Космос сожжет своим холодом

Веритас идет к доктору. Это сложно, и у него слишком много сомнений по этому поводу. Он даже бреется для этого, царапнув себе щеку. Болеть — это когда что-то болит, и ему не очень понятно, на что жаловаться. Доктор изначально смотрит на него скептически. Он выглядит вредным, противным, но Веритас слишком уязвим и обнажен, чтобы язвить. — Итак, — и голос у доктора едкий. — Что у нас тут, насморк? — С насморком я бы не пришел, — не выдерживает Веритас и закусывает губу, останавливая себя. — У меня будто… жизнь сломалась. Тяжело вставать, тяжело делать… то, что я делаю обычно. Я… не хочу ничего. — В твоем возрасте все хотят примерно одного, — доктор цокает языком. — Давай-ка ручку. Веритас протягивает — ту, на которой нет браслета. Доктор считает его пульс. Меряет температуру. Чем-то сканирует. С каждой секундой напряжение в комнате становится больше, пока доктор радостно не спрашивает: — Ты же студент? — Ну… да, — Веритас горбится, будто прячет голову в плечи — а доктор смачно хлопает его по плечу. Веритас дергается — как и от любого неожиданного прикосновения. — Косить от учебы — так себе план, — нравоучительно говорить доктор. — Физически ты полностью здоров. Не ищи себе оправданий и не жалей себя лишний раз, все у тебя в порядке. — Но, — Веритас сглатывает и снова кусает губу, чувствуя, как приближается истерика — одна из тех, которые он в детстве не мог контролировать, которые попортили жизнь всем его родителям — родным и приемным, приемным, приемным. Он взрослый. Он может себя контролировать. Он даже съел тот красный суп, который принесла Елена — потому что она сделала его сама и смотрела с улыбкой. Веритас не смог сказать ей нет, поедая то, что казалось ему гнилым и кровавым, но его все равно потом стошнило — тело отторгало такие объекты. — Я… я жить не хочу. Вы понимаете? — Девчонку себе найди, — доктор машет рукой. — И не придуривайся. Вон, за тобой очередь. Обратно Веритас идет, обнимая себя руками. Елена ошиблась. С ним все правда было хорошо, это он ничего не может, бесполезный, ненужный, мерзкий и ни на что не способный. Он сам во всем виноват. Это он сломался. Ему просто нужно приложить больше усилий. Ноги сами заводят его в почтовое отделение. Это хорошо… хорошо. Он давно ничего не писал. Хотя обещал. Обещал писать каждую неделю. Слюна становится кислой. “Не очень простые времена. Простите меня, пожалуйста. Я постараюсь писать чаще. Все еще не могу перестроиться на новый образ мышления. Кавех, как ты умудряешься их совмещать? Я не помню, чтобы у тебя были проблемы. Я встретил девочку. Ее зовут Елена, и она немного похожа на Коллеи и Дэхью. Она как-то незаслуженно ко мне добра. Я не уверен, что смогу приехать. Я так скучаю. Очень вас люблю”. Письмо полно лжи. Веритас не чувствует любви. Он вообще ничего не чувствует. Возможно, мысленно его родители уже поженят их с Еленой. Хотя не водилось за ними такое. Он не знает. Ему безразлично. Он пренебрегает едой, хотя желудок у него сводит. Ему нужно сделать крюк до дома, и это отвратительно — а еще боком зрением он видит красный всполох и с трудом подавляет желание отвернуться. Нельзя. Он капризничает. Все с ним хорошо. Красный всполох — это Елена. Ей очень идет этот простой, но богатый на оттенки красного костюм. Она явно смеется — она редко смеется. Она разговаривает с совершенно не запоминающейся женщиной — не будь у этой женщины очаровательных кошачьих ушек. Сегодня Веритас отворачивается. Сегодня он собирает по углам грязную одежду, выкидывает мусор и опускается у стены, прижимаясь к ней спиной. Хочется плакать. Но на это у него нет сил. Он и засыпает так — в конце концов, отсюда проще открыть дверь Елене, которая неизменно приходит с завтраком. Кажется, первая пара уже началась. — Ты сегодня быстро встал, — Елена широко улыбается вместо приветствия. Сейчас она опять в розовом. Ей не очень идет. — Это значит, что все становится лучше? — Значит, — врет Веритас. Он хочет исчезнуть. Испариться. Больше не проснуться, чтобы не нужно было никому будить. — Зайдешь? Я сделаю чай. Елена очевидно колеблется — у Веритаса грязно. У Веритаса неприятно. И так же очевидно Елена делает усилие над собой, шагнув вперед. — Пропустим лекции? — Не страшно, — Веритас разворачивается и идет на кухню: она — самая чистая в доме, потому что он ей попросту не пользуется больше. — Меня все равно уже ничего не спасет. — Не говори так, — укоряет его Елена. — Ты же талантливый. Веритас молча наливает воду в чайник. Абсолютно чистые кружки он моет при Елене, чтобы ее брезгливость уменьшилась хоть немного. Он протирает стол. Он правда старается. — Ты никогда не рассказываешь мне о себе. — Правда? — кажется, Елена удивляется достаточно искренняя. — Я сирота из Норд-Края. Меня усыновили уже здесь. У меня хороший отец. Я люблю архитектуру и высшую математику. И животных. В общем, все. Заварочный чайник Веритас тоже моет. Насыпает чая на глаз. Задумчиво интересуется: — Ты пьешь с молоком или без? — Что? — Елена откровенно теряется. — Чай. С молоком или без? — Чай вообще пьют с молоком? — она сильно удивляется. — Звучит очень странно. — У меня дома пьют, — Веритас смотрит на морозный шкаф. — Не переживай, у меня все равно нет молока. Елена смешливо фыркает. Эта тишина кажется даже уютной. Веритас разливает чай. Садится напротив. Изучает ее красную прядь взглядом. — Я тоже сирота. В каком-то смысле. — Да? — Елена удивляется — и тут же ойкает, смеясь. — Ну, я догадывалась, что никто из твоих отцов не мог быть матерью… Веритас тоже улыбается. Через силу. Ему не смешно. — От меня отказались три семьи — родная и две приемных. Меня тяжело выносить. Я капризный. — Я заметила, — Елена закатывает глаза, и это тот момент, что нужен. — Не приходи сюда больше. Елена очевидно дергается и смотрит на него растерянно — даже обиженно. Приходится пояснять. Тратить лишние силы. — Я капризный. Врач сказал, что я целиком и полностью здоров. Я сам виноват в той ситуации, в которой нахожусь. Ты, — Веритас сглатывает. — Очень добра ко мне. А я снова тебя обижу, и… — Ты меня не обижаешь, — резко прерывает его Елена. К чаю она не притрагивается. — И знаешь, даже если бы ты был мне целиком и полностью отвратителен, я уже не могла бы отказаться. Таких, как ты, нельзя бросать одних, что бы там ни сказал доктор. Веритас роняет голову в стол. Он не понимает, что ведет Елену, будто упускает маленький кусочек паззла. Они молчат, и теперь это невыносимо, и с губ все же срывается: — Я вообще могу для тебя что-нибудь сделать? Елена мерно водит ложечкой по блюдцу. Это противный, скрипучий звук. — Я и некоторые другие заинтересовались твоими рассказами — про архитектуру и механику Сумеру. Устрой нам курс лекций. Так мы будем квиты, и мои вложения в тебя окупятся. Что ж. Что ж. Это приемлемо. Этой ночью Веритас впервые думает, что хотел бы себя убить.