Космос сожжет своим холодом

Елена немного устала вставать так рано. Зеркало сообщало ей, что еще немного ночных посиделок, и косметика ей не поможет. А к Веритасу всегда нужно было приходить пораньше — кто знает, сколько времени нужно будет, чтобы его поднять. От этого она тоже устала. — Никто не сварит мне кофе? — спрашивает она, входя в общую комнату, склоняя голову перед Тенью. Она могла бы помочь, но Линетт отрицала кофе как напиток, и поэтому пожимает плечами. — Могу только чай. Елена вздыхает и широко зевает. Чай ей сейчас не поможет, даже сделанный с любовью. В комнате обнаруживаются еще двое, и оба — не самая приятная компания. Сугилит, первый получивший новое имя и принципиально не откликающийся на старое, поддевает: — Пятьсот моры — и сварю на всех. Елена закатывает глаза. Сугилит, как прирожденный жаворонок, отвратительно бодр и собран, а она-то себя собрать не может. Нужно умыться еще раз, накраситься, убедиться, что в одежде и аксессуарах нет красного… — Я могу, — неожиданно отзывается Какаваша, лежащий на диване вниз головой, закинув ноги на стену и что-то читая. У него мягкий спокойный голос, так и завораживает, и Елена кусает щеку, думая, чего захочет он. — И я должна буду… — начинает она, намекая продолжить. — Расскажешь про своего утенка. — Нет, — отрезает Елена под тихий смех Линетт, которая, всегда элегантная и изящная, явно находит удовольствие в том, чтобы наблюдать за своими детьми. — Нет, я сама себе сделаю кофе, отстань. — Она просто боится, что ты справишься лучше нее, — поддевает Сугилит, и Елена уже открывает рот, но Какаваша машет рукой в воздухе: — Тебя никто не просил открывать рот. Может, мне просто интересно, с кем моя дорогая сестренка проводит столько времени, и… — Всего четыре человека проснулись, а в доме уже шум, — звучит бархатистый голос, подкрепленным запахом кофе, и Елена оборачивается с широкой улыбкой склоняя голову: — Отец! — и звучат так три голоса, Линетт тоже встает. Только Какаваша, все же сбросив ноги со стены, с уважением, но все же лениво тянет: — Лорд Арлекино, — и Елена кусает щеку изнутри: почему он до сих выпендривается? В мальчишках это с возрастом не проходит, что ли. — И мне кажется, проснулось все же пять человек. — Ты еще не ложился, — с абсолютной убежденностью говорит Лини и подает Елене кружку, от которой пахнет жизнью. — Подумал, что тебе он понадобится. — Благодарю, — она снова склоняет голову, и кажется, что все на свете можно преодолеть, когда он так смотрит. Когда они так смотрят — потому что Тень сливается с Отцом в легких объятиях. Обычное, спокойное утро. Какаваша закидывает ноги на стену обратно и продолжает читать. Сугилит, очевидно для всех, кроме него, расстроенный тем, что объятий ему не достанется, куда-то девается. Елена не лезет в его дела. Они не лезут в дела друг друга, их учат работать по одному. — У тебя все хорошо? — спрашивает Лини с намеком, но не слишком серьезно — ей доверяют. Елена быстро-быстро кивает. — Да. По обоим делам — да. Кофе согревает и кажется еще одной точкой к получению нового имени. Сегодня Елена выбирает приятный желто-горчичный цвет. Топазы бывают и такими, и розовыми, просто красный ей слишком шел, но не обязательно зацикливаться на нем. Нет смысла надевать что-то красивое, если есть шанс, что потом придется бросать вещь в стирку. Поэтому нет смысла и в украшениях… Может, это и не так важно. Она заходит за свежим хлебом и покупает молока: если Веритас будет в хорошем настроении, может, он сделает чай в их, сумерском стиле. А если в плохом, его можно будет просто напоить и уложить головой к себе на колени, иногда после такого дневного сна потом у него почти получалось справляться с делами… может, он даже вымыл эту самую голову. Так, стоп. Елена встряхивается. Если она будет думать так, ей будет сложнее справляться с тем, что она сейчас делает. Она может потерпеть. Нет ничего такого страшного в грязной голове. И у Веритаса, может, не убрано, но грязь она видела и похуже. Нет, все в порядке, все… Она не замечает, как доходит до дома — но сразу замечает приоткрытую дверь. Это нехорошо: Веритас забыл закрыть на ночь? А если вдруг что? Все же знают, какой он слабый, что он… Елена открывает дверь, но первое, что она слышит, это детский смех. Веритас сидит на полу вместе с ребенком, и они собирают башню из кубиков, которая держится непонятно на чем. Разве кубики не для более младших детей? Почему конструкция стоит? И… — Привет, — Веритас радостно ей улыбается, и Елена гулко сглатывает. — Это Рысь, сестра Сервал. А это Елена, моя… подруга, — он делает паузу, и становится даже обидно: она что, делает недостаточно для статуса подруги? — Ей будет очень приятно, если ты скажешь ей “привет”. — Привет, — Рысь машет рукой, но смотрит будто куда-то сквозь нее. Становится еще более некомфортно из-за нарушения привычных планов. Елена мнется. — Я тогда… пойду? И видно, как Веритас расстраивается. Это заставляет что-то внутри потеплеть. Что-то, что в общем не должно теплеть. — Или, если комфортно, я могу… — Оставайся, — быстро произносит Веритас. — Рысь — необычный ребенок, но мы в чем-то с ней похожи. Поэтому я и согласился… посидеть. Не смог отказать новой любимой преподавательнице, так и скажи. Елена кивает и опускается на пол — чистый… очень чистый пол. Рысь немного перемещается к Веритасу, а потом крепко его обнимает, почти заваливая на пол. И тот смеется. Чисто. Ярко. Искренне. Вся проблема Елены заключалась в том, что Веритас ей очень нравился. Она редко так проникалась к людям. При всей своей болезни Веритас все еще красиво мыслил, видел мир иначе, и она к этому тянулась — сама, по своему желанию, а не потому, что Веритас был ее заданием. Наверное, поэтому вместо нужного ей небольшого сближения она приходила к нему каждый второй день и насильно поднимала на ноги. Линетт не одобрила это. Сказала, что это жестоко — потому что Елена уйдет, потому что Елена никогда не будет по-настоящему ему открыта, а если будет — все, что она делала, было зря. Елена была согласна. Даже пробовала приходить реже. Веритас не умирал, он бы выжил без нее, просто… — У меня булочки есть, — неловко говорит она. Голова у Веритаса, кстати, грязная. Но она привыкла. Лини сказал обратное — иногда на работе они разбивают сердца. К этому невозможно привыкнуть, и больно будет каждый раз. Лучше обжечься сначала. Они играют со странным ребенком, который то умный не по годам и решает простенькое уравнение для первого курса, то куксится, забиваясь в угол. Веритас часто куксится так же. — Это заболевание? — осторожно спрашивает Елена. Веритас пожимает плечами. Она так и не смогла запихнуть в него булочку… почему это вообще ее проблема? — У меня это было всегда. — Я думала, ты просто капризный, — признается Елена неловко. Веритас хмыкает и зачесывает назад волосы. И тут же недовольно смотрит на руку. — Я капризный. И в последние годы своей жизни довольно избалованный. Меня тяжело терпеть даже в хорошие дни. — Я могу просто уйти, — говорит Елена, потому что когда у нее были плохие дни, она так и делала — безжалостно уходила. — Если я здесь, значит, у этого есть причина. — Братья перестали тебя доставать? — Они? А, — Елена машет рукой. — Это не так важно. Вредины. Старшие, а все еще… — Они тоже приемные? — Да, — Елена не успевает прикусить язык. — Мы такая одна большая дисфункциональная семья. Любовь к отцу объединяет нас всех. Ты написал домой? Это нечестный прием, потому что Веритас кривится. — Нет. Может, сейчас этим и займусь. И схожу в душ. Побудешь с Рыськой? — Конечно, — соглашается Елена, не понимая, как она вообще оказалась в этой ситуации. Но, может, поговорив со странным ребенком, она сможет узнать Веритаса получше.