Танго со смертью

Ночь на солёном озере прошла в напряжённой тишине, нарушаемой лишь шелестом ветра, разносящего по равнине соляную пыль, и редкими, далёкими звуками, смысл которых лучше было не вдумываться. Нико стоял на вахте у входа в пещеру, неподвижный, как скала, но каждый нерв в его теле был натянут струной. Он не оборачивался на Габриэля, спавшего у потухших углей, но чувствовал его присутствие с болезненной остротой. На губах всё ещё горел вкус того поцелуя — смесь соли, пота и дикой, неконтролируемой слабости, за которую придётся платить. Он знал это. На рассвете они двинулись дальше, пересекая ослепительно-белую равнину. Между ними висело тяжёлое, неловкое молчание, гуще утреннего тумана. Каждое случайное прикосновение при манёвре, каждый взгляд, задержавшийся на секунду дольше, отзывался электрическим разрядом, который они оба игнорировали. — Держись левее, — сухо бросил Нико, заметив, как тонкая корка соли под ногами Габриэля пошла трещинами, обнажая зыбучий ил под ней. — Топь. Габриэль молча отступил. Его лицо было закрыто шарфом, но глаза, обведённые усталостью, смотрели прямо, избегая встречи с взглядом Нико. Он кивнул — коротко, деловито. Как будто ничего не случилось. Как будто они не срывали друг с друга одежду у этого костра, не заглушали стонами рёв пустоши. Это притворство длилось до полудня, когда они достигли края плато и увидели внизу, в долине, то, что заставило их забыть о личном. Это был не просто лагерь Жнецов, как рассказывал Франко, а целое поселение. Вернее, то, что от него осталось. Полтора десятка хижин, сколоченных из обломков, обгорелые скелеты. Ни одного движения. Тишина была абсолютной, могильной. Но ветер разносил запах — сладковатый, тяжёлый, знакомый до тошноты. Запах смерти, которой уже несколько дней. — Жди здесь, — приказал Нико, снимая с плеча винтовку. —Я не ребёнок, — тут же отрезал Габриэль, впервые за день глядя ему в глаза. В них не было смущения. Была привычная упрямая решимость. — Двое глаз видят больше. Нико хотелось приказать, заставить. Но он видел: Габриэль не отступит. И, чёрт побери, он был прав. —За мной. И ни звука. Они спустились в долину, двигаясь от укрытия к укрытию. Картина, открывшаяся им, была кошмаром. Жители — мужчины, женщины — были не просто убиты. Они были обезглавлены. Чёрные пятна запёкшейся крови на порогах, на стенах. Никаких признаков борьбы. Кто-то вошёл ночью и вырезал всех, как скот. — Не Жнецы, — тихо проговорил Габриэль, бледный как полотно. Его рука сжимала пистолет так, что кости побелели. — Те… те устраивают пир. Показывают трофеи. Это что-то другое. Нико молчал, осматривая место. Его взгляд упал на символ, нарисованный углём на уцелевшей стене сарая. Три пересекающихся круга, заключённых в треугольник. Ледяной комок сжался у него в животе. Он знал этот знак. Он надеялся никогда больше его не видеть. — Культисты, — прошептал он так тихо, что Габриэль едва расслышал. — «Чистые». Секта. Они считают, что Падение было благом, очищением. А всех выживших — грехом, который нужно смыть кровью. Он резко повернулся, хватая Габриэля за плечо. Впервые с утра касаясь его без намёка на страсть — только быстрое желание увести его подальше. —Мы уходим. Сейчас. Если они ещё близко… —А если там кто-то выжил? — Габриэль вырвался из его хватки. Его глаза горели. — Мы не можем просто… —Можем! — рявкнул Нико, забыв о тишине. — Это не бандиты, Бортолето! Это фанатики! У них нет страха, нет жалости, нет логики! Ты для них — просто мясо для жертвоприношения! Мы идём. Сейчас. Он уже потянул его за собой, когда из-за груды обломков донесся слабый звук. Скрип. Как будто по дереву протащили камень. Они замерли. Нико поднял винтовку. Габриэль шагнул в сторону звука, игнорируя немой приказ в глазах Нико. За развалинами колодца он нашёл её. Девочку. Лет восьми. Она сидела, прижавшись к стене, обхватив колени. Её лицо и светлые, грязные волосы были покрыты сажей и кровью, но она не плакала. Её огромные серые глаза смотрели в пустоту, не видя ничего. В руке она сжимала потрёпанного плюшевого зайца, из которого клочьями лезла вата. — Эй… — осторожно проговорил Габриэль, приседая на корточки. — Всё хорошо. Мы не причиним тебе зла. Девочка не реагировала. Она тихо скрипела зайцем о стену. Скре-е-е, скре-е-е. Нико подошёл, его лицо было каменной маской. Он смотрел не на ребёнка, а на периметр, на тени между домами. —Она в шоке. Не вытащить. И она приманка. Могут быть наблюдатели. —Мы не оставим её! — прошипел Габриэль, обернувшись к нему. В его глазах бушевала буря — от ужаса к ярости. —Выбора нет! — Нико наклонился, его лицо было в сантиметре от лица Габриэля. — Ты хочешь спасти её? Прекрасно. А потом они найдут нас по следам, по запаху, по чёрту знает чему! И убьют. И её тоже, но уже медленнее. Это самоубийство! В этот момент девочка подняла на них глаза. Не на Габриэля. На Нико. И сказала тоненьким, чистым голоском: —Они сказали, что вернутся за мной. Когда придёт солнце. Чтобы отвести к свету. Ледяная рука сжала сердце Нико. Это была не метафора. «Чистые» часто брали детей — самых юных, «незапятнанных» — для своих ритуалов «очищения». Они всегда возвращались. — Какое солнце? — быстро спросил Габриэль, пытаясь поймать её взгляд. — Когда? Сегодня? Завтра? Девочка снова уставилась в пустоту.Скре-е-е, скре-е-е. Резкий, пронзительный свист разрезал воздух где-то на краю долины. Ответный — чуть ближе. — Они уже здесь, — просто сказал Нико. Всё внутри него кричало бежать. Но его ноги не двигались. Он смотрел на Габриэля, на его сжатые кулаки, на отчаянную решимость в каждой линии его тела. И он знал. Они не уйдут. Он проклял всё на свете. Проклял Пустошь. Проклял Габриэля. И проклял ту часть себя, которая уже не могла просто отвернуться. — Вон там, — он кивнул на полуразрушенную каменную печь, стоящую особняком. — Подвал под ней. Вижу люк. Тащи её туда. Я прикрою и замеду следы. Быстро! На лице Габриэля вспыхнуло недоверие, а затем стремительное, ослепительное понимание. Он не стал говорить спасибо. Спасибо могло убить их всех сейчас. Он кивнул, наклонился и, мягко, но твёрдо, подхватил девочку на руки. Та не сопротивлялась, только крепче прижала к себе игрушку. Нико, тем временем, достал из рюкзака небольшую банку с чёрной, маслянистой субстанцией — самодельную дымовую шашку с добавлением перца и гниющей плоти, чтобы сбить со следа не только людей, но и возможных собак. Он рывком сорвал с мёртвого тела у колодца окровавленный плащ и, накинув его на себя, побежал в противоположную от печи сторону, волоча тряпку по земле, оставляя яркий, пахучий след. Он должен был дать им время. Габриэль с девочкой скрылись в тёмной пасти подвала. Люк захлопнулся. Нико, добежав до крайней хижины, швырнул шашку в группу сухого бурьяна, активировал её и сам ринулся обратно, прыгая по камням, стараясь не оставить отпечатков. Из-за его спины уже доносились голоса — монотонные, напевные. Они пели. Пели, приближаясь к месту бойни. Нико влетел в подвал, захлопнул люк изнутри и прислонился к нему спиной, тяжело дыша. В кромешной тьме он слышал только своё сердцебиение и тихое, прерывистое дыхание Габриэля. За дверью пели. И пели совсем близко. Тьма в подвале была абсолютной, густой и пахнущей сырой землёй, плесенью и страхом. Воздух стоял неподвижный, спёртый. Нико, прислонившись к люку, слышал каждый стук своего сердца, каждый приглушённый вдох Габриэля где-то рядом и тихое, почти беззвучное шуршание девочки, теребящей лапку своего зайца. Пение снаружи не умолкало. Оно обтекало развалины, монотонное и жуткое, лишённое человеческой теплоты. Голоса то приближались, то удалялись, словно носители ходили кругами, методично обследуя территорию. Слова разобрать было невозможно, только низкий гул, прерываемый резкими, гортанными выкриками. Ритуальные песнопения «Чистых». Музыка для мёртвых и обречённых. Нико медленно, чтобы не создать ни малейшего шума, сполз с люка на корточки. Его глаза, привыкшие к темноте, начали различать смутные очертания: груду мешков в углу, остов разобранной механической части, блеск стеклянных банок на полке. И два силуэта — один побольше, сидящий на земле, обхватив что-то маленькое. — Тихо, — выдохнул он, и звук его шёпота показался невыносимо громким. Габриэль не ответил. Но Нико почувствовал, как напряжение в темноте немного спало. Просто знание, что он не один, что есть ещё один взрослый, на которого можно положиться в кромешном аду снаружи. Внезапно пение прекратилось. Наступила тишина, ещё более зловещая. Потом раздались шаги. Тяжёлые, размеренные. Несколько пар. Они приближались к их укрытию. Нико инстинктивно поднял винтовку, хотя в темноте она была почти бесполезна на ближней дистанции. Он нащупал на поясе нож — длинное, обоюдоострое лезвие. Последний аргумент. Шаги остановились прямо над ними. Слышно было, как кто-то ворочает груду камней у печи. Потом голос, хриплый и спокойный: —Печь цела. Подвал под ней должен быть. —Следы ведут к болоту, — ответил другой, более молодой. — Два набора. Один увяз. —Проверим подвал. Затем — болото. Нико почувствовал, как мышцы Габриэля напряглись до предела. Он протянул руку в темноту, наткнулся на его плечо и сжал. Молчаливый приказ: не двигаться. Не дышать. Сверху послышался скрежет — по люку провели чем-то металлическим. Потом сильный удар. Дерево треснуло. Ещё удар. Люк был старый, полугнилой. Габриэль начал медленно, бесшумно отползать с девочкой в самый дальний угол, за груду мешков. Нико остался у двери, припав на одно колено, держа нож наготове. Его разум работал с холодной, безжалостной скоростью. Они войдут. Их будет двое, максимум трое. В тесноте подвала преимущество винтовки исчезало. Нож и внезапность — единственные козыри. Сверху раздался третий удар, и люк с грохотом провалился внутрь. Столб слепящего дневного света ворвался в подвал, выхватывая из мрака клубящуюся пыль. В проёме, залитые светом сзади, чёрными силуэтами стояли две фигуры в длинных, тёмных балахонах. В руках у одного — топор, у другого — длинная дубина с вбитыми гвоздями. Нико не стал ждать, пока их глаза привыкнут к темноте. Он рванулся с места, как пружина. Не в лоб, а в сторону, используя груду мешков как прикрытие. Первый культист, с топором, шагнул вперёд, занося оружие для удара. Нико проскользнул под его рукой, и его нож со всей силой вошёл культисту под ребра, направленный вверх, к сердцу. Тот хрипло ахнул, выпустил топор. Нико, не вынимая клинка, рванул его в сторону, сбивая с ног, и бросился на второго. Но тот был уже готов. Дубина со свистом рассекла воздух. Нико едва успел отпрыгнуть, лезвие скользнуло по грубой ткани балахона, не причинив вреда. В тесноте подвала развернуться было негде. Культист, пользуясь преимуществом в длине оружия, теснил его к стене. И тут из темноты за его спиной метнулась тень. Невысокая, но стремительная. Габриэль. Он не стал бить — он просто всей массой тела врезался в культиста, сбивая его с ног. Тот грохнулся на пол, и Нико был тут как тут. Один точный, сильный удар рукоятью ножа в висок — и тело обмякло. В подвале воцарилась тишина, нарушаемая лишь тяжёлым дыханием Нико и Габриэля. Сверху не доносилось больше ни звука. Остальные, должно быть, ушли по ложному следу к болоту. Нико быстро обыскал тела, забрал топор и несколько клинков, сунул в карман найденный у одного из них предмет — гладкий, холодный камень с вырезанным тем самым знаком: тремя кругами в треугольнике. — Надо уходить. Сейчас, — прошептал он, поднимаясь. — Пока они не вернулись. Габриэль кивнул, его лицо в косом луче света было бледным, но собранным. Он уже держал девочку на руках. Та, казалось, вообще не осознавала, что только что произошло. Она прижалась к его груди, уткнувшись лицом в его куртку. — Люк на виду, — сказал Габриэль. — Они сразу поймут. —Есть другой выход, — Нико кивнул вглубь подвала, к той самой груде мешков. — Старый дренажный сток. Вижу щель. Помоги отодвинуть. Они вдвоём сдвинули тяжёлую конструкцию, обнажив полузасыпанный кирпичом лаз, ведущий вниз, в землю. Запах сырости и тлена стал сильнее. — Я первый, — сказал Габриэль. — Подай её мне. Нико без препирательств принял лёгкое,почти невесомое тело девочки и передал её в узкий проём Габриэлю. Их пальцы снова встретились — на этот раз липкие от крови и пота, дрожащие от адреналина. Контакт длился доли секунды, но в нём была благодарность, доверие, ужас и та самая связь, что теперь намертво спаяла их воедино прошедшим кошмаром. Нико протиснулся последним, стараясь завалить лаз кирпичами изнутри. Тоннель был низким, поэтому они продвигались по нему ползком, таща за собой девочку, которая наконец зашевелилась и тихо заплакала — негромко, безутешно. Через двадцать метров мучительного движения тоннель вывел их в старую канализационную трубу, которая, в свою очередь, вынырнула на поверхность в небольшом овраге, поросшем чахлым кустарником, в полукилометре от поселения. Они выползли на свет, ослеплённые, задыхаясь от быстрого бега и опасности. Девочка, почувствовав свободу, забилась в истерике. Габриэль прижал её к себе, бормоча бессвязные слова утешения, которые в этом мире давно потеряли всякий смысл. Нико, отойдя на несколько шагов, упал на колени и его вырвало. Не от страха, а от бешеной яроции и отвращения. К ним, к себе, к этому проклятому миру. Он вытер рот и обернулся. Габриэль смотрел на него. В его глазах не было осуждения, только понимание. Полное, бездонное понимание товарища по оружию, который только что заглянул в ту же бездну. — Как её зовут? — хрипло спросил Нико. Габриэль осторожно отстранил девочку,посмотрел ей в лицо. —Как тебя зовут, солнышко? Девочка,всхлипывая, прошептала: —Лия. —Лия, — повторил Габриэль, и его голос дрогнул. Он посмотрел на Нико. — Мы не можем её взять с собой. Это не было вопросом. Это был горький, чудовищный факт. Взять ребёнка в поход через пол-Пустоши к мифической цели — значит убить её медленно и мучительно. Нико закрыл глаза. В его ушах ещё звучало пение «Чистых». Он открыл глаза и посмотрел на восток, туда, где по его старым картам должен был быть ещё один, более крупный выживший лагерь. Не идеальный и у сожалению не безопасный. Но живой. —Лагерь «Рассвет», — сказал он. — Три дня пути отсюда. У них есть стены. И дети. Мы можем… мы должны отвести её туда. Это означало сбиться с курса. Потерять драгоценные дни. Увеличить риск быть настигнутыми в разы. Это было чистой слабостью. Габриэль долго смотрел на него. Потом кивнул. Одним коротким, твёрдым движением. —Три дня, — сказал он. — Потом — к «Гнезду». В его голосе снова появилась та самая сталь, что заставила Нико когда-то открыть ворота. Сталь, которая теперь, после всего, что было, казалась единственной твёрдой вещью в этом рушащемся мире. Они поднялись. Нико шёл впереди, Габриэль с Лией на руках — позади. Их тени, длинные и изломанные, потянулись на восток, прочь от пепла и смерти. Три дня до лагеря «Рассвет» стали самым мучительным отрезком их пути. Не из-за опасностей — Пустошь, казалось, на время затаила дыхание вокруг них. А из-за тяжести, которую они несли. Вот только она была не физической — девочка Лия была легка, как пушинка. Она давила на плечи, застревала комом в горле и сквозила в их молчаливых взглядах. Лия не разговаривола. Она почти не ела, только пила воду, когда Габриэль подносил вместе с флягой к её бескровным губам. Она цепко держалась за него, как за единственный якорь в мире, который внезапно обратился в ад. И Габриэль нёс её. Буквально и метафорически. Он нёс её на руках, когда её ноги отказывались идти, нёс в разговорах, которые вёл с ней тихим, монотонным голосом, рассказывая бессмысленные истории о звёздах, которые когда-то были кострами богов, или о том, как ветер поёт в ржавых трубах. Он нёс её взгляд, пустой и невидящий, который, казалось, высасывал из него свет. Нико шёл впереди, всегда настороже, его винтовка никогда не покидала рук. Он прокладывал путь, искал укрытия на ночь, добывал скудную пищу — несколько кореньев, ящерицу, которую удалось подстрелить из арбалета. Он делал всё, что должен был делать лидер, выживший, партнёр. Но между ним и Габриэлем теперь лежала не просто неловкость после той ночи у костра. Лежала целая пропасть из невысказанных слов и общей, гнетущей вины. Вины за то, что выжили, когда другие нет. За то, что не смогли прийти раньше. За то, что теперь этот ребёнок был их крестом, их самым опасным и самым хрупким грузом. На вторую ночь, укрывшись под навесом скалы, они устроили Лию на подстилке из сухой травы. Она почти мгновенно провалилась в забытьё, но её сон был беспокойным, она вздрагивала и хныкала. Габриэль сидел рядом, бессмысленно гладя её спутанные волосы. Его профиль в свете их крошечного, почти не дающего тепла очага был измождённым. — Она не выживет, — тихо сказал Нико. Он не смотрел на Габриэля. Он смотрел в темноту за пределами их укрытия. — Даже если мы дотащим её до «Рассвета». То, что внутри… оно не лечится стенами и кашей. — Значит, мы зря идём? — голос Габриэля был плоским, без эмоций. Усталым до самого дна. —Я не знаю, — честно ответил Нико. Он повернул голову. — Ты сделал выбор. Я его поддержал. Теперь мы идём. Всё. — «Всё», — Габриэль горько усмехнулся. — Это твоя философия? Сделал выбор — неси последствия, а там будь что будет? —Это не философия. Это закон Пустоши. Ты нарушаешь правило «выживает сильнейший в одиночку» — платишь. Мы платим сейчас. Скоростью, риском, нашими нервами. Может, завтра заплатим кровью. Габриэль резко встал и отошёл к краю укрытия, спиной к Нико. Его плечи были напряжены. —А что было твоим правилом, Хюлькенберг? До того, как ты заперся в своей бетонной коробке? Ты ведь не родился таким… таким циником. Вопрос повис в холодном воздухе. Нико долго молчал. Когда он заговорил, его голос звучал приглушённо, будто доносясь издалека. —У меня была команда. Группа. После Падения мы держались вместе. Шесть человек. Мы нашли убежище — старый военный бункер. Были запасы. Планы. — Он сделал паузу, и тишина наполнилась невысказанным горем. — А потом пришла «красная лихорадка». Вирус. Неизлечимый. Один за другим… они сходили с ума от жара и умирали. А я… я не заболел. Я был единственным. И моим последним «правилом» было не дать Марку — нашему врачу, последнему, кто был в сознании, — застрелить себя из милосердия, когда у него началась агония. Я держал его, пока он не умер. А потом замуровал бункер и ушёл. Один. Габриэль обернулся. В его глазах, отражавших тусклый огонь, не было жалости. Было понимание. Такое же горькое и беспощадное, как и у Нико. —И с тех пор ты веришь, что близость — это слабость. Что она убивает. —Она и убивает, — хрипло сказал Нико. — Смотри на неё. — Он кивнул в сторону спящей Лии. — Её близость к родителям, к дому… что ей дала? А наша близость к ней сейчас… что нам даст, кроме боли, когда мы отдадим её чужим и уйдём? — Может, ничего, — тихо ответил Габриэль. Он сделал шаг навстречу Нико. Теперь их разделяло меньше метра. — Но я не могу иначе. Я не могу стать таким, как ты. Замороженным. Мёртвым внутри. Я предпочту этому боль. Я предпочту помнить, что попытался. Даже если это была ошибка. Даже если за это придётся платить. Они стояли друг напротив друга в полумраке, и всё несказанное между ними — страсть, гнев, страх, это странное тяготение — клокотало в воздухе, как гроза перед ударом. Габриэль был неправ. Нико не был мёртв. Он горел изнутри тихим, тлеющим огнём ярости и боли, которую десятилетиями подавлял. И сейчас этот огонь рвался наружу. — Ты наивен, — прошипел Нико, но в его голосе не было прежней силы. Была лишь усталость и что-то ещё, отчаянное. — Твоя надежда, твоя вера… они сожгут тебя. И, возможно, сожгут меня за компанию. —Тогда давай сгорим, — выдохнул Габриэль. Приглашение — опасное, безумное, неотвратимое. Он закрыл расстояние между ними, просто уперся лбом в грудь Нико, будто ища опоры, усталость внезапно сломившая все барьеры. Нико замер, его руки повисли в воздухе. А потом, медленно, будто против своей воли, он обнял его. Просто обнял. Крепко, по-мужски, пряча лицо в его спутанных, пропахших дымом и пылью волосах. В этом объятии не было страсти, только невыносимая человеческая нежность, грубая и настоящая, как удар ножом. Признание того, что они оба сломаны. Что они оба боятся. Что им друг без друга в этой тьме — конец. Они стояли так, может, минуту. Может, час. Пока Лия не зашевелилась во сне, и Габриэль не отстранился. Его глаза блестели в темноте. —Лагерь «Рассвет». Завтра мы должны быть там, — сказал он, и его голос снова приобрёл твёрдость. —Да, — просто ответил Нико. Его руки опустились. Внутри всё ещё бушевала буря, но в центре её появилась странная, зыбкая точка покоя. Он снова проклял себя, Габриэля и смирился. Ибо выбора, по правде говоря, уже не было. На следующий день, ближе к вечеру, они увидели дым. Не чёрный и едкий, а серый, жилой, от множества очагов. А потом и стены — грубые, сколоченные из плит и ржавых контейнеров, увенчанные колючей проволокой. Лагерь «Рассвет» существовал. У ворот, охраняемых двумя угрюмыми типами с самодельными ружьями, их остановили. —Кто такие? Откуда? — бросил один, целясь стволом в середину Нико. —С юга, — коротко сказал Нико, держа руки на виду. — Несем ребёнка. Девочку. Её поселение вырезали «Чистые». Она одна выжила. Стражи переглянулись. Слово «Чистые» явно что-то для них значило. Один из них скрылся за воротами. Через несколько минут появилась женщина — невысокая, коренастая, с седыми, коротко остриженными волосами и умными, пронзительными глазами. Она посмотрела на них, на Лию в руках у Габриэля, и её лицо смягчилось на долю секунды, прежде чем снова стать непроницаемым. — Я Лора. Старшая здесь. Впустите их, — приказала она стражам. — И позовите Марту из лазарета. Внутри лагерь оказался не раем, но островком хрупкого порядка. Чистые, хоть и бедные, дворики между домами-вагончиками, звуки голосов, даже смех детей, игравших в пыли у водяной колонки. Для Лии, а возможно, и для них самих, это было потрясением. В лазарете, бывшем школьном классе, женщина по имени Марта — бывшая медсестра, как представилась — осмотрела Лию. Девочка наконец разревелась по-настоящему, уткнувшись в грудь доброй, пахнущей травой женщины. —Шок, обезвоживание, — тихо сказала Марта Лоре. — Но физически цела, насчёт психики… время покажет. Она может остаться здесь. У нас есть другие дети, потерявшие родителей. Мы — большая семья. Лора кивнула и отвела Нико и Габриэля в сторону, в свой «кабинет» — вагончик с картами на стенах и столом из старой двери. —Вы сделали правильно, что привели её, — сказала она, разливая по жестяным кружкам что-то тёплое, пахнущее травами и чем-то кислым. — «Чистые» активизировались. Они идут с севера, как саранча. Ваша информация о вырезанном поселении… она ценна. Вы можете остаться. У нас есть работа для умеющих держать оружие. Нико и Габриэль переглянулись. Остаться. Стены. Безопасность. Общество. Всё, о чём можно было мечтать в Пустоши. —Мы благодарны, — сказал Габриэль первым. — Но у нас есть цель. Мы идём дальше. Лора внимательно посмотрела на них, особенно на Нико. —На север? Туда, где «Чистые»? —В обход, — ответил Нико. — У нас свои дела. Лора медленно кивнула, как будто что-то поняла. —Тогда примите это, как благодарность за девочку, — она выдвинула ящик стола и достала две банки тушёнки, пачку сухарей, чистые бинты и — самое ценное — две маленькие фабричные батарейки для их фонарей. — И совет: избегайте старой автомагистрали. Там теперь их патрули. Идите по руслу высохшей реки, оно выведет вас к подножью гор. И… берегите друг друга. В наше время то, что у вас есть — доверие — дороже любого оружия. Её слова повисли в воздухе. Они попрощались. Зашли в лазарет в последний раз. Лия спала, сжимая в руке новую, сшитую из лоскутов куклу, которую ей дала Марта. Габриэль постоял над ней, потом резко развернулся и вышел. Нико видел, как он сжал кулаки, чтобы руки не дрожали. Они вышли за ворота «Рассвета» как раз перед закатом. Стены остались позади, а впереди снова лежала бескрайняя, безжалостная Пустошь. Грех милосердия был искуплен. Они сделали шаг в темноту, и на этот раз их тени на песке слились в одну. Путь по высохшему руслу реки, который посоветовала Лора, был тяжёл, но безопасен. Крутые глинистые берега скрывали их от посторонних глаз, а каменистое дно почти не оставляло следов. Шли молча, но это молчание уже не было прежним — напряжённым или неловким, скорее сосредоточенным, почти созвучным. Ритм их шагов, звук дыхания, взгляд, брошенный через плечо для проверки тыла — всё это работало как части одного механизма. Прошло четыре дня с тех пор, как они покинули «Рассвет». Горная цепь, у подножья которой должно было лежать «Гнездо», теперь вырисовывалась на горизонте не сизой дымкой, а чёткими, зубчатыми силуэтами. Каждый день приближения наполнял Габриэля лихорадочной энергией. Его глаза постоянно блуждали по карте, которую он теперь рисовал в голове, сверяясь со старым компасом Нико. Он говорил больше — о том, каким он представляет «Гнездо», о зелёных куполах гидропоники, о чистой воде, о библиотеке с уцелевшими книгами. Его мечты были яркими, детализированными, почти осязаемыми. Нико слушал. Он не гасил его энтузиазм, но и не подпитывал его. Он просто делал свою работу: вёл их по безопасному маршруту, добывал пищу — им повезло найти гнездо крупных степных птиц, чьи яйца стали настоящим пиром, — фильтровали воду и каждую ночь охраняли пириметр. Однако внутри него зрело тревожное осознание. Чем ближе они подходили к координатам, тем явственнее на картах, которые он изучал по ночам на своём КПК, проступала проблема. На пятый день, остановившись на привал у одинокого, мёртвого дерева, чьи корни обнажила эрозия, Нико не выдержал. — Посмотри сюда, — он грубо развернул свой КПК перед лицом Габриэля. На экране был спутниковый снимок довоенной эпохи. Горы, ущелья… и ровная, геометрически правильная площадка, врезанная в скалу. Координаты совпадали. — Видишь? Это оно. Или то, что было его основой. Но посмотри на подходы. — Он увеличил масштаб. — С востока — отвесные скалы. С запада — это самое русло, по которому мы идём. Оно упирается сюда. В узкое, километровое ущелье. Единственный проход. Габриэль вглядывался, его первоначальный восторг сменился сосредоточенностью. —И? Мы пройдём. —Посмотри внимательнее, — настойчиво ткнул Нико пальцем в точку у входа в ущелье. На снимке было видно несколько тёмных, прямоугольных объектов. — Это не скалы. Это сооружения. Бетонные. Довоенные. Идеальная позиция для контроля за проходом. Если «Гнездо» хоть сколько-нибудь соответствует твоим сказкам, это место не осталось без внимания. Его либо уже захватили, либо… там стоит засада. Та самая, о которой говорил умирающий в твоём лагере. Габриэль откинулся на спину, закрыв глаза. Не от разочарования, а чтобы яснее думать. —Значит, мы не можем просто войти. —Мы не можем просто подойти, — поправил его Нико. — Это ловушка. Место для отстрела наивных мечтателей вроде нас. Жнецы, «Чистые», или просто бандиты — неважно. Они ждут там. — Тогда нам нужно их обойти. Найти другой путь. —Другого пути нет. Только через горы. По вертикальным скалам. Без снаряжения. — Нико выключил КПК. — Твои координаты ведут нас прямиком в мясорубку, Бортолето. Габриэль открыл глаза. В них горел знакомый огонь, но теперь он был холодным, расчётливым. —Значит, нам нужно сделать то, чего они не ждут. Мы не будем подкрадываться или штурмовать. Мы заставим их выйти к нам. Нико скептически поднял бровь. —Ты предлагаешь постучаться? —Я предлагаю приманку, — сказал Габриэль, садясь. — Но не куклу на верёвочке. Нечто, от чего они не смогут отказаться. Что-то ценнее, чем несколько жалких бродяг с рюкзаками. — Например? —Информацию. Конкретную. — Габриэль прошептал, его голос стал тише, интригующе. — Ты сказал, у тебя на КПК есть довоенные карты, схемы? Значит, ты можешь сделать новую, «особую» карту. Карту не к «Гнезду», а к чему-то другому. К чему-то, что будет выглядеть ещё ценнее. Нико начал понимать. —Фальшивку. —Приманку. Мы «случайно» теряем её так, чтобы их разведка или патруль нашли. На карте будет отметка о каком-нибудь секретном складе с оружием, топливом, медикаментами — в стороне от ущелья. Они не могут проигнорировать такое. Они отправят туда часть сил. А мы в это время проскользнём в ослабленную засаду. План был дерзким. Сложным. И зависел от тысяч факторов: найдут ли карту, поверят ли, отправят ли достаточно людей, успеют ли они… —Это безумие, — констатировал Нико. —У тебя есть лучше? — парировал Габриэль. Лучшего не было. Штурмовать базу— самоубийство. Идти в обход — невозможно. Отступить… Отступить Нико, возможно, и смог бы. Но он видел лицо Габриэля. Для того отступления больше не существовало. «Гнездо» было не просто целью. Это было искупление за Лию, за всех погибших, за веру, которую он так отчаянно цеплял. И Нико… Нико уже слишком далеко зашёл, чтобы повернуть назад. Он вложил в этого дерзкого юношу слишком много — свои навыки, свою защиту, свои поцелуи в темноте. Отступать теперь значило предать не Габриэля. Предать ту часть себя, что начала вновь оживать. — Хорошо, — сказал он, и слово прозвучало как приговор. — Делаем фальшивку. Но не просто карту. Нужна легенда. История. Следы борьбы. Кровь. И нам понадобится наблюдательный пункт, чтобы видеть, сработало ли это. Следующие два дня они потратили на подготовку. Нико, используя остатки заряда КПК и примитивные чертёжные инструменты, создал шедевр дезинформации. Карта была нанесена на кусок поношенной брезентовой плащ-палатки, обожжена по краям, испачкана грязью и… несколькими каплями своей же крови для достоверности. Она вела к несуществующему «Сектору 7» — бывшему подземному хранилищу, в пятнадцати километрах к юго-востоку. На карте были отметки о «запечатанных контейнерах с образцами вооружения» и «генераторах». Наживка была сочная. Они устроили «место крушения» в паре километров от входа в ущелье — разбросанный хлам, следы недавнего костра, искусную, но заметную попытку замаскировать укрытие. Там же, «случайно» обронённая, лежала карта. Рядом — пустая оболочка от сигнальной ракеты и гильза от патрона Нико. История рассказывала сама себя: двое выживших, один ранен (кровь на карте), пытались укрыться, но их нашли или они бежали, потеряв ценный груз. Самое сложное было найти пункт наблюдения. Им стала узкая трещина в скале в километре от входа в ущелье, куда можно было втиснуться и откуда через бинокль был виден и вход, и часть предполагаемых укреплений. Туда они перенесли все свои вещи. Теперь им предстояло ждать. Ожидание — худшая пытка. Часы в холодной каменной щели тянулись, как смола. Они лежали плечом к плечу, под одним термоодеялом, вынужденная близость давно перестала быть просто необходимостью. Тела, помнящие жар пещеры, теперь дрожали от другого — от ледяного предчувствия конца. Воздух был густ от несказанного. На исходе первых суток дежурства, глубокой ночью, когда холод пробирался сквозь все слои одежды, Габриэль не выдержал. —А если не сработает? — прошептал он в темноту, его голос сорвался на хрип. —Тогда мы придумаем что-то ещё, — тихо, почти беззвучно ответил Нико. Он не отвернулся. Их лица были в сантиметрах друг от друга в узкой щели, дыхание смешивалось, превращаясь в маленькое облачко пара в ледяном воздухе. —Или умрём, пытаясь. —Эта возможность всегда была в списке, — сухо парировал Нико, но в его голосе не было прежней стальной отстранённости. Была та же усталость, что висела на Габриэле, и та же напряжённая готовность. Пауза повисла между ними, густая и тяжёлая. Габриэль почувствовал, как по его спине пробежала дрожь, не от холода. От близости Нико. От того, как его бедро тёплой, твёрдой линией прижималось к его собственному через тонкие слои ткани. От воспоминания о его руках, о его губах. — Я боюсь не смерти, — выдохнул Габриэль, и слова сорвались с губ сами, выжженные внутренним огнём. — Я боюсь, что ошибся. Что всё это — мираж. Что я затащил тебя в эту дыру ради ничего. И что… что мы… Он не договорил. Не смог. Но Нико услышал несказанное. Он услышал в его голосе то же безумие, что пульсировало в его собственных висках. Безумие, которое говорило: если завтра последний день, то что мы теряем сегодня? Нико повернулся к нему. Движение было медленным, будто через сопротивление. В узкой щели их лица снова оказались в сантиметрах друг от друга. В темноте едва читались черты, но Габриэль видел блеск его глаз — две холодные точки, в которых теперь плясало отражение их костра-призрака. —Ты уже затащил меня в слишком многое, Бортолето, — сказал Нико, и его голос был низким, хриплым от долгого молчания, нагруженным тысячью смыслов. — Ещё одна ошибка… не изменит общей картины. Очередное признание того, что они — одно целое в этом аду. Что судьба одного неразрывно связана с судьбой другого. И что если завтра — конец, то сегодняшние табу не имеют веса. И Габриэль сломался. Сломался от этого взгляда, от этой близости, от груза страха и желания, который стал невыносим. Он не наклонился для поцелуя. Он вновь, как и впервые в пещере, прижался лбом к груди Нико, вцепившись пальцами в его тактический жилет, как тонущий в спасительную скалу. Глухой, сдавленный стон вырвался из его горла. И Нико… Нико сдался. Его руки, которые столько лет знали только вес оружия и холод металла, обняли Габриэля. Сначала неуверенно, потом крепче, почти болезненно, впиваясь пальцами в его спину, прижимая к себе так, чтобы почувствовать каждую линию его тела, каждое биение сердца. Он зарылся лицом в его грязные, пропахшие дымом волосы и просто дышал, вдыхая его запах — запах жизни в этом мёртвом мире. Это объятие длилось вечность. А потом что-то сместилось. Что-то в тишине, в тёплом дыхании на коже, в том, как тело Габриэля откликнулось на его прикосновение, мягко подавшись, а потом прижавшись ещё сильнее. Не как боевой товарищ. Как любовник. Нико первым нарушил грань. Его рука скользнула из-под термоодеяла, и его пальцы, грубые и шершавые, нашли лицо Габриэля в темноте. Большой палец провёл по его щеке, смахнул воображаемую грязь, потом остановился на его нижней губе, чувствуя её дрожь. —Габриэль… — прошептал он, и в его голосе впервые зазвучало нечто, кроме команды или сухого факта. Звучала боль и жажда. Это было всё, что нужно. Габриэль поднял голову и нашёл его губы в темноте. Поцелуй был не таким, как в пещере — не яростным, не исследующим. Он был отчаянным. Горьким. Полным соли слёз, которых они не могли пролить, и предчувствия конца. Это был поцелуй прощания и поцелуй утверждения: я здесь. Ты здесь. Мы живы. Одежда стала невыносимым барьером. В тесной щели не было места для нежности или постепенности. Их движения были грубыми, торопливыми, продиктованные животным страхом, что время утекает сквозь пальцы. Застёжки рвались, ткань отодвигалась с болезненным шорохом по коже. Дыхание сперло, когда холодный воздух коснулся обнажённых мест, но тут же их сменило пожирающее пламя взаимного прикосновения. Руки Нико, знающие каждую уязвимость на теле Габи, теперь изучали уязвимости Габриэля — дрожь в мышцах живота, мягкую кожу на внутренней стороне бедра, то, как он выгибается, когда пальцы Нико находят его, твёрдого и готового. Габриэль в ответ впивался ногтями в плечи Нико, глухо рыча ему в губы, его собственные руки скользили по шрамам на спине, по мощным мышцам, чувствуя под ладонями биение дикого сердца. Не было слов, только прерывистое дыхание, приглушённые стоны, заглушаемые кожей или губами, и громкий стук собственной крови в ушах. Когда Нико, смазав пальцы остатками технического масла из крошечного флакона в своём рюкзаке, вошёл в него, Габриэль вскрикнул — коротко, резко, и тут же закусил собственную ладонь, чтобы заглушить звук. Боль смешалась с невыносимым наслаждением, с чувством полного обладания и полной отдачи. Это не было любовью в старом, мирном смысле слова. Это было слиянием двух одиноких звёзд перед тем, как упасть в чёрную дыру. Акт безумной веры в то, что пока они так связаны, смерть не сможет разъединить их. Нико двигался в нём с сосредоточенной, почти яростной интенсивностью, каждый толчок будто говорил: Мы существуем. Его лицо было зарыто в шею Габриэля, зубы впивались в кожу, оставляя метки, которые завтра могли бы стать синяками, если бы у них было завтра. Габриэль, в ответ, обхватил его ногами, принимая каждый удар, каждый вздрагивающий толчок, и его рука между их тел работала быстро, грубо, доводя Нико до того края, куда они оба неслись с неудержимой скоростью. Их кульминация настигла их почти одновременно, беззвучным, конвульсивным взрывом, который выгнул их тела дугой в тесном пространстве. Габриэль замер, подавив крик в мышцах плеча Нико, чувствуя, как горячая волна разливается по его животу. Нико, в свою очередь, издал глухой, животный стон, уткнувшись лицом в камень рядом с головой Габриэля, и его тело содрогнулось в последней, иссякающей судороге. Они рухнули, сплетённые в тугой, липкий, дышащий клубок. Пот, семя, масло, соль — всё смешалось на их коже. Дрожь, уже не от страха или холода, а от пережитого катарсиса, долго не отпускала их. Молчание вернулось, насыщенное. Умиротворённо-горькое. Нико первым осторожно отстранился, его движения были медленными, бережными. Он нашёл в темноте обрывок относительно чистой ткани и молча вытер сначала Габриэля, потом себя. Потом помог ему кое-как поправить одежду, его пальцы ненадолго задержались на пряжке ремня Габриэля. Они снова легли рядом, под одеяло. Тела соприкасались уже без прежней напряжённости, а с тяжёлой, усталой нежностью выживших. —Спи, — наконец проговорил Нико, его голос был хриплым и невероятно мягким. — Я буду смотреть. Ещё час. Габриэль кивнул,его веки уже наливались свинцом. Он повернулся на бок, прижавшись спиной к теплу Нико, ищущему защиты, которой не мог дать весь остальной мир. Его последней осознанной мыслью было то, что если это и правда последняя ночь, то он провёл её не в одиночестве. А значит, не зря. Нико же, глядя в темноту на вход в щель, чувствовал на своей спине тепло другого тела и понимал, что та самая стена, которую он строил годами, окончательно рухнула. И защищать теперь надо было не крепость из бетона. А это хрупкое, опасное, живое тепло у него за спиной. Цена завтрашнего дня стала невообразимо высокой. Но и отступать было некуда. На вторые сутки, ближе к полудню, Габриэль, дежуривший у бинокля, замер. —Движение, — выдохнул он. К их «месту крушения» осторожно подбиралась группа из трёх человек в лохмотьях, но с хорошим оружием. Они осмотрели место, один из них поднял карту. Между ними проходила оживлённая дискуссия. Потом один побежал обратно, в сторону ущелья. Двое остались стеречь находку. — Работает, — прошептал Нико. — Теперь ждём, сколько уйдёт. Их терпение было вознаграждено через несколько часов. Из ущелья выехал… нет, выкатился, почти бесшумно, на электромоторах, странный гибрид багги и бронетранспортёра, заляпанный грязью и украшенный шестерёнками и шипами. В нём было пять человек. Они забрали двух часовых и, бросив ещё один жадный взгляд на карту, рванули в направлении «Сектора 7». На перевалочном пункте осталась лишь дымящаяся сигарета, воткнутая в землю. — Пятеро, — подсчитал Габриэль, его сердце колотилось. — Сколько всего их может быть? —Если это основная группа, охраняющая проход… с учётом смен, не больше десяти-двенадцати, — оценил Нико. — Ушли пятеро. Значит, внутри осталось пять-семь. Возможно, меньше, если они уверены в своей безопасности. Это наш шанс. Они выждали ещё час, пока солнце не начало клониться к западу, отбрасывая длинные тени, которые могли стать их союзниками. Проверили оружие в последний раз. Всё, что не было критически важным для выживания в горах, оставили в щели. — Готов? — спросил Нико, его голос был низким и ровным. Боевой голос. Габриэль вздохнул,и в его выдохе был весь его страх, вся его надежда. —Да. Веди. Они выскользнули из укрытия и, пригнувшись, побежали к чёрному, зияющему провалу ущелья, к своей мечте и, возможно, к своей гибели. Цена за место на карте только что резко возросла. Теперь им предстояло её заплатить.