сложно хоть раз послушаться?! Обрывками в голове мелькают события этого дня. Вот Цинсюань ждет брата в ресторанчике на краю города, как брат и приказал, а вот он уже шагает, скинув одежду и украшения, босиком по песку, ведомый тихим шепотом волн. Ши Цинсюань смотрит на брата непонимающе, но вырываться не спешит. Не столько потому, что это бесполезно, сколько из-за чужого страха, сквозящего в каждой нотке голоса, в каждом дерганном движении. Но выйти из воды так просто не удается — в какой-то момент Цинсюань понимает, что больше и шага сделать не может, ноги словно в зыбучих песках увязли. Ши Уду сначала злиться. Разворачивается, чтобы попросить брата перестать вести себя так по-детски, но после сталкивается с чужим растерянным взглядом и теряется сам. Уду ненадолго прикрывает глаза, пытаясь собраться с мыслями и унять дрожь, а после, сжав в кулаки ладони, почти кричит: — Не смей! Оставь моего брата в покое! Он здесь не причем! Ничего не происходит. Мужчина начинает чувствовать, как медленно по венам расползается отчаянье. Он ведь ничего, абсолютно ничего не может с этим поделать, он виноват во всем сам… Но разве пошел бы Уду на сделку с самим Морским Дьяволом, если бы знал, что это коснется его младшего брата? «Конечно, нет» — отвечает он мысленно сам себе. «Конечно, да» — смеется жадность в его душе. Цинсюань происходящее не понимает от слова совсем, но он чувствует — брат уже готов отпустить его руку. От этого, на удивление, не больно. Если спасется кто-то один, это уже будет счастьем, а раз море не отпускает именно его — значит, так тому и быть. Он тянется к чужой ладони, чтобы разжать чужие пальцы и шагнуть назад, в бурлящую бездну, но что-то /кто-то/ не дает ему этого сделать. Как будто чьи-то руки обвили его талию, скользнули ниже, на бедра, а чужие губы прошлись поцелуями по шее — ощущения приятные, но страшно до безумия, потому что Цинсюань уверен — сзади него никого нет. «Отпущу, если обещаешь вернуться» Либо это говорит ему море, либо Цинсюань сошел с ума. Он кивает, на всякий случай говорит «Я вернусь» вслух, а после ощущает, как волны мягко подталкивают его вперед, к песчаному берегу. Брат, кажется, в ещё большем ужасе, чем когда только явился. — О боже, он говорил с тобой… Позже, уже на корабле, Ши Уду расскажет ему всю правду: и о сделке в обмен на богатства и «попутный ветер», и о расплате, которую Дьявол решил потребовать «позже». И о том, что, судя по всему, в качестве расплаты он выбрал именно Цинсюаня. Тот только улыбнется, скажет, что всё в порядке, внутренне содрогаясь от мысли о возможной скорой смерти. Но уготованная судьба перестанет казаться ужасной, едва зайдет солнце. Терзаемый мыслями, Цинсюань выйдет на палубу и глянет вниз, скользнет взглядом по черным волнам, и с удивлением обнаружит плывущие по ним цветы. Кажется, азалии. Кажется, его любимые. Он потянется вниз, стремясь достать хоть один из цветков, и вода сама поднимется к нему, вложив в его руки целый букет. «Кажется, смерть откладывается», — мелькнет в голове, и по кораблю разнесется громкий смех, заставляющий вздрогнуть и дозорного, и его брата в капитанской каюте.