Юность в путах желаний

Вэй Усянь был уверен — никогда в жизни он не бежал так быстро. Ему нужно было исчезнуть. Исчезнуть, пока Лань Ванцзи не увидел его. Пока тот не заметил его среди шатающихся трупов и призраков — с глазами, пылающими алым, и телом, переполненным энергией обиды, что стонала в каждом вздохе ветра. Ничто другое не имело значения. Он преодолел холмы Цзинина, очистил меридианы в последний миг — так, чтобы золотое ядро раскрылось само, вскочил на Суйбянь и помчался на юг, — и лишь тогда, когда ветер уже рвал ему лицо, он осознал, что плачет. Где-то за пределами деревни Бужай силы покинули его. Он свалился с меча — и с неба. Удача, если можно так назвать то, что лес принял его в свои объятия: ветви, словно злобные пальцы древнего духа, разорвали его одежду, расцарапали кожу, растерзали плоть — и, наконец, с отвращением, но с неизменной дерзостью природы, швырнули его на колючий куст, как ненужный обрывок судьбы. Падение было таким жестоким, что дыхание вырвалось из груди, будто сама жизнь решила отказаться от него. Долгие минуты он лежал, не двигаясь — не потому что хотел, а потому что не мог подняться. В голове стучало так, словно в пустом храме бил колокол; тело превратилось в сеть боли, простиравшуюся от макушки до кончиков пальцев, которые и без того едва шевелились. Во рту остался горький лист — один, два, три — подобранный во время безумного спуска, будто сама земля хотела напомнить: ты — ничто. И тогда… *Бац*. Свистящий удар — Яньлин-даожэнь приземлился рядом. Труп Вэнь Чжулю врезался в землю, как мешок с грязью. Это было всё, что Вэй Усянь успел сделать перед побегом: взять разбитую душу, взять тело — и уйти. Теперь он не помнил, зачем. Зачем ему этот труп? Зачем ему эта тяжесть? — Так вот они, добрые люди нынешнего мира совершенствования? — насмехался Яньлин-даожэнь, голос его резал, как лезвие по льду. — Те, чья верность — твоя, чьё доверие — твоё? Выплюнуть лист потребовало больше усилий, чем казалось возможным. Подняться на руки — ещё больше. Он огляделся дрожащим взглядом — и увидел: душа Вэнь Чжулю, как клочок пепла, болталась на ветке рядом. Пальцы, словно окаменевшие, медленно, с трудом, привязали мешочек для ловли духов к поясу. Каждое движение — как вырвать себе кость. — Большое доверие, — продолжал Яньлин-даожэнь, — что заставляет тебя бежать, как трусу, только потому, что эти «достойные» появились. Огромное. Прекрасное. Действительно. Вэй Усянь проигнорировал его слова. Он попытался выбраться из куста — и это было позором. Ноги едва слушались, одежда цеплялась за шипы, как будто природа сама не желала его отпустить. Когда он, наконец, освободился — он рухнул на холодный мох, едва успев подставить локти, чтобы не удариться лицом. Какой позор. Что там про усталость от пряток? Что там про то, чтобы позволить Лань Ванцзи узнать всю эту гниль, разрушить сердце — и пусть разрушит? Он повторял это себе последние дни: «Я готов. Я не жалею. Последствия — их цена. Я вынесу удар. Я всегда выносил». Он был сильным. Умным. Не сгибаемым. Он не был надменным, как утверждал Цзян Чэн. Он был жив — только потому, что знал: это правда. А если Орден Гусу Лань отвернётся, испугается, пожалеет, что когда-то приютил бродягу, которого Цзян Фэнмянь выбросил? А если Лань Ванцзи… отвратится? Перестанет смотреть на него? Тогда — он просто пойдёт дальше. Он выдержит. Что ещё оставалось делать? Горячая слеза скатилась с его переносицы — и упала на мох. Какой воз вздора. Какая грёбаная, величественная иллюзия. Когда дошло до сути — вся эта дешёвая решимость рассыпалась, как пыль. Он сбежал. Как трус. Оказалось — он боится не потерять Лань Ванцзи. Он боится быть покинутым. Руки тоже подкосились. — Яд побеждает тебя, племянник, — равнодушно произнёс Яньлин-даожэнь. — Твоя аура жизненной силы уже чернеет. Вэй Усянь только хрипло выдохнул: — Отвали. Призрак фыркнул — и исчез, как дым от угасшего огня. Он остался один. С трупом. С пустотой внутри, которая сжимала грудь тяжелее, чем любая цепь. Вэй Усянь плакал долго. Не слёзы — а истечения души. Он чувствовал себя не человеком, а обломком, что выпал из мира — жалким, ненужным, годным лишь на то, чтобы свернуться калачиком в уголке, где никто не увидит, и раствориться, как тень под утренним светом. Он хотел бы свернуться так — на коленях Лань Ванцзи. Там, где его голова лежала бы на его бедре, а дыхание смешивалось с холодным шелестом белых одежд. Если бы он только не сбежал… Если бы он не побежал, он мог бы быть там сейчас. Когда рассвет пробил листву, проливая золотые полосы на мох, Вэй Усянь закрыл глаза — и представил. Представил, как встаёт. Как идёт обратно в Цзинин. Как падает на колени перед Лань Ванцзи, лицо в грязи, руки трясутся — и слышит: «Я скучал по тебе. Я сожалею, что был резок в письмах. Ничто — ни грех, ни кровь, ни безумие — не может заставить меня любить тебя меньше». Представил объятия — те самые, что не просто обнимали, а поглощали. Те поцелуи, в которых Лань Ванцзи будто хотел вдохнуть его внутрь — запихнуть сердце в сердце, прижать кости к костям, чтобы больше никогда не отпустить. Чтобы он перестал быть тенью — и стал частью него. Да. Это было бы хорошо. Сердце Лань Ванцзи — единственное место, где он когда-либо чувствовал себя дома. Но вдруг — волна тошноты. Резкая. Невыносимая. Он вывернулся над мхом, рвал пустоту, будто желудок уже давно съел сам себя — и теперь требовал платы за жизнь, которую он не заслужил. И в этот момент, среди судорог, он понял. Он умирает. И тогда — вопрос, который пронзил его, как клинок: Будет ли Лань Ванцзи плакать? Будет ли он стоять у его могилы? Или его тело выбросят в безымянную канаву — чтобы не связываться? Чтобы не помнить? Чтобы не вспоминать, что когда-то в их доме жил тот, кто познал тьму — и не смог её покинуть? А потом — имя. Лань Юйсюань. Он оставил его — в лесу под Цзинином. Затолкал в дупло дерева, как мусор, как нечто, что можно забыть. А старший Лань — нуждался в помощи. Настоящей. Срочной. А он — сбежал. Собирал трупы. Мечтал о поцелуях. Это осознание — как удар топором по затылку — заставило его дрогнуть. Он поднялся на колени. Не потому, что хотел — но потому, что должен. Вытащить заячью печать. Бумагу. Письменные принадлежности — в футляре, запечатанном, как гроб. Открыть его — невозможно. Пальцы не слушались. Тряслись, как листья на ветру. Он задумался. Чем ещё можно писать? Огляделся. И увидел его. Труп Вэнь Чжулю. Кровь — тёплая, густая, почти живая. Он окунул палец — и начал. Первые иероглифы были каракулями — как следы животного, спасающегося от ловушки. Но потом — пальцы нашли ритм. Уже не дрожали. Уже писали. «Дерево с дуплом, южнее лагеря». Когда последний иероглиф был начертан — он почувствовал… облегчение. Не радость. Не надежду. Просто — обязанность выполнена. «Лань Чжань позаботится», — подумал он, уверенно, как никогда. И медленно, с трудом, спрятал заячью печать в мешочек-цянькунь. Следующая мысль пришла — как эхо из прошлого. Альянс «Выстрел в Солнце» будет интересоваться смертью этого человека. А разве он не обещал голову Гао Хункуаню? С рассеянной духовной энергией — почти безвольно — он призвал Суйбянь. Меч, как костыль, как опора, как последняя связь с миром, где он ещё мог двигаться. Он подтянул себя к трупу. Отбросил меч Вэнь Чао — торчавший из шеи, как символ того, что даже в смерти человек не освобождается от своих оружий. И начал резать. Сначала — правую руку. Плавящая ядро рука. Символ власти. Символ проклятия. Символ, который говорил: «Ты — это тоже ты». Он срезал её, как трофей. Наложил талисман сохранения — и запихнул в мешочек-цянькунь. Логично. Даже странно логично. Затем — голова. Половина отрезана. Он закрыл глаза. Когда череп скатился на мох — он уже почти спал. Но не мог. Словно механическая кукла, он убрал голову — как руку. То же движение. То же молчание. То же — ничего. Меч Вэнь Чао — уродливый, с потёртым лезвием, с пятнами крови, что не вымыть — тоже ушёл в мешочек. «Может, Цзян Чэн захочет его как трофей? — подумал он, почти с улыбкой. — Может, ему понравится, как он хрустит в руке?» Ещё одна волна тошноты — как кулак, вдавленный в диафрагму. Внутренности сжались до размера камня. Суйбянь выпал из рук. Он откашлял — чёрный, клейкий, горький комок желчи. Размазал его по подбородку. Как кляксу. Как знак. Попытался встать. Упал. Лицом — прямо на холодный торс Вэнь Чжулю. Остался там. Кого он пытался обмануть? Он не сможет преподнести голову Руки, плавящей ядра. Не сможет подарить Цзян Чэну меч. Он даже не может стоять. — Лань Чжань… — прошептал он в полудрёме, голос едва слышен, как шелест листьев, что падают с дерева. — Лань Чжань… этот труп… очень холодный. Он совсем не хорошая подушка. — Ты должен прийти… И обнять меня. Мох, пропитанный кровью, под обрубком шеи — начал исчезать. Как воск под пламенем. Как сон, что не хочет уходить, но уже уходит. Мир погрузился во тьму. И в этой тьме — последняя мысль, что осталась: «Я не хочу быть забытым. Я хочу, чтобы ты меня нашёл». * * * Мир раскачивался — медленно, утомлённо, будто сама земля дышала в такт с его пульсом. Не то чтобы Вэй Усянь мог видеть — глаза были плотно сомкнуты, и, как будто их склеили невидимой смолой, он не мог заставить себя их открыться. Но он чувствовал. Он лежал на спине. Что-то впивалось в бок — твёрдое, неровное, холодное. И всё вокруг — он, телега, воздух, даже тишина — колыхалось взад-вперёд, словно качалось на волнах моря, где нет берега. И тогда — снова. Стук. Ровный, постоянный, безупречно ритмичный. *Так-так-так… так-так-так…* Колёса телеги. Он — в телеге? Он не помнил. Не помнил, как попал сюда. Возможно, кто-то нашёл его тело — истощённое, измождённое, почти мёртвое — и решил отнести в похоронную контору, чтобы подготовить к погребению. Если так — ему нужно было предупредить добрую душу: «Я не мёртв. Я — только что пробудившийся труп. Не тратьте на меня ни времени, ни слёз. Бросьте меня на обочину. Пусть заклинатель, если повезёт, найдёт меня раньше, чем я начну шевелиться. И прикончит, пока я ещё не стал опасностью». Но в этот момент веки — будто разъеденные плесенью — отлипли. Он открыл глаза. Прямо перед ним лежала рука. Длинные пальцы. Грязь под ногтями. Мозоли на костяшках. И — чёрт возьми — он её узнал. Пальцы дрогнули. Он сжал их. Они ответили — слабо, но живо. Не чёрные. Не окаменевшие. Не пальцы оживающего трупа. Просто грязная, человеческая, живая рука. Его собственная. Перед тем, как успеть осмыслить это — он снова уплыл в темноту. * * * Следующее, что он почувствовал — это подъём. Чьи-то руки — одна под колени, другая — под спину — подняли его, как мешок с хлебом, как ребёнка, как… Как его. И тут он понял. Это движение. Эта лёгкость. Эта теплота — он знает его. Он ведь десятки раз лежал так после свадьбы — когда Лань Ванцзи поднимал его после бессонных ночей, после боёв, после тех редких, дрожащих моментов, когда Вэй Усянь позволял себе быть слабым. Руки были большими. Тёплыми. Без усилий, без напряжения — просто держали. Он инстинктивно потянулся, хотел прижаться, раствориться в этом тепле, в этом запахе сандалового дерева, в этом молчании, которое говорило о любви больше, чем тысячи слов. Но его отстранили. Не грубо. Не жестоко. Просто — отодвинули. Без нежности. Без ласки. Он висел, голова запрокинута назад, как у младенца, которому не дают прижаться к груди. И запах… Не сандал. Не шёлк. Не холодный воздух после дождя, что всегда витал вокруг Лань Ванцзи. Здесь — дорога. Пот. Мускус. И… что-то лошадиное. Он вздохнул. Глубоко. Потому что сердце — даже в полуобмороке — знало. Не он. И Вэй Усянь снова погрузился во тьму. * * * Третий раз — он проснулся по-настоящему. И удивился. Не потому, что был жив — а потому, что чувствовал себя хорошо. Голова — чистая. Боль — не убийственная, а скорее тихая, терпимая, как старая рана, что перестала кровоточить. Плечо болело — но не пронзительно. Не было призрачных голосов. Не было криков убитых. Не было крови, стучащей в висках, как барабаны на поле боя. «Приятная перемена», — прошептал он про себя. И тогда зазвучали звуки. Детский смех. Крики торговцев на рынке. Цоканье копыт по каменной мостовой. И — тише, ближе, почти в ушах — шуршание. Кисти. По бумаге. Он открыл глаза. Над ним — цветной брезент, развевающийся на тёплом ветру, пропуская узкую полоску неба — ярко-синюю, почти нереальную. Рядом — молодой человек. Сидит на корточках, на колене счётная книга, в руке — перо. Он что-то писал. Сосредоточенно. Настойчиво. Как будто каждая строчка — вопрос жизни и смерти. Вэй Усянь никогда его не видел. Инстинкт — тот же, что и в бою — заставил его потянуться к Суйбяню. Пальцы коснулись рукояти. Есть. И Чэньцин — за поясом. Маска Инь-даочжана — на месте. Мешочек-цянькунь — цел. Душа Вэнь Чжулю — внутри. Всё на месте. Но он не вытащил меч. Просто наблюдал. Юноша — явно старше него. Не юноша — уже мужчина. Вышел из подросткового возраста, но ещё не стал стариком. Веснушки — как рассыпанная пыль на носу. Пучок волос — небрежный, с выбившимися прядями. Щетина — не аккуратная, а как будто забытая на подбородке и над губой. Широкие плечи. Мускулы — не вылепленные в зале, а выкованные в поту, в работе, в тяжести. Оружия — нет. Одежда — простая, местная, из грубого полотна, потёртая в локтях, со следами земли и пыли. Не представляет активной угрозы. Вэй Усянь расслабился — чуть-чуть. Оглядываясь — он понял: они — во дворе. Высокие стены. Покрытый тканными навесами двор, переполненный до отказа. Телеги. Повозки. Ящики. Бочки. Свитки. Книги. Горшки с причудливыми узорами — керамика, что не для простого обихода. Разноцветные ткани — шёлк, хлопок, бархат — завязанные в пачки, как подарки, что никто не решается открыть. У стены — ослы и лошади, спокойно жуют сено. Двое мальчишек играют в стогу, как будто мир не знает, что такое смерть. И тут прозвучал голос: — О. Ты проснулся. Он не сказал «здравствуй». Не сказал «как ты?» Не сказал «ты жив». Просто — «Ты проснулся». Как будто это было единственное, что имело значение. Вэй Усянь вздрогнул — и обернулся. Перед ним — веснушчатое лицо, искривлённое в кривой, почти дерзкой ухмылке. Глаза — ясные, живые, без тени страха. — Не был уверен, что ты вообще выживешь, парень. Не было ни благородства, ни церемоний. Только прямая, грубая правда — как удар по лицу ледяным ветром. Прежде чем он успел собрать мысли — из стога сена вырвался визг: острый, радостный, дикий. И оба мальчишки — грязные, растрёпанные, с пылью на щеках и в волосах — ворвались в его поле зрения, словно вырвавшиеся из устаревшей баллады, где смерть — не конец, а лишь промах судьбы, который можно исправить, если поступить благородно. — Молодой господин! — закричал один, и Вэй Усянь поморщился. — Я же говорил! Я знал, что ты выживешь! Это ты! — Он резко повернулся к товарищу, глаза его горели триумфом. — Я же тебе говорил! В следующий раз — слушай меня, младший брат! Младший брат проигнорировал насмешку, но выпалил, словно пытаясь сбросить с себя бремя ужаса: – Молодой господин, твоя рана была та-а-акой противной! От неё воняло, как от сгнившего дерьма! На тебя напал демон, да?! Твоего друга… — голос дрогнул — разорвали на части. Клянусь, это было самое жестокое дерьмо, что я когда-либо видел! – А-Шань, — мягко, но твёрдо прервал его старший брат Цзюнь, слегка оттолкнув обоих детей. Он бросил на Вэй Усяня взгляд — быстрый, тревожный, как будто ожидал, что тот сейчас вскочит и разорвёт их всех на куски. Но Вэй Усянь не шевельнулся. Его голова кружилась — не от боли, а от того, что всё вокруг было слишком реальным. Он попытался сесть. Плечо — как раскалённый гвоздь, вбитый в кость. Мощный, глухой толчок — и вспышка: зелёное пламя. Жидкая боль, как кислота, стекающая по нервам. Зубы, впивающиеся в плоть — прогорклые, как трупная мякоть. «Чёрт…» Он заразился трупным ядом. Он должен был уже превратиться. Он должен был уже наброситься — на этих детей, на этого парня, на весь мир — и жрать их, пока не осталось бы ничего, кроме костей и пепла. Сердце замерло. Рука метнулась к ране — чтобы проверить, не покрылась ли она чёрной коркой, не разъело ли плоть, не засосала ли её тьма. Но пальцы наткнулись на нечто… Холодное. Липкое. Белесый осадок — как молоко, застывшее на коже. — Что…? – Это чжоу*! — воскликнул А-Шань, сияя, как солнце после бури. П.п.: * Чжоу (粥) — это рисовая каша, приготовленная путём длительного варения риса в большом количестве воды до состояния густой, мягкой, почти пюреобразной массы. В традиционной китайской медицине и народной практике чжоу считается не просто пищей, а лечебным средством — мягким, легкоусвояемым, обладающим способностью успокаивать организм, восстанавливать силы и «выгонять» патогенные факторы, включая токсины, холод, ветер или даже нечистую энергию. — Старший брат Цзюнь сказал, что завтрак выгонит зло из твоего плеча — и он выгнал! — Он обернулся к молодому человеку с восторгом, который казался почти священным. — Ты такой умный, старший брат Цзюнь! — Чжоу? — Вэй Усянь медленно поднял глаза. Потом он изогнулся, пытаясь заглянуть на сгиб плеча — через угол, через боль, через туман. И уловил… Лёгкий, почти невидимый запах… варёного риса. Они… наложили на него чжоу? На рану, поражённую трупным ядом? И… это сработало? Старший брат Цзюнь — этот странный, веснушчатый, ничем не примечательный мужчина — снова улыбнулся. — Твой укус заставил меня попробовать это, — сказал он, почесывая затылок. — Ну, потому что… он сочился чёрным. И ещё… дымился. Он пожал плечами. — Я не врач. Не экзорцист. Просто однажды перенял кое-что от одного бродячего лекаря. А тот учёный муж сказал — если всё остальное провалилось, то рис — последний шанс. Старый метод. Дешёвый. Но… работает. Вэй Усянь лишь кивнул. Внутри — буря. Эти люди — милые. Настоящие. Спасли ему жизнь. А он… Он лежал на теле Вэнь Чжулю. Он был покрыт кровью, ядом, проклятиями. Он был тем, кого даже собаки избегают. Кто бы стал прикасаться к нему? Кто бы рискнул? Он не мог понять. — Скажи, молодой господин, ты шпион или что-то вроде того? — спросил А-Шань, шепча так громко, будто это секрет государства. Убийца? Почему ты занимаешься такими… странными вещами? — А? — А-Шань, не приставай к нему, — снова отругал его старший брат Цзюнь. Он налил в чашку воду и протянул Вэй Усяню. — Пей, парень. Тебе станет лучше. Вэй Усянь взял чашку. Жидкость — прозрачная. Без запаха. Без цвета. «Почему они спасли меня? Почему обращаются с таким доверием?» Он лежал на двух ящиках — таких же, как те, что стояли во всех телегах. Сдвинутых вместе. Накрытых одеялом. Как временная кровать. Для него. Для такого, как он. Стоило ли проверить чашку на яд? Они обработали его рану. Оставили его оружие — Суйбянь, Чэньцин, маску, мешочек-цянькунь — всё на месте. Как будто знали: он не враг. Как будто верили. Старший брат Цзюнь не заметил его внутренней борьбы. Он вернулся к счётной книге, и перо заскрипело, как крыло ворона. — Бегите по делам, вы двое, пока хозяин не прознал, — сказал он, не отрываясь от записей. Мальчишки вздохнули — разочарованно, но послушно. — Теперь мы квиты! — крикнул один, не А-Шань. — Ты помог нам — мы помогли тебе! — Надеюсь, ты скоро поправишься, молодой господин! И исчезли. Старший брат Цзюнь поднял бровь, когда Вэй Усянь незаметно понюхал жидкость. — Это просто вода, парень. — Он налил себе из того же кувшина, поднёс чашку к губам и одним глотком опустошил её. Вэй Усянь замер. Затем — медленно, с трудом — сделал глоток. Прохладная. Простая. Без вкуса. И вдруг по его щеке скатилась слеза. Не от боли. От того, что кто-то не испугался. Старший брат Цзюнь подошёл к большой телеге, нагруженной ящиками — и, как кошка, легко запрыгнул на платформу. — Похоже, это тебя надо благодарить за вещи, которые они использовали, чтобы подкупить хозяина и наняться? Вэй Усянь открыл рот — и сразу же разразился кашлем. Горло — как сгоревшая бумага. Голос — хриплый, будто вырванный из груди клещами. — Не могу сказать, что понимаю, о чём ты… Он не мог. Потому что он не знал: почему эти люди не смотрят на него, как на чудовище. почему не прячут оружие. почему не бегут. И почему, вместо того чтобы сжечь его, они… дали ему воду. И ждали, пока он выпьет. Старший брат Цзюнь зачеркнул что-то в счётной книге — перо скрипнуло, как коготь по камню. Затем он задумчиво постучал кистью по подбородку, будто пытался отколоть от него мысль, что упрямо прилипла. — Эм… дай подумать… Это было в прошлом году. Наш караван остановился в Хуайнане — для пополнение запасов. И вот — эти двое сопляков, без денег, без дома, только с ослом и мешком всякой ерунды: бронзовые колокольчики, обломки зеркала, вырезанные из дерева журавли… А та сбруя — чёрт, помню, как хозяин чуть не пролил слюни, глядя на неё. Практически готов был купить их обоих вместе с животным. – Хуайнань? — Вэй Усянь замер. Последний раз он был там — когда с Лань Ванцзи шёл к лагерю перевоспитания Вэнь Чао. Погоди… Разве они не наняли двух мальчишек — нищих, с грязными лицами и глазами, полными надежды — чтобы нести его вещи? Разве он не подарил им осла — не из милосердия, а потому что ему было лень шагать самому? — Хм. Полагаю… я мог действительно сделать что-то подобное. — Ну вот. Ах, пей ещё, парень. Твой голос звучит как сгнившая кожа на старом барабане. Вэй Усянь покорно допил воду. Смотрел, как Ма Цзюнь — этот странный, веснушчатый, ничем не примечательный торговец — отложив счётную книгу, медленно, но неуклонно разгружает телегу. Каждый ящик — как удар по плечам. Каждый взмах — раскрывал мышцы спины, рельефные, как резьба на древней статуе. Он поворачивался спиной — полностью, бесцеремонно — будто Вэй Усянь был не человеком, а просто мебелью, которую можно забыть, пока не понадобится. И тогда — Вэй Усянь понял. Это не чудо. Не магия. Не сверхъестественное милосердие. Это — простое человеческое добро. Спасение, не требующее объяснений. Благодарность, что теплом разгорелась в его груди — тихо, как угли, которые не потухли даже под пеплом проклятий. Может быть, мёртвые, что и кричали в его голове, пытались исказить его взгляд на мир. Но, может быть, добро всё ещё существует — не как ритуал, не как знак, а как случайность. Как хлеб, который кто-то подал тебе, даже если ты не знал, что голоден. — Могу я спросить… имя человека, что спас мне жизнь? Ма Цзюнь поставил последний ящик. Он слегка опустил глаза — как будто стыдился того, что его имя стало частью этой истории. — Меня зовут Ма Цзюнь. Странствующий торговец. Ну, наёмный работник странствующего торговца. Караван принадлежит хозяину. — Ма Цзюнь… — Вэй Усянь повторил, словно пробуя вкус этого имени на языке. — Скажи… это, случайно, не деревня Бужай? — Хм. Именно так. Плечи Вэй Усяня поникли — не от усталости, а от облегчения, что сжимало грудь, как оковы. — Как ты меня нашёл? Я же… был далеко от деревни. Даже слишком далеко. – Я тебя не находил. А-Шань и А-Тун нашли. Узнали в тебе своего благодетеля. И начали упрашивать меня — молить — забрать тебя. Ах, тебе стоит знать: наш хозяин не должен узнать, что ты здесь. Он не тот тип, кто пускает незнакомцев в телегу с товарами. Но мы застряли. Ждём подтверждения сделки. Он ушёл выпить с половиной команды. Послал этих сопляков разведать, почему клиент задерживается. Они восприняли это как разрешение побродить по лесу. Вот так и нашли тебя… И… того парня. Того, с кем ты был. Эм… с которым ты… Прости нас за него. Что бы ни напало на вас — должно было быть… Ну. Мне жаль. В любом случае. Вэй Усянь склонил голову набок. — Другой…? Он понял. Труп Вэнь Чжулю. Он не смог сдержать дрожи — не от боли, а от того, как легко это звучало для другого человека: «того парня». Как будто он не был чем-то, что разрывало реальность. Как будто он был просто… мёртвым. Вэй Усянь прочистил горло. — А, эм… не… не беспокойся об этом. Ма Цзюнь, конечно, нашёл ответ странным. Если он думал, что Вэй Усянь и «этот другой парень» были убиты одним монстром — то да, это было бы логично. Но он ничего не сказал. Просто снова взялся за ящики. Чем больше он их открывал — тем яснее становилось: товар внутри — не для рынка. Не для купцов. Не для женщин и детей. — Стрелы? — Вэй Усянь вытянул шею. Все — высочайшего качества. Закалённые. С рунами. — Кто заказывает такие стрелы? Ма Цзюнь остановился. Глаза — осторожные. — Некий важный заклинатель. Один из тех, кто любит воевать. — Из Цишани? — Да. Цишань Вэнь. Орден. Эта чертовская территориальная распря… Чувствуешь, как мы тоже пачкаем руки, поставляя это дерьмо? Но хозяин говорит — нет ничего выгоднее, чем военные поставки сейчас. Надо держать руку на пульсе времени. Полагаю… он не ошибается. Хотя… обслуживать заклинателей — хоть немного денег. Так много торговых путей теперь контролируют они. Вэй Усянь кивнул. Да. Точно. Вэнь Чао. Он заказал эти стрелы — для осады Нечистого Царства. Но его лагерь — уничтожен прошлой ночью. Караван ждёт подтверждения. Но никто уже не придёт. Он встал. Не сильно — но уверенно. — Что ж, мне не следует больше вам мешать. Я уйду. Чтобы не путаться под ногами… Если только… я не смогу отплатить? Не то чтобы у меня были деньги. Но… Ма Цзюнь лишь махнул рукой — не грубо, не презрительно. Просто — как будто благодарность была лишней тяжестью, которую он не хотел носить. Он уже снова погрузился в счётную книгу — перо скрипело, как ветер в пустом доме. Вэй Усянь не стал настаивать. Не стал говорить «спасибо». Он лишь низко, почти до земли — поклонился. Так, как кланяются тем, кто дал тебе жизнь — не ради награды, не ради славы, а потому что… потому что не смог не сделать этого. Он вышел со двора на улицу — живописную, шумную, пахнущую специями и детским смехом. Мимо проходили торговки с корзинами фруктов. Дети бегали с бумажными змеями. Жизнь — обычная, тихая, не знающая о трупах и ядах. Он остановился. На мгновение заколебался. Как будто боялся, что, не одев маску, станет слишком видимым. Слишком опасным. Слишком настоящим. Затем он натянул маску Инь-даочжана. Как щит. Как завесу. Как последнюю защиту от самого себя. И пошёл — куда глаза глядят. Туда, где никто не знал его имени. Где никто не вспомнит, что он лежал, обмазанный рисовой кашей, и что один странный торговец, не знавший ни заклинаний, ни крови, просто… не махнул на него рукой.