Космос сожжет своим холодом

Веритас не знает, что делать. Официально Сервал, конечно, не помещают в Меропид — просто куда-то под стражу. В этом проклятом городе никто не расскажет ему даже простое — что она сделала не так? Почему? Почему Веритас не знал об этих исследованиях? — Потому что нет никаких исследований, — сообщает неожиданно Елена, растекаясь утром по его столу. Она собрана и спокойна — в отличие от Веритаса. — Просто поверь мне. Веритас открывает рот, но Елена неожиданно осаживает его одним жестким взглядом — и размеренно повторяет: — Просто. Поверь. Мне. Один раз. Не то чтобы у Веритаса есть причина ей не верить. Но. Хотелось бы получить. Объяснения. По средам он обычно сидит с Рысью… нужно пойти к ним сегодня. Удивительно, что Сервал не арестовал сам Гепард. Он же тут главный… за справедливость. Неважно, откуда Елена знает, главное, что у нее есть информация. — Мы можем ее вытащить? Елена сцепляет пальцы в замок. Смотрит на них. Вздыхает. — Ты всегда всем хочешь помочь, да? Веритас не может помочь даже себе, но хоть что-то он может. Наверное. Почему здесь все так. Он даже не смог найти в толстенном томе законов Фонтейна с поправками и прецедентами, какие именно исследования запрещены. Он так устал от чувства беспомощности, кто бы знал. Ему хочется совершить что-то более великое, чем существование в затхлой норе, которую он не может перестать отмывать, потому что грязным здесь было все. Он с трудом идет на пары, и пары точно так же проходят мимо него. На месте пары Сервал — окно. Нужно заставить себя поесть. Нужно… Веритас громко, долго и упрямо стучится в нужную дверь, пока засов не щелкает. Открывает не Гепард, открывает сама Рысь и смотрит вверх большими глазами. — Привет, — негромко, невыразительно говорит она, но у нее, кажется, хороший день. — Сестренки здесь нет. — Я знаю, — Веритас сглатывает. — Я к тебе. И к Гепарду. — Братика тоже нет, — Рысь накручивает прядь волос на палец. — Со мной ее подруга. Но она не хочет пока с тобой знакомиться. — Со мной? — Веритас недоумевает. — Почему? Рысь улыбается. — Она немного странная. Но это ничего. Она сказала передать тебе, что о Сервал есть кому позаботиться. Заходи завтра… или послезавтра, я как раз решу то твое уравнение. Есть кому позаботиться? Что? Почему сегодня все вокруг все разводят секреты? И почему он в них не включен? И не будет же он выпытывать это у ребенка, да? — Уже? — Веритас поднимает брови. — Я решил его в четырнадцать. — Сестренка говорит, я умная, — важно говорит Рысь. И — тихо смеется. Вряд ли она понимает, где сейчас Сервал. * * * Одним ясным днем Веритас понимает, что уже второй раз моет окна. Они недостаточно чистые. Где-то есть разводы. Солнце проходит не целиком. Одним ясным днем Веритас понимает… себя. Что это он. Он стоит здесь, на стуле, и не потому, что хочет подвесить веревку к потолку, а просто потому, что ему не понравилось, как он вымыл окна. Он. Вымыл. Окна. Вау. Веритас спускается и оглядывает себя. Кривится. Швы на одежде грубые. А сама одежда не совсем по размеру. Почему он в этом ходит. Где его одежда. В голове снова начинает противно шуметь, и Веритас кривится, смотря в зеркало. Он так давно не мог подходить к зеркалам. А сейчас. Он медленно, медленно залезает в ванную не по своему размеру, так, что торчат коленки. Убирает распустившиеся кудряшки. У него есть руки. А в этих руках есть какая-то сила. Эти руки все еще быстро устают, но этим руками Веритас трет это тело, трет, будто собирается снять с себя кожу, он трижды моет голову, но все еще не чувствует ее достаточно чистой. Он находит свою, старую, чистую одежду, еще с которой приехал, и просто утыкается в нее лицом. Папа выбирал эту ткань. Иногда он знал, что понравится Веритасу до того, как это понимал он сам. И он напишет им. Обязательно! Сегодня же! Веритас не понимает, в какой момент в дверь начинают стучать. Он отбрасывает полотенце, которым сушил голову, в сторону, бросает: — Иду! — и резко распахивает дверь. Елена вздрагивает. Она сегодня пришла в красном — и ей правда безумно идет этот цвет. В своем платье она похожа на кристальную бабочку, настолько оно тонкое и резное. Губы у нее тоже красные, и Веритас сглатывает слюну, но не так уж и сильно его тошнит, и с его губ срывается короткое: — Привет? — Привет. Елена тоже не сводит с него взгляда. Она входит в дом, осматриваясь, будто никогда не была здесь прежде, и Веритас даже не отводит взгляд из-за этой мысли. Пылинки в воздухе танцуют в солнечных лучах. Елена тянется вперед, будто пытаясь поймать их пальцами. Но движется неосторожно, и солнечный луч попадает ей прямо на лицо, заставляя щуриться. Ее черные ресницы трепещут, а красная прядка выбивается из белоснежных, но почему-то все еще не вызывает никаких неприятных ассоциаций. Елена открывает глаза, и их взгляд обжигает, а Веритас неожиданно для себя захлебывается воздухом. На несколько долгих секунд он забывает, о чем думал. О чем тревожился. Потому что… — Ты красивая, — шепотом говорит он, и Елена моргает, а солнце исчезает, оставляя их в полутьме. — Спасибо? — неловко говорит она и чуть кашляет, отворачиваясь. — Только заметил? — Да, — чистосердечно признается Веритас, и Елена вдруг смеется, пихая его локтем. — Замечай чаще. Может, я тоже что-нибудь замечу. Она смотрит на пол и сбрасывает туфли — не по-фонтейновски, но в Нод-Крае, как и в Сумеру, не носят обувь дома. Елена сразу же становится ниже. Но хрупкости ей это не добавляет. Она делает несколько шагов по чистому полу, а потом резко оборачивается и смотрит на него. Между ними повисает молчание — странное, которого до этого между ними не было. — Веритас, ты живой, — почему-то шепотом говорит она, и Веритас сглатывает. — Я надеюсь. Я так. Надеюсь. * * * Какаваша думает, что Коколия выгнала бы Сервал и без подлога. У Сервал очень милый кабинет. Машины громоздятся друг на друге. Раскиданы бумажки. Никакого порядка, сплошной неупорядоченный хаос. Но все равно в каком-то смысле мило. Странно. Кабинет не перерыт сверху донизу — Сумеречный Двор пытался быть аккуратным. Но после осмотра этот кабинет больше никому не нужен. Кроме него. — Где же ты-ы, — зовет он, залезая под стол и выныривая с другой стороны. — Маленький… хорошенький… тут нет ящика с чем-нибудь сентиментальным? Ага! Рядом с криво сшитой игрушкой, значком, кучей открыток, сломанным фонариком и заначкой конфет Какаваша находит брелочек с острым длинным и будто бы разрезанным напополам ключом. Сувенир. Осколок прошлого. Как иногда неловко иметь с кем-то общее прошлое. — Спасибо, что открыла мне дорогу в свой же кабинет, госпожа ректор.