Юность в путах желаний

С того самого мгновения воспоминание прорвалось — не как волна, а как обвал: чистый, необузданный хаос. Один за другим из теней являлись ученики Ордена Цзинь — яростные, отчаянные, все до единого жаждущие отомстить за убитого главу. Но их силы были ничтожны перед бурей, что они вызвали. Яньлин-даожэнь был непревзойдённым в убийстве — так же, как и в ночной охоте. Его клинок пел песню смерти, а шаги не оставляли следов, кроме крови. Лишь когда явился сам наследник Ордена, Мао Шимин, во главе сотни вооружённых заклинателей, Яньлин-даожэнь, наконец, отступил. Он вырвался из Башни, спускаясь по её белоснежным ступеням — каждая оставалась помечена алым следом, будто печатью его ярости. Взлетев на меч, он устремился обратно в Яньлин. Он явился в скромный домишко на окраине полей — всё ещё в кровавых пятнах, всё ещё дышащий ненавистью, острее и темнее, чем когда-либо. Его подруга втащила его через порог, глаза её были полны ужаса. — Что ты натворил?! Что ты натворил?! — Наставница была права, — прошипел он, как змея, — этот мир — мерзость. — Чья это кровь?! — Я убил их. Такие люди — язва, гниль, что точит мир изнутри! Ребёнок в колыбели заплакал — тонкий, беззащитный плач, разрывающий тишину. Женщина закрыла глаза, без сил опустилась на табурет. Слёзы катились по её щекам. Кулак со звоном ударил по дереву стола. — Какой толк в их наказании?! Даже если ты перебьёшь их всех — придут новые! Займут те же места, наденут те же маски! Их ссора вспыхнула, как порох — резкая, неумолимая, полная боли и отчаяния. Спор оборвался лишь с уходом Яньлин-даожэня; покинув дом в ярости и хлопнув дверью, он умчался в ночь. Неделями напролёт он бросался в каждую ночную охоту, какую только мог найти, оставляя Яньлин всё дальше и дальше позади. Однажды ночью он лежал на бесплодном поле, глядя в ясное, усыпанное звёздами небо. «Как прекрасно, — подумал Яньлин-даожэнь. — Наставница, не поэтому ли ты запечатала себя на вершине своей горы? Если на эти звёзды можно смотреть с незапятнанным счастьем, то почему бы не делать этого в полной изоляции?» Он лежал там долго. Наконец, вздохнув, он сел. Не осознавая до конца, что принял решение, Яньлин-даожэнь вскочил на меч и полетел обратно к Яньлину. Его встретило красное зарево на горизонте — там, где должен был быть его дом. Вэй Усянь почувствовал, как сердце его облилось ледяной водой. Он знал, что это означало. Он видел это красное марево в ту ночь, когда Пристань Лотоса сгорела дотла. Нет. — Нет! — закричал Яньлин-даожэнь и резко ускорился. Жара вокруг него нарастала, становилась всё нестерпимее, пока он не ворвался сквозь пламя, выкрикивая имена своей семьи — имена, забытые, слишком болезненные, чтобы явиться даже во сне. Он нашёл лишь обугленные останки своей подруги и её маленького ребёнка среди горящих руин их общего дома. — Опоздал, демон! Яньлин-даожэнь обернулся. Его взгляд упал на того, кто стоял во главе большой группы заклинателей, — на самого Мао Шимина. — Уже твой любимый город пылает за твои преступления! Яньлин-даожэнь пошатнулся вперёд, вцепившись в горящий косяк двери своего разрушенного дома, не чувствуя боли от огня, плавящего ему кожу. — Ты... это ты поджёг этот дом? Это ты?! — Я! — заорал в ответ Мао Шимин. — Та сука, с которой ты жил, осмелилась напасть на меня кухонным ножом!!! — Кухонный нож?! Кухонный нож?! Что она могла тебе сделать кухонным ножом?! За это ты её убил?! А как же ребёнок?! — Слёзы текли по щекам Яньлин-даожэня, мгновенно высыхая в жаре пламени. — Какое отношение ребёнок имеет ко всему этому?! — Половина моей семьи мертва из-за тебя! Даже если бы я сжёг весь мир, я был бы прав! С рёвом Яньлин-даожэнь бросился вперёд, в самую гущу толпы заклинателей. «Пусть весь мир сгорит дотла, — подумал он, убивая одного за другим, прекращая жизнь за жизнью, пока огонь бушевал вокруг. — Что стоил этот мир, если даже крошечное добро, что в нём существовало, ничего не значило? Что значил тот маленький покой, та любовь, что он обрёл, перед этим пожирающим адом?» Всё это было слабостью, хаосом, ненавистью и тьмой. Пока мир вокруг него раскалывался на части, Яньлин-даожэнь не различал, чью плоть рассекает, чья кровь заливает его алым цветом, пока не перестал видеть что-либо вообще. Он убил всех — бегущих горожан Яньлина, заклинателей, даже собственную тень — всё, что имело облик человека. Вэй Усянь хотел содрогнуться. Вот оно — что значит абсолютное безумие. В конце концов, единственным, кто остался стоять рядом с ним, был Мао Шимин, хотя и смертельно раненный. Яньлин-даожэнь, смертельно раненный сам, удерживал дикий взгляд, сфокусированный на кровавом следе, который оставлял бегущий наследник Ордена, преследуя его сквозь ночь, всё дальше и дальше от горящих руин Яньлина. Они бежали и бежали. Ночь сменилась днём, проливая бледный свет на человека и его добычу — обоих обречённых. В конце концов, Вэй Усянь узнал скалы возле деревни Бучжай, возникшие перед ними. Спотыкаясь на каждом шагу и еле держась на ногах от потери крови, Яньлин-даожэнь нашёл путь в ущелье. Рядом зиял вход в пещеру — чёрная дыра в горе, что вздымалась над водой. Вход в шахту, хотя и выглядел заброшенным. Мао Шимин лежал на краю бегущего ручья. Он уже был мёртв. Увидев поверженного врага, Яньлин-даожэнь почувствовал, как последние силы покидают и его. Он рухнул, жёстко ударившись о грубый гравий. Он очнулся от звука голосов над собой — яростных, мстительных проклятий. Едва сумев открыть залитые кровью глаза, Яньлин-даожэнь различил большую группу людей на мечах, устремлявшихся к нему. И в самом авангарде, несомый одним из последних выживших Ордена Мао, был Цзинь Ибинь. По его приказу Яньлин-даожэня поволокли вглубь шахты — всё ниже, ниже, под самые корни горы. Погребение, достойное демона. Его бездыханное тело тащили сквозь ледяную воду, швыряли о камни, сковывали тяжёлыми цепями. Когда первый меч вонзился в его плоть — он очнулся. В агонии. В животном страхе. Он бился, как загнанный зверь, кусался, рвался, кровь хлестала изо рта, из носа, из глаз. Но цепи держали крепко. С каждым новым ударом меча боль нарастала, пока не поглотила всё — не осталось ничего, кроме боли и собственных криков. И всё это время Цзинь Ибинь стоял молча, с торжествующей улыбкой глядя на него сверху вниз, как на пойманную крысу. «Неужели вот она — истинная сила? Этот ничтожный, подлый интриган?!» Но вдруг — слабая мелодия. Прекрасная. Искренняя. Сердечная. Что это? Где он слышал её раньше?! Он метнулся вверх, оглядываясь — та же пещера, но пустая. Люди исчезли. Боль — тоже. Роскошные одежды Цзиней испарились, но лицо… оно осталось. Он должен умереть. Он должен умереть! — Ауч! Слезай, слезай! Ты тяжёлый!!! Голос — чужой, испуганный, мягкий. Тело под ним дрогнуло и обмякло, едва лезвие коснулось горла. Какая насмешка! Неужели вот она — вершина мира заклинателей? Такая жалкая, ничтожная слабость?! — Вэй… Вэй Усянь! Что ты д-делаешь?! Лицо всплыло в фокусе — другое. Чертами мягче, глазами темнее и больше, полными невинного недоумения и страха. Не та хитрая, ледяная жестокость из воспоминания. И имя… другое имя тоже всплыло, не так ли? — Цзинь… Цзысюань? Вэй Усянь опустил взгляд. Его меч — Суйбянь — прижат к бледному, нежному горлу. Там, где лезвие коснулось кожи, уже проступила крошечная, алмазная капля крови. — А! Вэй Усянь рванулся назад — и с глухим стуком рухнул на камень. Острая, раскалывающая боль пронзила виски, будто лезвие рассекло череп. Он схватился за лоб и свернулся на земле, выдавливая сквозь зубы стон. — …сянь? Вэй Усянь! Эй, ты в порядке?! — Голос Цзинь Цзысюаня, панический и дрожащий, пробивался сквозь пелену боли. — Ты… ты одержим?! Чёрт, я же знал, что это ужасная идея! Что мне делать — я… я даже не умею изгонять духов!!! — Жалкий! — взревел Яньлин-даожэнь внутри его сознания. — Вспори ему горло! Кровь сына потомка моего врага — твоя законная жертва! — Заткнись, ради всего святого! — рявкнул Вэй Усянь вслух. Цзинь Цзысюань ахнул. — ...Что ты только что сказал?! Вэй Усянь, это ты… или… подожди, это призрак говорит?! Я… я не боюсь тебя, дух-сяньшэн! Я тоже занимался совершенствованием, знаешь ли! Первого злого духа я изгнал в десять лет! Я не позволю тебе украсть тело моего друга! Эта наивная, но искренняя вспышка отваги неожиданно помогла Вэй Усяню собраться с мыслями — хотя бы настолько, чтобы выдавить слова: — Это не… Павлин, послушай… не… чёрт! Слёзы навернулись на глаза Цзинь Цзысюаня. — О, слава Небесам, это всё ещё ты! «Не только я», — хотел сказать Вэй Усянь, но не смог. Яньлин-даожэнь был не из тех «пассажиров», что вежливо уступают место. Он впился в меридианы Вэй Усяня, как ядовитый тростник, пытаясь заставить его вонзить Суйбянь в сердце Цзинь Цзысюаня. Каждый миг требовал от Вэй Усяня напряжения всей воли — лишь бы не поддаться. Но он уже привык к этой энергии обиды. Раньше, когда призрак отказывался идти на контакт, Вэй Усянь был бессилен. Яньлин-даожэнь был слишком могуществен, чтобы его можно было принудить. Но теперь, когда тот влил почти всю свою сущность в меридианы Вэй Усяня, правила изменились. Вопрос был не в силе — а в силе воли. Чья возьмёт верх? Вэй Усянь начал дышать медленно, глубоко, возвращая контроль над разумом. Он мысленно заполнял каждую щель своего сознания — от извилин мозга до костей черепа — пока для незваного гостя не осталось ни щели. Яньлин-даожэнь шипел, метался в меридианах, бросал проклятия — но не причинял реального вреда. По крайней мере, Вэй Усяню. Оказалось — больше лая, чем укуса. Ещё один вдох. Ещё один. И, наконец — он вытолкнул призрака наружу. Цзинь Цзысюань вскрикнул и встал перед телом матери, когда Яньлин-даожэнь материализовался. Белые мантии развевались вокруг его царственной фигуры. Лицо — суровое, надменное, достойное ученика бессмертного. Ни единого намёка на то, что минуту назад он устраивал истерику в чужом уме. — Ты разочаровываешь, племянник, — произнёс призрак. — Выбирать союзника из этой крови? Твоё тело куда лучше подошло бы, чтобы уничтожить их — тех, кто высасывает из мира добро, отравляя его жадностью и самодовольной порчей. Хотя слова обращены были к Вэй Усяню, взгляд Яньлин-даожэнь неотрывно покоился на Цзинь Цзысюане. Тот, всё ещё держа мать, просто разинул рот — наполовину в ужасе, наполовину в благоговейном трепете. — Твои решения и твои сожаления — твои, дядя, — сказал Вэй Усянь. — Моё тело не для чужой мести. И разве истинный даос не должен взвесить всё, прежде чем действовать опрометчиво? Не то чтобы Яньлин-даожэнь был образцом сдержанности — особенно в конце жизни — но Вэй Усянь решил это опустить. Нужно было удержать призрака в диалоге, пока тот ещё был склонен слушать. — Клянусь тебе, дядя: если ты выслушаешь меня — поймёшь, почему я стою рядом с Цзинь Цзысюанем. Цзинь Цзысюань вздрогнул, услышав своё имя. — А? Что? Вэй Усяню было не до объяснений. Яньлин-даожэнь смотрел на Павлина так, будто вот-вот высосет из него всю жизненную силу, оставив лишь пустую оболочку. Защитный барьер Чэньцин давно испарился — призрак был вне контроля. Оставались только слова. Им и нужно было спасти положение. — Видишь ли, его отец — именно тот тип людей, которых ты ненавидишь. Жадный, самовлюблённый гедонист — точь-в-точь как его предки. Из-за него даже разгорелась война! Но Цзинь Цзысюань — он не смог стоять в стороне. Он смело обличал отца за отступление от даосских ценностей! Да, он сделал всё, что мог, чтобы вернуть Орден Ланьлин Цзинь на путь истинный! Даже сейчас, когда его наказали — лишили заслуженного, выдающегося совершенствования, сбросили до посредственности и сослали в изгнание — он не сожалеет! Не так ли, Цзинь Цзысюань? Цзинь Цзысюань снова вздрогнул, лицо его слегка покраснело. — А-а?! Э… то есть, конечно, я… э… — Ведь как же! — воскликнул Вэй Усянь. — Как мог Цзинь Цзысюань сожалеть? Он — прилежный ученик даосских писаний! Он знает: противостоять отцу, который грабит бедных и купается в пороке — это не грех, а долг! Красные глаза Яньлин-даожэнь сузились. Чёрный дым всё ещё бушевал вокруг него. — Это так? Несмотря на насмешливый тон, Вэй Усянь был уверен: он попал в цель. Увидев жизнь и смерть этого человека, он знал одно: единственный способ умиротворить фанатика вроде Яньлин-даожэнь — заставить его увидеть, как один из его «врагов» идёт по даосскому пути. Это должно было лишить его хотя бы половины ярости. — Именно! — подтвердил Вэй Усянь. — Клянусь честью — я не встречал в жизни более усердного читателя даосских текстов, чем мой друг! — Он бросил через плечо многозначительную ухмылку. — Твоя очередь, Павлин! Не подведи! — А, э, д-да! — храбро выпалил Цзинь Цзысюань. — Я… э… читал кое-какие свитки раньше…? — Кое-какие?! — фыркнул Вэй Усянь. — Его невозможно было вытащить из библиотеки ни на миг во время учёбы! Уверен, он знает наизусть все важнейшие тексты — э… — он лихорадочно рылся в памяти, — «Канон разума и добродетели», «Писания учителя Чжуана», «Внутреннее обучение» — и все прочие каноны! — О! «Писания учителя Чжуана» мне особенно нравились. Он местами очень забавен, — искренне согласился Цзинь Цзысюань. — Вот! — воскликнул Вэй Усянь, искренне удивлённый, что Павлин вообще что-то знает. — Видишь, дядя? Перед тобой — человек, способный открыть новую главу для своего Ордена! Как только он отберёт власть у своего злого отца, он построит новый Орден — с даосизмом в самом сердце! — Что…. Вэй Усянь! — взвизгнул Цзинь Цзысюань. — У меня даже золотого ядра больше нет! Как ты себе это представляешь…? — Поклянётся ли он? — перебил Яньлин-даожэнь, его красные глаза повелительно вспыхнули. Улыбка Вэй Усяня застыла. — Э-э… поклясться? Как именно? Призрак шагнул вперёд. — Клятва, начертанная на плоти. Проклятие: если он когда-либо скатится к жадности своих предков — он добровольно примет самую ужасную из смертей. Что?! Вэй Усянь тут же бросился на посредничество. — А-ха-ха! Погоди-ка, разве это не заходит… э-э… чуть чересчур далеко? — Он ведь только думал, что Павлин даст словесное обещание — не больше! Но Яньлин-даожэнь даже не удостоил его взглядом. Весь его фокус был прикован к Цзинь Цзысюаню. — Жадность и потворство — пища коррупции. Можешь ли ты, Цзинь Цзысюань, честно поклясться, что устоишь перед их соблазном? Что останешься добродетельным и скромным до самого дня своей смерти? Орден — это заслуга, а не кровь. Он должен учить бережливости и смирению, не хранить золото, пока в мире есть хоть один голодный рот. Он должен быть предан совершенствованию тела и духа с железной дисциплиной. Примешь ли ты проклятие в свою плоть — и тем докажешь решимость построить такой Орден? Голос призрака звучал насмешливо — он явно не верил, что Цзинь Цзысюань на такое способен. Да и с чего бы ему быть способным? С тех пор как Вэнь Мао заменил систему Орденов — от школ наставничества к наследованию по крови и первородству — не нашлось ни одного Ордена заклинателей, кто бы не последовал этому пути с радостью! Единственный способ постичь истинный даосизм в наши дни — искать один из немногих уцелевших даосских храмов, да и те давно пришли в упадок. Перестроить современный Орден по древним заветам — задача непосильная для большинства. А уж для Цзинь Цзысюаня, лишённого ядра и изгнанного из такого гиганта, как Ланьлин Цзинь — тем более! Как он вообще мог что-то сделать?! Мысли Цзинь Цзысюаня, казалось, вели его в том же направлении. — Э… а что, если я провалюсь? Если не смогу отобрать Орден у отца? Что тогда со мной будет? «Павлин! — хотел заорать Вэй Усянь. — Ты хоть понимаешь, что рассматриваешь?!» — Какую жизнь ты повёл бы в таком случае? — подозрительно спросил Яньлин-даожэнь. Цзинь Цзысюань замялся. — Ну… сейчас у меня, честно говоря, нет никаких планов… Хотя однажды я всё же должен пробраться в Башню Кои — забрать своих собак. Не могу же я их бросить. И, может, ещё мой лук из покоев вытащу… тогда смогу охотиться, немного побродить, посмотреть мир… Я всегда мечтал увидеть Южное море и Великую пустыню. Обида Яньлин-даожэнь дрогнула — на миг ослабла. Это был явно не тот ответ, которого он ожидал. Даже Вэй Усянь был поражён. Павлин говорил с таким искренним энтузиазмом — о столь скромных, почти детских мечтах. Но разве сам Вэй Усянь не знал этого чувства? Разве не мечтал в детстве, бродя по улицам, о простой жизни — без амбиций, лишь с едой в животе и тёплым углом для сна? Может, Цзинь Цзысюань вынашивал эти мысли всё время в заточении. — Я… не взыщу проклятия, если дело дойдёт до этого, — решил Яньлин-даожэнь. На миг Цзинь Цзысюань, казалось, взвесил всё. Затем кивнул, встал и, глядя прямо в глаза призраку, твёрдо произнёс: — Хорошо. Наложи на меня проклятие. — Цзинь Цзысюань! — вскричал Вэй Усянь. — Ты не можешь просто так просить наложить на себя проклятие!!! Павлин бросил на него недоуменный взгляд. — А ты тот, кто даёт советы о том, как вмешиваться в чужую обиду? Это заставило Вэй Усяня мгновенно замолчать. Наглец! Прежде чем он успел прийти в себя, придумать хоть какой-то хитроумный способ вернуть контроль над ситуацией — над Павлином и призраком его боевого дяди — Яньлин-даожэнь уже стоял на краю того самого холма, где его убили и сковали. Он протянул руку, ладонью к Цзинь Цзысюаню. В следующий миг половина энергии обиды, висевшей в пещере, сгрудилась в одну гигантскую чёрную стрелу — и вонзилась прямо в грудь Цзинь Цзысюаня. Цзинь Цзысюань вскрикнул. Вэй Усянь бросился вперёд и успел подхватить друга, когда тот рухнул на колени. — Цзинь Цзысюань! Чёрт, ты в порядке?! — Он выдержит, — холодно заявил Яньлин-даожэнь. — Ух… — Бледный как бумага, Цзинь Цзысюань опустил взгляд на себя. Дрожащими пальцами отодвинул воротник чужой мантии. Прямо на солнечном сплетении расцветало тёмное пятно — чёрная метка в форме звезды размером с кулак. — Чёрт! Больно? Можешь дышать? — забеспокоился Вэй Усянь. С отметинами проклятий не шутят, а уж на столь жизненно важном месте — особенно! — Я… в порядке, кажется. — Откровенно делая храброе лицо, Цзинь Цзысюань вырвался из захвата Вэй Усяня. — Не болит. — Не болит?! — Вэй Усянь едва сдерживался. — Ты будешь благодарен, если это не окажется самой большой ошибкой твоей жизни! Я не уверен, что хоть кто-то в мире заклинателей сможет уничтожить этого призрака и снять с тебя проклятие, если ты передумаешь! Что я скажу шицзе?! — Те беспокойные существа, которых ты пробудил, племянник, — заговорил Яньлин-даожэнь, заставив Вэй Усяня вздрогнуть посреди его внутреннего крика. — Как ты примешь за них ответственность? — Ответственность? — Вэй Усянь почесал затылок. — Ну… честно говоря, я надеялся, что большинство из них успокоятся, как только порвут Цзиней в этой тюрьме. Призрак посмотрел на него так, будто тот только что произнёс самую глупую фразу в истории человечества. — Все они испытали невыразимые муки от рук этого клана. А их мучители до сих пор на свободе. Несколько разорванных тел не искупят их боли. Падут все Цзини — только тогда они обретут покой. Цзинь Цзысюань нервно поёжился. Как и подозревал Вэй Усянь, мысль об уничтожении всего его Ордена явно не грела ему душу — как бы быстро он ни принял смерть отдельных учеников в этой тюрьме. Но Вэй Усянь понимал: его боевой дядя прав. Он вытащил этих узников из их могилы — какой бы неподходящей она ни была — пробудил их песней Чэньцин, использовал их обиду, их боль для своих целей. И хотя он был уверен, что сможет загнать их обратно под землю так же легко — это было бы верхом неблагодарности. К тому же — зачем тратить такую силу впустую? В его сознании мелькнуло лицо Вэнь Чжулю. Он улыбнулся. — Тогда я приму ответственность. Да. Охота ещё не окончена. Добычи — хоть отбавляй. * * * В конце концов, Вэй Усяню потребовалось уничтожить лишь одного нефритового зверя — и Яньлин-даожэнь вырвался на свободу. Разрывая оковы, он вырвался из пещеры — своей гробницы и темницы на сотни лет — в вихре чёрной энергии обиды, унося с собой и свои собственные останки. Вэй Усянь уже подумал, что просчитался — и освободил боевого дядю лишь для того, чтобы тот немедленно умчался в кровавую бурю. Но, выйдя из тюрьмы, он увидел: Яньлин-даожэнь всё ещё здесь. Стоит рядом с толпой нежити, всё ещё мерцающей вокруг Флага, притягивающего духов, и смотрит вверх — будто наслаждается ясным ночным небом. Пока Цзинь Цзысюань ушёл искать Да-Шаньян, Вэй Усянь осторожно подошёл к боевому дяде. — Эти тёмные искусства, что ты применяешь, — заговорил призрак, — на поверхности кажутся аморальными. Но я не ощущаю вреда для душ, что ты поднял. Древние писания не запрещают такую силу. Лишь бы твой разум не дрогнул — и души будут повиноваться тебе без вреда себе и тебе. — А ты, дядя? Ты одолжишь мне свою силу — хотя бы на одну грядущую битву? Призрак склонил голову. — А после? Что ты будешь делать? Пойдёшь следом за Цзинь Цзысюанем — следить, выполнит ли он свою часть сделки? Яньлин-даожэнь фыркнул. — Нет нужды. Как только он нарушит обет — я узнаю. И всегда смогу найти его — и исполнить проклятие. Ну, чёрт. Вэй Усянь надеялся, что в худшем случае Павлин хотя бы сможет бежать и прятаться — но, похоже, тот сам себя загнал в угол, согласившись на безумные условия призрака. Теперь, пока Цзинь Цзысюань дышит, а останки Яньлин-даожэня целы — они связаны навеки. Оглядевшись, Вэй Усянь понял: призрак уже спрятал свой скелет — где-то. Спрашивать — бессмысленно. — Но есть вещи, за которые мне надлежит искупить вину, — продолжил Яньлин-даожэнь. — Перед смертью я в безумии уничтожил невинные жизни. Вскоре я вернусь в Яньлин — и снова предложу его людям своё покровительство. Вэй Усянь улыбнулся. — Достойное дело. Люди Яньлина — добрые и честные. Если кто и заслуживает личного защитника — так это они. Это было всё, что ему нужно было знать. Забудьте защитные заклинания или Суйбянь — в деле защиты Яньлина от вторжения заклинателей ничто не сравнится с призраком столь мелочным и лично заинтересованным, как Яньлин-даожэнь. Более того — Коалиции будет почти невозможно собрать достаточно сил и людей, чтобы победить обиженный дух такого уровня прямо сейчас. Оставалось лишь два вопроса, чтобы окончательно обеспечить безопасность семьи его дяди. Первый — избавиться от надзирателя Мэна. Но сейчас это было невозможно — Вэй Усянь даже не знал, где тот находится. Второй — Лин Юйсюань всё ещё был в плену у врага. Это Вэй Усянь намеревался изменить — любой ценой. Яньлин-даожэнь обратил свои красные глаза к орде нежити. — В нескольких ли к северо-востоку, глубоко в лесу, есть пещеры. Они укроют нас от лучей восходящего солнца и преждевременного обнаружения. Я поведу всех туда — ждать тебя, племянник. Вэй Усянь склонил голову. — Благодарю. Я скоро вернусь. К тому времени, как Цзинь Цзысюань прибыл с Да-Шаньян, все мёртвые существа покинули ущелье и растворились в тёмном лесу. Вэй Усянь помог другу усадить госпожу Цзинь на спину кобылы. Они условились: безопаснее всего будет спрятаться в деревне Бучжай, а не пытаться в одиночку пересечь гору Фан. — Держись незаметно, — наставлял Вэй Усянь Цзинь Цзысюаня, передавая ему свой мешочек-цянькунь. — Сними комнату в гостинице и сиди там, пока сможешь. Не называй никому своего имени, успокой мать, как только она очнётся. Я постараюсь найти тебя через три дня. — Он почесал гриву Да-Шаньян. — И не балуй эту молодую госпожу слишком сильно. Она и так уже избалована до невозможности. На спине лошади Цзинь Цзысюань выглядел немного растроганным. — Ты… точно уверен, что пойдёшь на северо-восток совсем один? Вэй Усянь кивнул. — Да. Это, вероятно, мой лучший шанс навсегда защитить семью. Кроме того — если есть возможность остановить продвижение сил Вэнь Чао к Нечистому Царству — я был бы жалким солдатом, если б не воспользовался ею. Я ведь технически сражаюсь под знаменем Цинхэ Не, помнишь? Надо наверстать недели, что я прогулял. Цзинь Цзысюань вздохнул и осторожно спрятал мешочек в складки мантии. — Что ж… береги себя. Постарайся не умереть… Мне совсем не хочется объяснять всё это Лань Ванцзи. И… наверное, не стоило говорить, но… Вэй Усянь, смотри за собой. У тебя ещё есть ядро, которое можно потерять. Вэй Усянь снова кивнул. Удерживая улыбку на лице, он весело махал, пока Цзинь Цзысюань не скрылся за поворотом ущелья. Но как только тот исчез из виду — улыбка тут же сползла с его лица. Время вышло. После первого раза — когда он случайно управлял покойной госпожой Му в подвале у озера Билин — Вэй Усянь смог оправдать молчание перед Лань Ванцзи. После второго — в храме Линшань — его уверенность начала колебаться. Теперь же, когда он собирался повести орду обиженных существ для нападения на крупнейший вражеский лагерь — лагере, существование которого ему самому открыл Лань Ванцзи — он больше не мог скрывать своих действий. Вэй Усянь устал прятаться. Пусть Лань Ванцзи узнает всю правду — уродливую, тёмную. Пусть отречётся от него, если захочет. Пусть вынесет осуждающий приговор мужу, которого сам же и выбрал. Пусть сожалеет. Если сердцу Вэй Усяня суждено разбиться на тысячу осколков — пусть уже разобьётся! Ведомый этой решимостью, он достал свою кроличью печать, составил письмо — и отправил его. Затем двинулся на северо-восток — навстречу своей нежити. Что касается вопроса уважаемого Ханьгуан-цзюня о том, присутствовал ли скромный Вэй в прошлом, настоящем или будущем в районе трёх границ Цзинина: Да.