Юность в путах желаний

Вэй Усянь открыл глаза — и увидел деревья. Их нежные зелёные листья танцевали под ясным лазурным небом, сверкая на солнце так ослепительно, что на мгновение он зажмурился. Он больше не находился в пещере под тюрьмой Цзиней. Внезапно он оказался на вершине холма, окружённый колышущейся травой и плывущими облаками. В центре этой картины возвышалась фигура в безупречно белом одеянии. Её лицо — ибо это была женщина — скрывала вуаль шляпы вэймао, не позволяя Вэй Усяню разглядеть её черты. Но ведь это был не его взгляд, верно? Это были вовсе не его глаза. — Ты на грани, — раздался прохладный, бесстрастный женский голос. — Зачем эта глупость в такое время? Ответил мужской голос — тот самый, что недавно говорил с Вэй Усянем в тюремном коридоре: — Назидания наставницы привели этого ученика далеко. И всё же бессмертие ускользает от него. Путь, которым он идёт, должно быть недостаточен. Перед взором Вэй Усяня большие, сильные руки сложились в почтительное приветствие. Волей-неволей его взгляд опустился к подолу чисто белых одежд, касавшихся зелёной травы. — Даосизм учит смирению и мудрости бездействия. Но он же учит и вечной учёности. Наставница достигла истинного эликсира жизни, постигнув самые волокна этого мира. Разве не так? В ответ — лишь молчание. — На этом основании этот глупец принял решение войти в мир. На этом основании он строит все свои надежды достичь конечного просветления и чести реализовать единственную амбицию даоса. Умоляя наставницу простить её ученика за его дерзость. Руки опустились. Вэй Усянь снова поднял взгляд на женщину в вуали — как раз вовремя, чтобы увидеть, как она тяжело вздыхает. — И всё же ты не понимаешь, — сказала она. — Тот последний барьер, который тебе предстоит преодолеть, не найти в мире. Не в мантрах, не в медитации, не в священных писаниях, которые ты почитаешь. Он — в тебе самом. Внезапно Вэй Усянь понял: это она! Эта женщина — несомненно Баошань Саньжэнь! Совпадений быть не могло. Он действительно был затянут в воспоминания древнего собрата по Ордену его матери — того самого, кто в этот самый момент покидал своего учителя! Охваченный любопытством, Вэй Усянь жадно впитывал каждую деталь, с сожалением отмечая, что её лицо скрыто. Всю жизнь он мечтал найти бессмертную наставницу своей матери, узнать о ней больше, но всегда смирялся с тем, что желание его не сбудется. Как можно было найти небесную гору, которую, по всем сказаниям, невозможно отыскать? Это было бы лишь пустой тратой времени. — Я не позволю тебе вернуться, — продолжила Баошань Саньжэнь всё тем же ровным, бесстрастным тоном. — Место, которое доселе ты называл домом, не примет тебя, стоит тебе переступить эту черту. Каким бы ни было несчастье, постигшее тебя, каким бы ни было сожаление, которое ты почувствуешь — стоит тебе познать, что такое этот мир, мой храм уже никогда не станет твоим прибежищем. И я... больше никогда не увижу тебя. Это было удивительно: Вэй Усянь ощущал эмоции призрака, будто они бурлили в его собственной груди. Мужчина скорбел, расставаясь с наставницей, которая воспитывала и обучала его с тех пор, как он был слишком мал, чтобы помнить. Но его решимость перевешивала скорбь. Предупреждения учителя не могли поколебать его намерений. Вэй Усянь предположил, что именно в этом и заключалась опасность одержимости, о которой говорили в связи с Сопереживанием. Ему следовало оставаться бдительным и не путать эти чужие мысли и чувства со своими собственными. Создавалось впечатление, что между учителем и учеником были произнесены ещё какие-то слова, что состоялось официальное прощание. И затем, в мгновение ока, Баошань Саньжэнь исчезла. Исчез и холм с колышущейся травой. Теперь перед ними раскинулись обычные горы и очаровательная тропинка, залитая золотом вечернего солнца. Красиво, но уже не так захватывает дух. Призрак, однако, явно не согласился с этим. Он смотрел на всё с изумлением. Для него всё было так же ново, как в первый раз. Одна мысль выделялась особенно ярко, будто призрак с усилием внушал её себе: «Я уверен, наставница ошибается насчёт мира и его людей. Они, должно быть, стоят того, чтобы их защищать». Мир не заставил его долго ждать испытаний. За то, что, по меркам Вэй Усяня, должно было составлять несколько месяцев, но ощущалось как мгновенные снимки, он наблюдал, как призрак мастерски направляет свой клинок против яо и гуай, уничтожая их без малейших усилий, спасая и путников, и бродячих заклинателей, но никогда не задерживаясь достаточно долго, чтобы услышать слова благодарности или восхищения. Вэй Усянь был поражён. Он не думал, что кто-либо из ныне живущих заклинателей достиг такого уровня. Разве что Вэнь Жохань, если верить слухам о его почти бессмертии. Призрак, казалось, не осознавал своего исключительного таланта. Единственная гордость, которую он испытывал, была вызвана хорошо выполненной задачей или спасённой невинной жизнью. Вот она, даосская скромность. Совсем не то, что любовь нынешних Орденов к хвастовству за кубком вина. Одна из ночных охот запомнилась особенно ярко. Огромное яо, нечто вроде медведя, выросшего до размеров небольшого дома и покрытое чёрными, пульсирующими наростами энергии обиды, сеяло ужас в крошечной деревушке. Заманив зверя подальше от людей, призрак быстро положил конец его существованию. Когда чудовище пало, он срезал чёрные наросты, и недоумение затуманило его мысли. «Фэншуй в этих местах хорош. Дикая природа находится в равновесии. Что же тогда вызвало болезнь, поразившую этого зверя?» Глядя на пустулы, Вэй Усянь догадался: медведь съел человеческую плоть, осквернённую энергией обиды. Он сам видел нечто подобное во время ночной охоты, когда был главным учеником в Юньмэне. Тогда это была одичавшая кошка, которая съела плоть трупа, находившегося на грани восстания, и превратилась в кровожадное яо. «Неужели жители не похоронили своих мёртвых как положено? Медведи, в конце концов, тоже едят падаль». Вэй Усянь не мог поделиться этими мыслями со своим нынешним «хозяином». Да и не разговаривало небьющееся сердце яо. И потому призрак остался в недоумении. Во время своих странствий он часто проходил через поселения, подобные этой деревне — маленькие, неприметные для глаз Вэй Усяня места. Однако призрак каждый раз наполнялся любопытством, граничащим с изумлением. Для него всё было так же интересно, как и подавляюще: столько разных способов, как люди могли выглядеть, одеваться, говорить и выражать эмоции! Он никогда не задерживался надолго, предпочитая уединение природы. К тому же, он был убеждён: зло мира следует искать не среди людей, а в его диких, необузданных уголках — в зверях, в силах природы, в ветре, воде и земле. Однако, рано или поздно, он наткнулся на настоящий город. Вэй Усянь почувствовал его приближение задолго до своего «хозяина»: запах дыма, расширение тропы, конные повозки и шумные путники, вскоре присоединившиеся к ним. Люди выглядели странно, их повозки были настолько старомодны, что Вэй Усянь был уверен — он видел их лишь на картинах. Их одежда и причёски казались совершенно устаревшими. Вскоре перед ними раскинулся огромный город, простиравшийся до самого горизонта. Дым поднимался повсюду от кухонных очагов, а шум оживлённых рыночных улиц наполнял воздух, смешиваясь с вонью лошадиного навоза и мусора. Поражённый этим зрелищем — и, быть может, слегка застенчивый — призрак держался холмов, окружающих город, и лишь спустя несколько недель осмелился наблюдать за жизнью внизу из-за деревьев. Всякий раз, глядя сквозь листву на тёмные крыши и башни, он испытывал смешанные чувства: шок и изумление. Он поражался размерам некоторых зданий, пытаясь представить, сколько людей должно в них жить, чтобы оправдать такие масштабы. Эти наивные размышления вызывали у Вэй Усяня сочувствие. Он не сомневался: беднягу ждало великое разочарование. Ведь самые огромные здания, как он знал, вмещали меньше всего людей — богатейшие из богатых требовали пространства, равного тому, что приходилось делить сотням крестьянских семей. В конце концов, воспоминания призрака замедлились, остановившись на тихой лесной поляне. Он, казалось, устроился под сенью дерева, отдыхая и дремля в прохладной тени. Этот покой нарушил пронзительный крик. В то же мгновение, когда Вэй Усянь инстинктивно напрягся, призрак вскочил на ноги и бросился на звук, клинок уже был в руке, готовый защитить. Он гадал, какое чудовище осмелилось явиться так близко к городу. Призрак вылетел на поляну. Чудовище там действительно было — оно нападало на девушку, рвало её одежду, оскверняло её тело. Но вместо морды зверя или демона — на нём было человеческое лицо. Клинок призрака мгновенно нашёл свою цель. Но не было ни тени энергии обиды, ни злобы — ничего, что можно было бы рассеять. — Он человек... — потрясённо осознал призрак. — Я убил человека! «Скатертью дорога, — одобрительно подумал Вэй Усянь. — Ублюдок получил по заслугам». Рыдая, девушка выбралась из-под тела нападавшего, судорожно пытаясь прикрыть изранённое тело остатками одежды. Мёртвый мужчина перекатился на бок, открыв лицо — теперь оно казалось лишь испуганным, почти детским. «Как он может выглядеть так по-человечески, — закричал в уме призрак, — после того, что он сделал?! Я был уверен — передо мной демон!» Плач девушки вернул его в настоящее. Здесь был простой, ясный долг: невинная душа нуждалась в защите. С нежной заботой он накрыл её дрожащее тело своей белой мантией, обработал раны, вытер слёзы и мягко умолял рассказать, что привело к этому ужасу — втайне надеясь, что её слова помогут и ему самому понять. Вэй Усяня снова накрыла волна сочувствия. Этот человек был, пожалуй, даже более закрыт от мира, чем ученики Гусу Лань со всеми их тысячами правил. Он задавался вопросом: неужели Баошань Саньжэнь не подготовила своего ученика ко злу, таящемуся в сердцах людей? Или, быть может, она и сама не могла до конца его постичь? Девушка, собравшись с силами, поведала свою историю. Она была незаконнорождённой дочерью богатого купца. Мужчина, напавший на неё, — клиент её отца, уверенный, что его обманули. Она была уверена: он принял её за одну из законных сестёр — ведь сама она была настолько ничтожна, что отец и не заметил бы её исчезновения. Теперь же она боялась возвращаться домой. Призрак был по-настоящему озадачен. Разве семья не должна заботиться о ней в беде? Разве кровные узы не обязывали любить её с чистейшей преданностью? Его взгляд снова упал на труп — и он содрогнулся. Его наставница всегда внушала ему: жизнь священна, а те, кто обладает силой, обязаны её беречь и защищать. Что бы сказала она теперь, узнав, что её ученик стал убийцей? В его душе родилась твёрдая решимость. Больше нельзя позволять застенчивости удерживать его от города. Он проводит девушку домой — и сам увидит, какое место способно породить подобную жестокость. Должно быть объяснение. Должно быть что-то, что он может изменить. Но, войдя в дом купца, он не нашёл ответов — лишь новые загадки. Он не мог понять, почему никто не проявил к девушке ни капли заботы — напротив, её ругали за порванную одежду. Даже её мать, служанка в этом доме, лишь сказала, что она непослушна, раз выскочила на улицу. Уважая её желание, призрак молчал при посторонних. Но когда представилась возможность поговорить наедине, он не выдержал: — Почему ты не сказала им правду? Если бы они знали, что ты жертва ужасного насилия, они не могли бы так с тобой обращаться! Но она умоляла его: правду нельзя никому рассказывать. Никто не поймёт. Не важно, почему это случилось — важно лишь то, что случилось. И если правда всплывёт, ей будет только хуже. Для призрака такая логика была немыслима. Тревожась за неё, он остался в доме купца на несколько месяцев. Работа нашлась легко: для купца польза от наличия заклинателя, охраняющего караваны и дом, с лихвой окупала бесплатную комнату и пищу. Работая в городе, призрак узнал многое. Люди могли быть жестокими — с улыбкой на губах и лёгкостью в сердце. Человеческое зло часто рождалось не из великой ненависти, а из скуки или случайности. Существовали правила — сказанные и негласные, — что держали мир в плену, обогащая уже богатых и выталкивая бедных на улицы просить подаяния. Каждый день он узнавал больше — и понимал всё меньше. Каждый день он всё более страстно тосковал по горе своей наставницы. А потом, однажды утром, в доме купца поднялся переполох. Девушка исчезла. Спросив у служанки, призрак услышал лишь молчаливое покачивание головой. Повар сжалился и прошептал: была громкая ссора, госпожа дома выгнала девушку. Та забеременела вне брака. Призрак мгновенно всё понял. «Не так уж и наивен, в конце концов», — с любопытством подумал Вэй Усянь. Как странно: сложности общества ему чужды, а откуда берутся дети — знает точно. Велико было его смятение. Он покинул дом купца и бросился на поиски. Нашёл её на той же поляне, где они впервые встретились — с клинком, направленным на собственное сердце. — Какой смысл в этой жалкой жизни?! — рыдала она, пока он вырывал оружие из её дрожащих пальцев. — Моё тело теперь носит отродье того чудовища! Мне ничего не остаётся! Я совсем одна! У меня никого нет! — У тебя есть я, — твёрдо пообещал призрак, нежно сжимая её руки. — Умоляю, не сдавайся. Ребёнок, которого ты носишь, — тоже твой. Он невинен. И будет любить тебя, как мать. Девушка зарыдала ещё сильнее. — Я не оставлю тебя, — повторил призрак. — Позволь нам уйти отсюда вместе. Где-то в этом мире добро должно восторжествовать. Упаковывать было нечего. Ни у него, ни у неё не было почти ничего, кроме его меча. И теперь он понёс их прочь, подальше от места их общей боли. Воспоминания снова стали расплывчатыми. Чувство движения, странствий. Обрывки: растущий живот девушки, призрак, охотящийся на дичь, чтобы её прокормить, дома и поля, мимо которых они проходили, никогда не задерживаясь надолго. И наконец — воспоминания призрака остановились у ворот города. — Не может быть», — прошептал Вэй Усянь, едва прочитав название, выведенное на воротах — пусть и строгим печатным шрифтом. Это был Яньлин. И в то же время — не он. Сам город оказался совершенно иным: там, где в его времени единственным примечательным зданием была обветшалая таверна у главной дороги, здесь тянулись ряды больших, нарядных домов — все яркие, ухоженные, сияющие благополучием. Улицы кипели жизнью; люди были одеты опрятно, лица — сытые и спокойные. Лишь одно осталось неизменным — зелёный силуэт горы Фан на востоке, как вечный страж. Именно в этом Яньлине двое странников, наконец, обрели покой. Жители города — мягкие, добродушные, щедрые от избытка — предложили им маленький домик на краю полей. Им было приятно видеть рядом заклинателя, и трогательно — наблюдать за парой, похожей на дрейфующих супругов, готовящихся стать родителями. Даже акушерка пришла помочь девушке — безвозмездно, с тёплой улыбкой. Вскоре в домике заплакал младенец. А на приусадебном участке молодая мать стала выращивать травы и овощи — для стола, а излишки — на обмен: пара кур, немного риса, моток пряжи. Это стало домом. Впервые с тех пор, как он покинул гору своей наставницы, призрак почувствовал подлинное счастье. С устойчивым очагом, куда можно возвращаться, и свободным временем — он снова пустился в ночные охоты, обходя Яньлин и окрестности, очищая землю от всего, что могло угрожать людям. Не прошло и полугода, как его дела обрели славу. Сначала имя шептали с благодарностью, потом — произносили уверенно, где бы ни ступала нога Яньлин-даожэнь. Вэй Усянь подозревал это с самого прибытия в город — но всё равно был поражён, когда его догадка подтвердилась. Призрак, ученик Баошань Саньжэнь, был тем самым легендарным заклинателем из преданий целителя Ху. Оставалось лишь дождаться — сбудется ли конец старой сказки. С мастерством, равного которому не было, вопрос времени — когда Яньлин-даожэнь привлечёт внимание мира заклинателей. Однажды он стоял у порога своего дома, держа в руках свёрток с приглашением. Орден Мао, что на востоке, собирался праздновать брак наследника — и звал всех заклинателей, чьё имя было значимо. Яньлин-даожэнь долго смотрел на этот странный лист. Во всех своих странствиях он избегал земель, подвластных Орденам, будучи уверен — там не будет нужды в его помощи. Теперь же в его сердце зародилась иная мысль. — Это заклинатели, как я, — сказал он своей спутнице, обсуждая, стоит ли ехать. — Последователи того же пути, хранители тех же принципов! Они должны быть добрыми людьми. Мне следовало поискать их раньше! Она же была осторожнее. — Берегись, — умоляла она. — Я слышала, эти бессмертные могущественны и влиятельны. Не навлекай на себя их гнев. Но Яньлин-даожэнь уже принял решение. Он был убеждён: их сила — знак глубокой даосской преданности, их влияние — естественное следствие безупречной добродетели. Он почти был уверен, что они, как его учитель, совершенствуются в уединении. Иначе как объяснить, почему столько людей страдают от жадности и нищеты? «Да, — решил он, — эти почтенные мастера просто не ведают, что творится в мире. Я воспользуюсь этой возможностью — и сделаю своим долгом открыть им глаза». Вот, наконец, появился план. Что-то, что можно сделать. Ведь даже сквозь горечь и усталость в его сердце всё ещё тлела надежда — что однажды он найдёт ответ на всё зло мира. Тайное, упрямое пламя. И вот, собрав походные вещи, он отправился на восток. Он ожидал увидеть удалённый храм — такой, как тот, где жила Баошань Саньжэнь. Вместо этого — он оказался у подножия гигантской башни, в самом сердце шумной столицы. Всё вокруг кипело: либо ремонтом, либо свадебными приготовлениями. Слуги носили башни цветов и изысканные яства, ремесленники покрывали стены и фрески сусальным золотом. Группа запыхавшихся мужчин волокла огромную золотую статую павлина по гигантской лестнице из чистого белого камня. Яньлин-даожэнь был потрясён до глубины души. «Неужели здесь обитают заклинатели?!» Вэй Усянь был не менее ошеломлён — хотя и по совершенно иной причине. Он узнал эти лестницы. Он даже узнал этот город! Они были в Ланьлине. А эти ступени — те самые, что в его время вели к приёмному залу Башни Кои. Правда, тогда зал был поменьше, да и вся резиденция — скромнее, менее золотая. Но, судя по множеству мастеров, занятых позолотой, путь к величию уже был намечен. Над входом красовалось иное имя. Орден Мао, говорите? Вэй Усянь и так знал, что эти воспоминания — из далёкого прошлого. Но всё равно было поразительно — увидеть такое наглядное тому доказательство. Особенно на фоне того, как Ордена любят трубить о древности своих родов! Оказывается, стоит заглянуть чуть глубже — и всегда найдутся другие «большие рыбы», чьи имена стёрлись со временем. Согласно летописям, Орден Ланьлин Цзинь возник лишь на век позже чем Вэни и Лани. А Баошань Саньжэнь, как гласят предания, была современницей самих основателей. Значит, Яньлин-даожэнь — возможно, первый из её учеников, кто покинул её гору. Пока Вэй Усянь размышлял об этом, Яньлин-даожэнь пришёл к выводу, что, должно быть, ошибся дорогой. Взволнованный, он обратился к ближайшему слуге: — Простите, не могли бы вы сказать — чья это величественная башня? Слуга взглянул на него — заметил меч, почувствовал мощную ауру — и тут же расплылся в угодливой улыбке. — Ах, даочжан, Вы, верно, наш гость! Да-да, Вы пришли как раз туда! — Это... действительно место, где Орден Мао собирается праздновать свадьбу? — Именно! Завтра наш собственный Мао Шимин берёт в жёны невесту! — Увидев недоумение на лице даочжана, слуга с энтузиазмом добавил: — Говорят, она прекраснее цветка! А её семья — клан Цзинь, богатые торговцы с севера, не пожалели ни золота, ни даров! Всё это великолепие — их подарки, доставленные сегодня! Даочжан, Вас ждёт завтра пиршество! «Легко сказать — клан Цзинь! — мысленно воскликнул Вэй Усянь. — Только что думал о них — и вот они, вторая сторона этого грандиозного события! Купили себе вход в общество заклинателей выгодным браком? Не скажу, что удивлён». Яньлин-даожэнь же был ошеломлён. Вернее сказать — совершенно потрясён. Когда его вели внутрь поместья Ордена Мао, все его надежды растаяли, как утренний туман под солнцем. Внутри оказалось ещё хуже, чем снаружи — если снаружи царил декаданс, то внутри он достиг апогея. Орден Мао купался в богатстве, превосходящем самые дикие мечты. Зло, что Яньлин-даожэнь встречал среди простых людей, хоть и терзало его душу, оставалось загадкой — трагедией, вызывавшей скорбь. Но это… это было личным оскорблением. Перед ним стояли люди, которые по идее должны были разделять его учения — смирение, сострадание, воздержание, умеренность, отречение от мирской жадности и излишеств. Вместо единомышленников он увидел тех, кто щеголял богатством, как императоры, выдавал детей за золото и предавался самым низменным удовольствиям, какие только мог предложить мир. Это было не просто несправедливо. Это было предательство. Вэй Усянь был слегка потрясён силой ярости, бушевавшей в груди Яньлин-даожэня. «Мой боевой дядя довольно строг, не так ли? Не скажу, что не согласен с его осуждением — но если он и дальше будет ждать, что среди Орденов найдёт истинных даосов, он лишь обречёт себя на вечное разочарование». Ведь для большинства заклинателей Орденов даосизм и подобные учения были не священным путём, а удобным набором идей — из которых можно было выбрать то, что служит выгоде, и отбросить всё утомительное, неудобное, требующее жертв. «Лучше бы он сейчас же развернулся и убежал домой — и впредь держался подальше от мира Орденов». К сожалению, Яньлин-даожэнь не мог услышать этот совет. Пламя гнева пылало в нём, но он сдерживался — как учил его учитель. Он сохранит ясность ума. Увидит картину целиком. Лишь потом вынесет приговор. Но всё, что открывалось его взору, не давало ни передышки, ни утешения. Будучи гостем свадьбы — и объектом особого любопытства — Яньлин-даожэнь не получил пощады. Его окружили, угощали до избытка, к нему льнули танцовщицы, втягивали в бесконечные беседы хвастливые заклинатели, совали в руки вино и яства. Куда бы он ни пошёл — его захлёстывал водоворот роскоши: переспелые фрукты, духи, пудра, золото, смех, крики, пьяные возгласы. Глава Ордена Мао — ленивый мужчина с громким голосом, пьяными щеками и мягким, не знающим тренировок телом — был достойным предшественником того, кто в далёком будущем будет устраивать пиршества на этой же земле. Как и Цзинь Гуаншань в своё время, он уже усадил к себе на колени двух танцовщиц и вёл самодовольную беседу с новыми родственниками. «Это должен быть лидер? — с горечью подумал Яньлин-даожэнь. — Разве этим людям не стыдно? Как можно следовать за человеком, чья единственная доблесть — кровь в жилах, а меч он не брал в руки годами?» Вэй Усянь, напротив, не был шокирован — он с интересом сравнивал происходящее с тем, что знал из своего времени. Семья Цзиней выглядела иначе, чем он ожидал. Вместо золотых одежд — светлые, нефритово-зелёные оттенки. Без мечей, явно простолюдины — хотя, несомненно, невероятно богатые. Невеста в свадебном наряде и вправду была прекрасна, как обещали. Вглядываясь в толпу, Вэй Усянь заметил и другие знакомые очертания. Орденов Цзян и Не ещё не существовало — но вот люди в чёрной униформе с расплывчатым солнечным узором, вероятно, принадлежали к Ордену Вэнь. А в стороне от шумного зала стояла небольшая группа — с прямыми, как струна, спинами и лентами на лбах. Единственные гости, кроме Яньлин-даожэня, на чьих лицах читался хотя бы намёк на возмущение. Чистый восторг наполнил Вэй Усяня при этом зрелище. Будь он властен над устами призрака — расхохотался бы в голос. Конечно! Если что-то и осталось неизменным в этом далёком прошлом — так это чопорность семьи Ланей! К сожалению, ему не дали как следует рассмотреть предков Лань Ванцзи — внимание Яньлин-даожэня, да и всех остальных, внезапно переключилось на новое зрелище: ещё одну труппу танцовщиц, одетых ещё более скудно, чем предыдущие. Крики и восторги пьяных гостей достигли лихорадочного пика. Вино лилось рекой — во рты, по подбородкам, на пол. Яньлин-даожэнь не выдержал. Он выскочил из-за стола и, бросившись в случайном направлении, оказался на балконе. Схватившись за перила, он тяжело задышал, глядя вниз, на цветочные клумбы. Капли пота стекали с его носа, падая на нежные лепестки. Стон заставил его обернуться. Балкон уже был занят: мужчина, без сознания, прислонился к стене с кувшином вина, а в углу пара вела себя слишком фамильярно. «Я внутри пещеры разврата», — с отвращением подумал Яньлин-даожэнь. Он закрыл глаза, пытаясь медитировать, отгородиться от всего вокруг. Но грубый, самодовольный смех главы Ордена Мао прорвался сквозь его покой, как насмешка — и сделал невозможным любое умиротворение. «Этот человек… — мрачно размышлял Яньлин-даожэнь. — Сколько людей голодают, чтобы на его столе лежал этот жирный кусок? Сколько страдают, пока он тонет в вине и женщинах? Сколько протягивают руки за милостыней, пока он покрывает стены золотом?» Празднества длились несколько дней. Несмотря на глубочайшее отвращение, Яньлин-даожэнь оставался — даже после третьего дня, когда большинство гостей разъехались. На четвёртый день глава Ордена Мао пригласил его на ужин — вместе с отцом невесты. Цзинь Ибинь, старейшина клана Цзинь, был мужчиной с острым взглядом и приятной улыбкой. Уже через несколько минут стало ясно: он уверенно ведёт Орден Мао под свой контроль. Брак дочери стал поводом для переезда всей семьи Цзиней в поместье Ордена — и его золото держало главу Ордена в полной зависимости. Цзинь Ибинь говорил сладко, называя Яньлин-даожэня человеком безупречной добродетели и чести, чья слава опережает его — ибо ни одна цель, на которую он направил взор, не ускользала от него. Но Яньлин-даожэню не было дела до его речей. При первой же возможности он поднял голос, обращаясь к главе Ордена Мао: — Вы выбрали жену для сына ради собственного возвышения? Вы хоть раз выходили за пределы своих позолоченных стен — видели бездомных на своих улицах? Как вы можете пировать в роскоши, когда другие не имеют даже куска хлеба? Как и следовало ожидать — разгорелся жаркий спор. Глава Ордена Мао пригласил Яньлин-даожэня, чтобы заручиться связью с могущественным бродячим заклинателем. Яньлин-даожэнь принял приглашение, надеясь найти единомышленника — того, кто разделит его идеалы и поможет очистить мир от зла. Их пути оказались несовместимы. Наконец, глава Ордена Мао, дойдя до предела от обвинений, приказал своим ученикам выдворить Яньлин-даожэня с территории Ордена. — Не смейте ко мне прикасаться! — выплюнул Яньлин-даожэнь, когда ученики Мао двинулись к нему — один даже посмел его толкнуть. Мужчина мгновенно рухнул, отброшенный к ближайшей колонне, и без движения сполз на пол. От одного мгновения к другому — энергия в зале изменилась. Члены Ордена Мао — только что самоуверенные и возмущённые — инстинктивно отпрянули, испугавшись этой демонстрации без усилий подавленной силы. Цзинь Ибинь и его свита вскочили с мест и отступили назад, широко раскрыв глаза. Яньлин-даожэнь оглядел лица вокруг — страх в каждом взгляде — и почувствовал, как праведное оправдание наполняет его грудь. Он почти не приложил усилий — а они смотрели на него, будто перед ними явилось нечто невообразимое! «Как же легко их поставить на место!» В следующий миг вся ярость, копившаяся в нём дни напролёт, удесятерилась. «Эти слабаки называют себя заклинателями?!» В его сознании вспыхнуло воспоминание: то самое деформированное яо, убитое им вскоре после ухода с горы наставницы — с чёрными, пульсирующими наростами энергии обиды, которые он срезал, чтобы очистить труп. Она была и здесь — та же болезнь. Только теперь энергия обиды не холодила своей чернотой и не пульсировала — она сверкала золотом. Не менее мерзкая. Не менее требующая иссечения. Сила хлынула по его телу, заставив духовную энергию вспыхнуть агрессивным сиянием. Когда он шагнул вперёд, её вихри танцевали вокруг него, ослепляя посредственных Цзиней, которым пришлось прикрывать глаза. Когда он обнажил сверкающий клинок — большинству заклинателей Мао тоже пришлось заслониться. — Ч-что ты задумал?! — взвизгнул глава Ордена Мао. «Да, — подумал Яньлин-даожэнь, шагая всё ближе к дрожащему ничтожеству. — Так и должно быть. Смотри. Видишь разницу между мной и такими, как ты? Что ты можешь противопоставить мне? Ты думал, твои золотые троны защитят тебя от смертной крови, пульсирующей в твоих жилах?» Глава Ордена Мао споткнулся и рухнул на пол. — Стой! Что ты делаешь?! Он сошёл с ума! Помогите! Кто-нибудь! — Я дарую тебе избавление от твоих грехов, — произнёс Яньлин-даожэнь, поднимая меч. — Пусть мой клинок станет праведностью, которую ты презираешь. Пусть твоя жалкая могила возвестит миру: твоё собственное распутство и жадность притянули мой клинок к твоей плоти. Одним движением Яньлин-даожэнь положил конец жизни главы Ордена Мао. «Чёрт, — ошеломлённо подумал Вэй Усянь в ужасе. — Ну, это точно будет иметь последствия».