Космос сожжет своим холодом

Елена врывается в его жизнь неожиданным участием. Она правда переодевается в блеклые оттенки и снова просит — с улыбкой, уверенностью в том, что он скажет. У Веритаса самого такой уверенности не было. Но он начинает — может быть, запинаясь, но впервые за долгое время информация в голове собирается в четкую схему. Елена достает блокнот, и это немного смешит, а потом Веритас понимает, что вокруг собираются однокурсники. Он забирает у Елены блокнот, чертит, и на несчастные двадцать минут он, как когда-то давно, становится центром чужого внимания. Он так скучал. Веритасу становится мучительно стыдно — за то, кто он, что он такое сейчас. Он замолкает, и неожиданно один из группы бросает: — Что ж ты на занятиях так уверенно не шпаришь? Все просто. Это было выучено до того, как его разум сломался. На эти темы Веритас готов читать лекции постоянно. После этого дня дни снова плохие — Веритас тратит последние силы, чтобы не забить на гигиену. Письмо от родителей лежит уже месяц, и он даже начал писать ответ… но он не справляется. Он напишет завтра. Завтра он забывает. Он не может встать с кровати, не может даже встать в туалет — и терпит. В голове — старые мелодии из кристаллов, что слушал Аль-Хайтам. В голове — формулы и схемы, которые он не понимает. В голове противная липкость тела, но бывало и хуже, в голове голод — но его терпеть еще проще. Он добирается до туалета и пытается читать учебные материалы, но снова ничего не понимает. Он так и не научился думать в новой системе счисления, ему приходится переводить каждое значение, и он так устает. Сколько пар он может пропустить, чтобы его отчислили? …нет. Нет-нет-нет, нельзя, нельзя, чтобы родители знали, нельзя, чтобы все узнали, он не может вернуться с проигрышем — потерять все. Надо как-то сцепить зубы — паника заставляет его поставить будильник на утро, но просыпается он под звон будильника и собственные всхлипы — встать не выходит. Не помогает даже намеренно упасть с кровати, теперь только голова болит, а конечности отказываются слушаться. Звук будильника теперь сочетается с громким стуком в дверь. Веритас так надеется, что человек за дверью уйдет, но он все еще не животное, и с трудом получается встать. Щетина уже неприятно колется. За дверью обнаруживается обжигающий солнечный свет — и Елена со свертком. — Я начала волноваться, — негромко говорит она вместо приветствия. И улыбается. Ее лицо смазывается в пятно, и Веритас кивает: — Я жив. Это все. — Даже не позволишь войти? — удивляется она, и не хочется быть грубой с той, кто приветлива к нему просто так, первый в Фонтейне такой человек. Но за спиной хаос и мусор — а у Веритаса есть самоуважение. — Сейчас лучше не надо, — скомканно говорит он. Елена при нем теперь носит розовое, хотя в отстранении она предпочитает красное, под стать пряди волос. Это напоминает одну девочку — девочку, которая всегда прятала при его виде красный шарф, девочку, которую поглотила Пустыня. От этого тошнит. — Тогда хотя бы поешь, — Елена всовывает ему в руки сверток. —- Хочешь, я подожду тебя и вместе пойдем на пары? Так иногда проще. Веритас тупо смотрит ей в лицо и кивает. Поесть у него получается с трудом, он едва ли осиливает половину. Он находит чистую, пусть и мятую одежду. Не бреется, не чистит зубы — нет сил. Они опаздывают на половину пары, но этого достаточно, чтобы им поставили отметку о присутствии. На предупреждении о тесте снова тошнит. После он не идет домой. Веритас залезает на солнце, насколько вообще может, подставляя лицо обжигающему солнцу, дышит. Качает ногами, сидя на перилах. В его квартире будто заключена смерть. Там мусор — даром что еще ничего не гниет. Там много одежды — дешевой одежды, одежду, которую не жалко, и которая валяется на полу. Веритас ходит по ней ногами, чтобы поменьше наступать на пол. Пол надо вымыть. Хотя бы пол. Почему все так сложно. — Спорим, я закину монетку наверх, чтобы она встала там ребром? Веритас тупо переводит взгляд на светловолосого мальчика непонятного возраста — от десяти до двадцати. Мальчик широко улыбается. Мальчик выглядит так, будто у него все в жизни хорошо. Потом Веритас переводит взгляд на арку особняка, у которого сидит. Поднимает брови. — Тебе знаком концепт теории вероятностей? — Не-а, — голос у мальчика… парня все же больше сломанный, просто ни ростом, ни телосложением он не вышел. — Спорим? Пятьсот моры. Веритас присвистывает. И снова смотрит на арку. — Да в жизни не получится. Парень просто протягивает ему руку, точно так же хитро улыбаясь. При самой простой одежде на шее у него завязан сдержанный черный бант. Изумительно. — И откуда я вообще знаю, что у тебя есть мора? — вырывается изо рта, и парень, закатывая глаза, указывает назад, в сторону особняка. — Попрошу у папочки. Веритас молча протягивает руку, пожимая. Крепко держащийся на руке браслет, вдруг скатывается вниз. Это моментально вызывает панику — Веритас слишком хорошо помнит, как этот же браслет скатился перед ним с чужой руки, как, смеясь, передали ему с этим браслетом удачу — как потухли глаза человека, что передал. Но нет — браслет плотно оседает уже на запястье. Выдох. — Ну попробуй, — скупо говорит он, и безымянный парень игриво крутит монетку моры на пальце, прежде чем вскинуть ее вверх. Она летит, едва ли не пролетая саму арку, опускается на край… крутится на ребре… и там и остается. Парень начинает смеяться, а Веритас зло сжимает руки в кулаки. — Там что-то было! — возмущается он. — Механизм, притяжение… это же невозможно. Или, — он резко оборачивается. — Глаз Бога, да? Мальчик невозмутимо приоткрывает куртку, откуда вспыхивает алым. — Пиро. Можешь выбрать другой объект, я закину так же. Веритас шумно выдыхает — и лезет за кошельком. Дурацкий уличный фокусник стребовал с него цену такого хорошего обеда — но никто не заставлял его пожимать руку. Он отсыпает мору, а лицо у парня становится еще более омерзительно довольным. — Я заплатил, — Веритас запускает пальцы в волосы и кривится: сегодня бы вымыться… хоть как-нибудь. — Раскрой секрет. Парень пожимает плечами — и снова подбрасывает монетку. Веритас, будто зачарованный. протягивает руку — и монетка довольно больно бьет ему между косточек пальцев, оставаясь, как и положено, на грани. — Иногда все, что нужно — это немного удачи, — парень машет рукой и разворачивается. — Классный браслет, кстати. Веритас уходит быстро и не оглядываясь. Он теребит браслет, и тот сам по себе возвращается на привычное место. Это странно, это почти пугает, и он смотрит на темные бусины, среди которых выделяется лишь одна, яркая, ядовитая и цветов заката. Но он все равно ничего не понимает. * * * Елена приходит не каждый день. Она удивительно ненавязчива в своей заботе. В совсем плохие дни она садится рядом с его кроватью на грязный пол и заставляет говорить, вспоминать то, что Веритас хотя бы хорошо знает. Иногда она что-то записывает, но в основном — слушает. Веритас ничего о ней не знает, но у него и нет сил интересоваться. Он благодарен за то, что она есть, он ненавидит ее, когда она тащит его на пары, и он растворяется в ощущении неизбежности ее присутствия. Не сегодня. Сегодня она почти насильно пытается запихнуть его в ванную, и Веритас не выдерживает. Он не просто ругается, как это делает по утрам, больно, пытаясь задеть. Он не бьет — Кавех жестко отучил его даже от мысли о том, чтобы бить человека, который не заслужил это. Но он швыряется в нее несчастным будильником, который слишком тяжелый, который не пролетает мимо, который попадает по ноге. Елена вскрикивает. Веритас все еще злится, но останавливается, замолкает, когда осознает, что сделал. Елена поднимает на него растерянный, раненый взгляд, и с губ почти срываются слова извинения. А затем Елена легким движением со всей силы вбивает его в стену за горло. — А теперь слушай меня, Веритас Рацио, — негромко говорит она, держа так, что даже сглотнуть трудно. — Ты нравишься мне достаточно, чтобы я терпела все твои капризы. Ты болен. Я понимаю, — она делает паузу, а Веритас только и может смотреть в ее глаза — то ли сиреневые, то ли голубые, сложного оттенка, почему он не смотрел раньше? — Но если ты еще раз подумаешь сделать мне больно, я сделаю больно тебе и оставлю здесь, гнить на этом полу, потому что никто, кроме меня, не придет. Елена отпускает его, и Веритас кашляет, хватаясь за горло. Сейчас ее грозная, взвинченная воинственность напоминает ему Дэхью — Дэхью, которая сбивала его с ног тренировочным мечом и тоже заставляла вставать. Каждый раз, через боль. Только Дэхья была выше и крупнее него, а Елена была маленькой — с тем же огнем внутри. — Я приношу свои извинения, — говорит Веритас, и Елена становится чуть менее грозной, хотя в ее глазах все еще пламя. — И я не болен. — Ты ошибаешься, — Елена качает головой. — Здоровым людям не нужно так много сил, чтобы встать с кровати или вымыть голову. Ты не думал сходить к врачу? — Ты… — Веритас запинается, а потом мотает головой. — Я только что сделал тебе больно, а ты… — Я могу защитить себя, если мне больно, — легко парирует Елена. — А ты нет. Я могу сказать то, что ты боишься услышать. Мне тебя очень-очень жалко. Поэтому я и делаю все это. У Веритаса вздрагивает лицо. Он закрывает его половину ладонью, и закрывает глаза. Он знал это, конечно. Жалость, пробирающаяся сквозь брезгливость. Сквозь его отторжение — Елена почти добилась того, чтобы он принял ее помощь. Он не смог бы ходить на пары, если бы не она. Он… — Уйди, пожалуйста, — просит он, и Елена выдыхает, делая шаг ближе. — Веритас, пожалуйста, перестань капризничать. Я очень хочу, чтобы ты… — У тебя вообще есть какие-то причины делать это, кроме жалости? — резко спрашивает Веритас. Елена пронзает его взглядом, и что-то в нем есть странное, но уже слишком тяжело думать, чтобы распознать. — У меня есть отличная, хорошая, большая причина делать это не только из жалости, — твердо и жестко говорит она, и Веритас роняет голову, позволяя все же толкнуть себя в сторону ванной. Он все еще себя ненавидит.