Космос сожжет своим холодом

Для того, чтобы выполнить обещание, данное Елене, приходится многое сделать. Веритас назначает дату, а потом ее переносит. Ему нужно оборудование. Ему нужно структурировать информацию. Ему нужно… Ему нужно выглядеть прилично. Постараться. Хоть как-нибудь. Он не может начать вечером повторять информацию. Веритас ходит кругами по квартире, спотыкается, едва не растягивается, пинает стул — и выдыхает. Мандраж заставляет пальцы вибрировать. Веритас начинает мыть полы. Добавляет в воду немного масел — как делал отец. Запах сам по себе успокаивает. Почему-то вымыть полы легче, чем вымыть голову. Мерными движения руками, без швабры. Веритас, на самом деле, собирает на себя всю грязь, пока делает это. Рубашку и брюки он просто выбрасывает. Чтобы лечь в ванну, ему придется вычистить всю комнату, а это слишком много. Душ. Бритва. Отогнать отвратительные мысли. У него нет сил поменять постельное белье, но есть силы сменить наволочку и упасть в нее лицом. Подышать. Расслабиться. Почти заснуть. Чтобы подскочить и проскользить по чистому, чистому полу, заводя будильник. Когда Елена стучится в дверь, Веритас встречает ее уже одетым. Они почти сталкиваются в двери, когда Веритас тянет ее на себя — и Елена хлопает удивительно черными ресницами. А потом улыбается. Остается только закинуть сумку на плечо. Утренний Фонтейн все же прекрасен — пусть солнце и слепит глаза. Веритас давно не выходил настолько рано. Елена держит его под руку, и ей все же дико не идет розовый. Горло сводит. Веритас слишком привык, что люди в Сумеру добры к нему, чтобы так остро осознавать сейчас, что не обязаны. — Ты можешь носить красный, — негромко говорит он. — Я переживу. Елена лукаво смотрит на него — и легонько толкается боком. — Я же купила всю одежду ради тебя, да, — говорит она вредным тоном. — Я забыла. Надо все выбросить. А потом она начинает смеяться. Ярко и громко, широко открывая рот. Люди не выглядят красивыми, когда так смеются, но Веритас любуется. Елена будто воплощает ту жизнь, которую он не может иметь. Простую. Радостную. Веритас пытается улыбнуться ей как можно искренне. Он все еще мало что чувствует. Но может изобразить. Но когда они подходят к выбранной солнечной площадке, Веритас едва не спотыкается. “Некоторые другие” не включали человек двадцать — разного возраста, по большой части незнакомых. Он считал себя глупцом вчера, потому что амбициозно собрал материалы на десятерых, но… — Напомню, — он подбавляет звука в голос, — что я не являюсь сколь-либо сертифицированным преподавателем. Вы не получите здесь настоящих знаний. — А зачем тогда она нас здесь собрала? — возникает мерзкий даже на вид тощий пацан возраста Веритаса. И зубы у него кривые. — Бесполезная трата… — Скотт, — мягко говорит Елена. Делает шаг вперед. Веритасу прекрасно видно, как Скотт бледнеет на глазах. — Послушаешь и уйдешь, договорились? Тому не находится, что сказать — а Веритас выдыхает, вспоминая, что организовывать этот балаган ему. В Академии он подтягивал достаточное количество студентов, чтобы понимать, как говорить, но в одной из дам он узнает преподавательницу, ни на одной лекции которой он не был, и горло снова спирает. Отвратительно. Он даже имени ее не помнит — какое-то кошачье. К счастью, раздавать материалы можно молча. Все сидят на уличных стульях, довольно вальяжно раскинувшись, и приходится насильно их сдвигать — в пары, иначе не хватит. Разбирает злость — а как долго он не злился? Веритасу кажется, что это огромная насмешка и зря пришедшие люди, но он обещал Елене, а значит, позор ему нужно будет принять до конца. По крайней мере, если расфокусировать взгляд, лиц, перед которыми ты выступаешь, не видно. — Архитектура и инженерия в Сумеру неразрывно связаны, — начинает он. — В первую очередь, это связано с климатом: как, используя определенные материалы и конструкции, сделать так, чтобы днем в доме не было жарко, ночью — холодно, а в сезон дождей — сыро. Если мы перекладываем это на систему счисления Сумеру… Начать оказывается самым сложным. В целом, Веритас не дает ничего нового — он цитирует Кавеха. Он говорит голосом Кавеха, и это оказывается так… легко? Он отвечает на вопросы, даже от той преподавательницы, он слегка расхаживает, чувствуя жажду жизни, и тем сильнее приходится удар: — Проведение учебных мероприятий лицом, не имеющих лицензии на подобную деятельность, запрещено. Это говорит человек в форме Особого Патруля, с гордо вздернутой головой. Он не слишком старше Веритаса. Но, кажется, уже упивается своей властью. Зубы сводит. — Это не финансированное мероприятие, — отвечает Веритас сдержанно. — Делиться знаниями не запрещено. — Тем не менее, это походит на организованную лекцию, — страж проходит ближе, смотря на записи в его руках. — Расходимся. Все учебные мероприятия должны быть строго… Кто-то даже начинает вставать, пока не слышится аккуратное покашливание. — Гепард, — мягко говорит преподавательница и встает — оу, она с Веритаса ростом. Затихают сразу все — и студенты, и продавец рядом, и сам Веритас, и страж. Гепард. — Любые учебные мероприятия разрешены при условии вовлечения в них сертифицированного специалиста. Веритас мой ученик, а ты же не будешь сомневаться в моей квалификации? Гепард краснеет. И вытягивается еще сильнее. Куда сильнее-то. — Ты сидишь в числе слушателей. — Полагаешь, я не знаю эту тему? — преподавательница грациозно проходит сквозь ряды, властным движением забирая у Веритаса конспект. — Могу продолжить сама, но как же я буду учить своих детей самостоятельности? Она залихватски приобнимает Веритаса за плечи и смеется, пока ноги почти отнимается. Веритас не очень понимает, что происходит. Веритас понимает только то, что страж, недовольно кивнув, уходит, а преподавательница отпускает его. — Кто не знает, меня зовут Сервал Ландау, — она машет всем рукой. — И давайте мы с Веритасом немного усложним вам работу. * * * Кажется, в страхе перед госпожой Сервал аудитория немного оживает. Веритас говорит с ней по очереди, боясь сделать лишний вдох. Стоять ужасно тяжело. Солнце печет. Но Сервал отвечает лишь на каждый второй вопрос аудитории, оставляя Веритасу место. Люди довольны. Мерзейший Скотт спрашивает «и когда мы собираемся на этот балаган в следующий раз?». Елена крепко обнимает Веритаса — но явно смущенно отступает под взглядом Сервал. Они остаются практически один на один, и Веритас отводит взгляд. Сервал хлопает его по плечу — а это неприятно. — А ты способный, — говорит она с одобрением и легкостью в голосе. — Поэтому не появляешься? Надеешься, что все сдашь? Веритас молчит. В висках начинает зудеть. Он чувствует приближение — этой своей детской истерики. Когда не особо понятно, почему пальцы сами по себе сжимаются, а из горла рвется крик. Он взрослый, в-з-р-о-с-л-ы-й, он способен… — Итак, у тебя проблемы. Сервал убирает руку с его плеча, делая шаг назад. Она хмурится — и только так, с такого расстояния Веритас понимает, что она далеко не юна. Веточки морщин в ее глазах делают ее улыбку ярче. Сервал выглядит не совсем как человек, который как можно дольше оттягивал возраст — Веритас знал одного такого, он его воспитывал. — Мне не дается местная система счисления, — повторяет Веритас монотонно. Дышит. Главное — правильно дышать и не смотреть в глаза. — Я не такой способный, как может показаться. Сервал присвистывает. Она перекатывается с пятки на носок, будто что-то подсчитывая пальцами в воздухе, а потом заключает: — Я могу помочь. Если, — она делает паузу, — ты подойдешь ко мне в конце второй пары, отсидев обе. Как тебе задачка? Веритас недостаточно себе доверяет, чтобы что-либо обещать. Где-то сбоку на него точно смотрит Елена, смотрит обеспокоенно, и, конечно, можно попросить ее поднять его вовремя. Только сколько времени он сможет пользоваться ее добротой? У этого должна быть граница, должны быть пределы, они все еще никто друг другу. Веритас даже другом ее считать не может, он для этого ничего не сделал. — Я попробую, — ровно говорит он и резко отворачивается, уходя. Ему нужно собрать все материалы, которые не забрали люди с собой, ему нужно побыть одному, и он не огрызается на Елену только из ощущения заполоняющего стыда. На следующий день он не выходит из дома и ест только кусок подсохшего багета. Иногда он пишет родителям письма-черновики — то, что так отчаянно хочется написать. “Вчера я решил, что умереть — не так уж и плохо”, “я так по вам скучаю”, “я хочу домой”, “я уже умираю”, “почему вы звали меня гением”, “почему я просто не мог остаться в Пустыне”, “Сетос был бы жив”, “я себя ненавижу”, “я очень плохой сын”, “я хочу не проснуться”. К сожалению он просыпается, по будильнику, заведенному на два часа раньше нужного. Проблема лишь в том, что Веритас разучился засыпать, и во сне он провел лишь пару часов времени. Одеться — хоть как-то, умыться — хоть как-то, а потом уже выйти. Он съедает пару круассанов, мелочно радуясь, что может себе позволить не искать работу и не смотреть на цены. Елена искренне удивляется, увидев его, но у нее другие пары, она же не инженер. Профессор Сервал много смеется в своей аудитории, и это так усыпляет, что в коротком промежутке между парами Веритас все-таки спит — его будят аккуратные коготки на плече. Он ничего не понимает и ничего не запоминает. Ожидаемо. Зато после он позволяет себе пройти за кафедру. Руки дрожат, и сама мысль о таком подъеме была провальной — он все еще едва стоит. Сервал испытывает его взглядом, а затем тянется за стол, за стеклянной бутылкой. — Глотни-ка. Жидкость похожа на воду, и Веритас делает большой глоток, прежде чем понимает, как же сильно жжет и кислит его нёбо, язык и горло. Он закашливается, он не может вдохнуть и явно весь краснеет — а Сервал, хмыкнув, забирает бутылку и делает крепкий глоток сама. — И это не то, о чем ты подумал, — мурчит она по-кошачьи. — Настойка жгучего перца, имбиря и лимона. Отлично пробуждает в любой час. Она подталкивает Веритаса к стулу, хотя тот все равно ничего не видит: глаза продолжают слезиться. Однако сознание и правда проясняется — ненадолго. — Ты никогда не учил другой язык? — Сервал нависает над его плечом. Она такая тактильная. Такая неудобная. Как же она раздражает. — Я знаю двадцать языков пустынных народов, — бросается он, и Сервал смотрит на него с явным недоверием. Но взгляда Веритас не отводит, и она закатывает глаза: — Вы все в Сумеру столько учите? — она кладет перед ним белый лист. — Я считаю это бесполезной тратой времени, однако лет двадцать назад за маленькую взятку один первокурсник с Хараватата кое-чему меня научил… Сервал неловко и несколько неумело выводит инопись — вполне верную. Веритас сходу ее читает: — “Кошачья королева”. Так называли лет триста назад юрких пустынных кошек — они не стеснялись охотится на людей. Очевидно, это была отсылка к вашему имени. — Надо же, еще помню, — Сервал широко улыбается. — Но вязь — она и в Сумеру, и в Пустыне вязь. Если ты правда учил столько… — А мы все еще про систему счисления? — возникает Веритас. Сервал панибратски машет ему рукой: — Отстань, — и продолжает. — Насколько мне известно, языки времен Дешрета во многом не произносятся и пишутся рисунками… — Пиктограммами. — Я же сказала, отстань. А чем, например, — она набрасывает символ из традиционной письменности Иназумы, — отличается он? — Я не с Хараватата, — уже сквозь зубы говорит Веритас и выдыхает. Медленно. Очень медленно. — Иероглифы имеют в себе составные конструкции, могут быть слогом, а могут быть письмом, и при изучении традиционной письменности Иназумы не хватит одной азбуки, нужно понимать значения первой тысячи иероглифов, и дальше дело пойдет бодрее. Но говорят-то все на тейватском, жить я там не собирался, вот и не учил. — А теперь, — она пишет обычную цифру и сверху — ее проклятое значение в другой системе счисления, — давай представим, что ты учишь язык. Веритас тупо моргает. А Сервал ему подмигивает: — Система счисления Фонтейна так важна, потому что под нее еще господином Гильотеном подбиты характеристики всех наших механизмов. Ему требовался новый язык, и он создал его, а мы учим. И нет никакой разницы, даже если и там, и там, числовые значения. Я могу научить тебя так. Веритас косо на нее смотрит — а затем осторожно уточняет: — Зачем вам вообще мне помогать? Сервал пожимает плечами. — Мне не нужна причина. Меня тепло приняли в Сумеру на стажировке. Я неплохо знакома с госпожой Фаранак. Мне понравилась твоя лекция. Но в основном мне просто предоставилась возможность, вот и все. Веритас сумбурно кивает. Этот день он ощущает как пережитый.