Юность в путах желаний

Загрузив самые тяжёлые продукты в свой мешочек-цянькунь, чтобы облегчить ношу Да-Шаньян, Вэй Усянь направился к ферме своего дяди. Приближалась полночь, и, хотя он нисколько не сожалел о том, что задержался в Яньлине допоздна, его глодало чувство вины за беспокойство, которое он наверняка доставил семье, — тем более что дядя уже как-то раз предупреждал его не возвращаться слишком поздно. Да-Шаньян, казалось, тоже рвалась домой. Темнота горы Фан явно тревожила её настолько, что Вэй Усянь большую часть пути держал в руке маленькое духовное пламя, освещая им лесную тропинку. Они уже почти достигли старого оврага, когда Да-Шаньян забеспокоилась ещё сильнее: её уши заметались в разные стороны, а шаг замедлился. — Что такое? — прошептал он, поглаживая мягкую шерсть кобылы и чувствуя, как мышцы её шеи напряглись под его ладонью. Почти в тот же миг сработали его собственные инстинкты. Он быстро спрыгнул с лошади, готовясь защитить их обоих от чего бы то ни было, что таилось в темноте. Справа от них послышался шорох — шелест листвы и едва различимый хруст ветки. Да-Шаньян рванулась в сторону с испуганным ржанием. Раздалось низкое рычание, а затем лай — единственное предупреждение перед тем, как из подлеска выпрыгнула тёмно-серая тень. Оцепенев от неожиданности, Вэй Усянь едва успел среагировать, как по воздуху пронёсся ещё один рык, и маленькая бледная фигурка врезалась в — как он вдруг осознал, придя в себя, — не собаку, а волка, что нападал на них. Волка отбросило в сторону, и к ещё большему изумлению Вэй Усяня, он узнал Фэн Хуэя, который сидел у хищника на спине, визжа и вырывая клочья серой шерсти своими маленькими кулачками, в то время как волк выл и пытался сбросить его. А в следующий миг, отчаянно вздыбившись, Да-Шаньян привела волка в такое смятение, что он, невзирая на призрачного седока, обратился в бегство, унося с собой незваного спутника. Вслед за ним, подхваченные вихрем паники, умчались и прочие волки — топот их лап замер вдали, так они спешили догнать перепуганного вожака. Придя в себя, Вэй Усянь бросился успокаивать Да-Шаньян, пока та не поранила себя. Тот волк не казался слишком большим. Скорее всего, он был из стаи молодых, неопытных и оттого дерзких хищников, что пытались откусить больше, чем могли прожевать. Не вмешайся Фэн Хуэй, Вэй Усянь был уверен, они бы всё же сумели нанести некоторый урон, прежде чем он полностью пришёл в себя или Да-Шаньян затоптала бы их насмерть. — Тш-тш, всё уже позади, — успокаивал он взволнованную кобылу, ритмично поглаживая её бок, в то время как сам оглядывался в поисках призрака. Почему он последовал за ними? Что двигало им, исполненным обидой? Не желая рисковать и запечатывать своё ядро, пока пробирается в этой темноте, Вэй Усянь вывел Да-Шаньян из гущи леса к самому оврагу и выждал немного, не сводя глаз с линии деревьев. Наконец, меж стволов показалась бледная маленькая фигурка — ухмыляющийся, исхудавший ребёнок. Подняв руку, Фэн Хуэй помахал ему. Беззубая улыбка придавала ему вид чего-то совершенно безобидного, разительно контрастируя с тем рычащим злобным духом, которым он был мгновение назад. В следующий миг его не стало. Талисман, обнаруживающий духов, ничего не показал. Вэй Усянь размышлял об этом странном происшествии всю дорогу до фермы. Если погребение ребёнка не было сутью его обиды, он был уверен, что он уже начал восставать как призрак ещё до того, как его смыло в реку. Его мёртвая плоть, разорванная на части, могла лишь облегчить его духу скорейшее освобождение. Он последовал за Вэй Усянем, который пытался вернуть его тело, оставаясь в основном незамеченным и ненавязчивым, пока на него не напали. Затем он вышел, чтобы защитить его, вскоре после чего рассеялся. Что же в способе его смерти позволило ему обрести покой? Вэй Усянь взглянул на звёзды, видимые теперь, когда дождевые тучи ушли. Он помнил голод как смутный кошмар. Живя на улицах Илина, голод всегда был рядом, настолько неотъемлемой частью каждого мгновения, что отступал на задний план, когда находились другие заботы — бегство от собак и злых хозяев лавок или страх замерзнуть насмерть, но он никогда не забывался. Если бы в один день он просто не смог подняться от голода и медленно умирал бы от истощения, каково бы это было? Можно было бы возразить, что Фэн Хуэй умер при обстоятельствах слишком иных, чтобы сравнивать с этим. В то время как Вэй Усянь умер бы от голода в каком-нибудь гнилом заднем переулке, забытый и покинутый, он умер в окружении членов семьи, вероятно, видя их горе и растущее отчаяние, не будучи способным ничего сделать — ни предотвратить собственную смерть, ни уберечь семью от горя. Такой ребёнок, даже больше чем голод или забвение, должен был обижаться на собственную слабость, не так ли? И если это было движущей силой его обиды — желание столь простое и благое, как обретение силы, возможность стать защитником хотя бы раз — могла ли эта энергия по-прежнему называться энергией обиды? * * * Вэй Усяня встретил его дядя ещё до того, как он достиг фермы. Вэй Синьжун изрядно разнервничался из-за его долгого отсутствия и устроился с топором внизу тропы, ведущей к лесу. Он был уже на грани того, чтобы войти в чащу и начать искать пропавшего племянника, когда Вэй Усянь наконец появился. Лишь подробное объяснение случившегося в Яньлине смогло утихомирить брань дяди, сменив его беспокойство на изумление. — И ты всё это для них сделал? — переспросил он раз пять, пока они отводили Да-Шаньян обратно в сарай и несли продукты в дом. Внутри Вэй Усяню пришлось столкнуться с Цянь Ли, которая, как и её муж, дожидалась его. Это означало второй раунд упрёков за то, что он заставил их волноваться. Однако подробный рассказ о произошедшем в Яньлине, подкреплённый тем фактом, что Вэй Усянь всё же сумел вернуться домой с продуктами, в конечном счёте успокоил и её. Вскоре после этого Вэй Усянь рухнул на кровать рядом с Хунъи и мгновенно заснул — чистое истощение избавило его от блуждающих мыслей, которые неизбежно застряли бы на факте, что он снова использовал энергию обиды, что естественным образом привело бы к размышлениям обо всех возможных последствиях. Новое письмо от Лань Ванцзи разбудило его следующим утром. Оказалось, Вэнь Чао предпринял попытку атаковать сам Пиньян, но благодаря разведданным, которые Инь-даочжан добыл из его поместья в городе Лоян, и предупреждению о дополнительном подкреплении, Альянс «Выстрел в Солнце» знал о готовящемся нападении, и Чифэн-цзунь успел прибыть, чтобы поучаствовать в битве. Вэнь Чао переоценил свои силы. Значительное число учеников Вэнь было убито, и даже Вэнь Чжулю казался менее смертоносным, чем обычно. Глава Ордена Яо не прекращал праздновать с тех пор, как Цишань Вэнь был вынужден повернуть вспять у стен его Ордена. Несмотря на общую победу, Чифэн-цзунь счёл необходимым, чтобы Инь-даочжану было сообщено, что, даже учитывая, что тот является учеником Баошань Саньжэнь и потому может быть извинён за неведение в подобных делах, сама мысль о пересылке столь чувствительных и стратегически важных донесений командующему через публичную курьерскую службу неприемлема в корне и более поступать так не стоит. Вэй Усянь был рад помочь, надеясь, что это может хотя бы отчасти загладить его вину перед начальством за исчезновение без объяснений. Ему потребовалась пара дней, чтобы полностью оправиться от напряжения той последней ночной вылазки, и он был рад, что дядя с тётей отнеслись с пониманием к его необходимости медитировать вместо того, чтобы помогать по ферме так же много, как прежде. Затем одним утром за завтраком Вэй Синьжун решительно отложил палочки и объявил: — Время пришло. Вэй Даньдань и Цянь Ли согласно кивнули, а глаза Хунъи тут же вспыхнули от возбуждения. — Время для чего? — спросил Вэй Усянь, явно единственный, кто оставался не в курсе. — Стрижки! — воскликнул Хунъи. — Последние пару ночей было достаточно тепло, — добавила Цянь Ли. — Прежде чем появятся ягнята, овцематки должны лишиться своей шерсти. Глаза Вэй Усяня расширились. — Они беременны? — Что, ты думал, они просто растолстели?! — рассмеялся Хунъи, восхищённый его наивностью. — А… ну, в общем, да, — пришлось признаться Вэй Усяню. Пока его младший двоюродный брат катался со смеху, дядя объяснил, что вся семья будет целиком сосредоточена на стрижке в течение следующих нескольких дней. Оказалось, у них был лишь короткий промежуток времени, чтобы освободить всех беременных овец от их шерсти — раньше было слишком холодно, чтобы они могли без неё обойтись, но постричь их необходимо до родов, иначе шерсть запачкается, чего нужно избегать, если планируется продавать пряжу. И так вышло, что пока его семья погрузилась в свои задачи, Вэй Усянь вновь оказался в серьёзной опасности почувствовать себя бесполезным. С одной стороны были его дядя и Хунъи, неустанно работающие в загоне, чтобы постричь всё стадо, с лао Ваном всегда рядом, с другой — его тётушки у дома, занятые очисткой шерсти для последующего прядения с помощью веретена. Хорошо помня урок дня стирки, единственным занятием для Вэй Усяня стало ожидание, когда двоюродный брат принесёт свежепостриженную шерсть из загона — и вне досягаемости лао Вана — чтобы он мог перенести её эти несколько шагов до дома. Задача, с которой его тётушки прекрасно справлялись и сами. Ко второму дню — довольно много овец уже были комично уменьшены в размерах — Вэй Усянь официально окончательно пресытился собой. С тех пор как его представили лао Вану, пёс ни разу не пытался к нему приблизиться. В целом, лао Ван проявлял минимальный интерес к вниманию людей, не являвшихся Вэй Синьжуном. Хунъи как-то раз объяснил Вэй Усяню причину этого. Овцевод из соседнего городка подарил им лао Вана, когда тот был ещё щенком. Тогда его всё ещё звали Ванван — имя слишком милое для собаки, которая в итоге выросла до таких грандиозных размеров, каким стал лао Ван. Результатом всего этого было то, что Лао Ван был воспитан Вэй Синьжуном и считал его своим родителем, что, по-видимому, пробуждало в собаке высшую степень уважения, на какую она только была способна. Другим, для Вэй Усяня в частности куда более приятным результатом, было то, что лао Ван так же мало стремился к его ласкам, как и он сам — к тому, чтобы его гладить. Лао Ван нисколько не походил на тех собак, которых Вэй Усянь иногда видел — гиперактивных, лающих ужасов, что прыгали вокруг ног людей с высунутыми языками и оскаленными зубами, всегда готовых облаять кого угодно. Не был он и похож на бродяг Илина — измождённых и щёлкающих зубами на всё, что движется, в надежде, что это наполнит их впавшие животы. Нет, лао Ван был спокоен до кажущейся лени, сдержан и хорошо откормлен. Если бы не страшилки Хунъи о пробуждении среди луга, залитого кровью, с мёртвыми волками вокруг, а также шрамы на морде и теле собаки, придававшие этим историям достоверность, Вэй Усянь мог бы и поверить, что лао Ван — всего лишь избалованный питомец. Хунъи объяснил, что пёс так тих потому, что обучен лаять лишь при реальной опасности. В этом смысле собака была самодисциплинированной и явно обладала по крайней мере некоторыми хорошими принципами. Не будь он собакой — что автоматически делало его ужасным — Вэй Усянь, возможно, даже смог бы его ценить. Вернувшись после переноски шерсти к тёткам, он постоял некоторое время у овечьего загона. Новой шерсти для переноски пока не было, так что ему оставалось лишь бесполезно околачиваться без дела. Лао Ван в данный момент лежал среди уже постриженных овец, лениво тяжело дыша на солнце, явно привыкший к процессу стрижки. Овцы и вправду выглядели на грани того, чтобы лопнуть. Вэй Усянь размышлял об их внешнем виде — животах, казавшихся шире, чем сама длина их тел, и распухших выменях. Он повернулся туда, где работал его дядя. Хунъи озабоченно помогал отцу. Видимо, его маленький двоюродный брат был ещё слишком мал, чтобы самостоятельно справляться со стрижкой, не умея как следует удерживать овцу и орудовать ножницами одновременно, поэтому Вэй Синьжун выполнял большую часть работы, лишь изредка придерживая овцу, пока сын стриг её, чтобы тот мог учиться. После нескольких забегов с шерстью в голове Вэй Усяня начало формироваться озарение. Он с великой тревогой осознал, что если ему просто удастся попасть на луг, он сможет помочь им. Удерживание овцы в положении для стрижки Хунъи не казалось столь сложным, как предугадывание каждых движений его тётушек, и Вэй Усянь был уверен, что обладает достаточными силой и комплекцией для этого. Всё это означало, что он мог быть действительно полезен. Если бы только он подошёл достаточно близко, чтобы попытаться. Он уже потратил добрую половину целого шичэня, таская шерсть, набираясь смелости для воплощения своего плана. В очередной раз Вэй Усянь бросил взгляд на лао Вана. Пёс не шелохнулся, он был всё так же безмятежно расслаблен и совершенно не обеспокоен тревогой Вэй Усяня. Он не отреагировал, когда Вэй Усянь подошёл достаточно близко к изгороди, чтобы поставить ногу на её нижнюю перекладину. Не отреагировал он и тогда, когда Вэй Усянь нерешительно взобрался на забор и уселся наверху, хотя был повёрнут в его сторону и определённо видел это. Он не отреагировал даже тогда, когда Вэй Усянь спрыгнул на луг. — А-Ин? — удивился Вэй Синьжун, когда Вэй Усянь оказался рядом с ними. Он только что отпустил очередную остриженную овцу и вытирал рукой вспотевший лоб. — Не покажете, как их правильно держать? — попросил Вэй Усянь, решительно не глядя в сторону лао Вана. — Тогда двоюродный брат сможет подстричь ту, что буду держать я. Мы могли бы работать одновременно. Хунъи ахнул и с надеждой посмотрел на отца. Вэй Синьжун окинул обоих оценивающим взглядом, затем одобрительно хмыкнул. — И-эр, принеси дополнительные ножницы из сарая. — О, да! — обрадовался Хунъи, уже пускаясь бегом. Удерживать овец в нужном положении и управляться с ними оказалось совсем не так просто, как казалось снаружи загона. — Нет, вот так. Вот сюда, — Вэй Синьжун снова поправил Вэй Усяня, взял у него отчаянно вырывающуюся овцу и одним плавным движением усадил животное на задние ноги, заставив его сидеть по-человечески, с четырьмя тощими ножками, нелепо болтающимися в воздухе. — Не давай её копытцам касаться земли, иначе она рванёт с места. Вэй Усянь изучал приём мужчины с не меньшей сосредоточенностью, чем когда-то наблюдал за наставниками по фехтованию и стрельбе из лука, и снова принялся за овцу. Животное ненадолго заупрямилось, почувствовав неожиданный шанс на свободу при смене «охранника», но на этот раз Вэй Усянь сумел не дать ему вырваться. — Хмн, — одобрительно хмыкнул Вэй Синьжун, и Вэй Усянь ухмыльнулся ему в ответ. Хунъи прибежал с ножницами. — Ты, помедленнее, когда бегаешь с этим, — коротко отругал его отец. — Я же осторожен, — взныл Хунъи со всей вздорностью подростка, но всё же немного сбавил рвение. Всё получилось. Хотя совместные усилия Вэй Усяня и Вэй Хунъи привели к тому, что стрижка овец вышла несколько более неровной и куда более медленной, чем у Вэй Синьжуна. Они заканчивали с одним животным за то время, за которое тот управлялся с двумя или тремя. И всё же скорость, с которой росла куча шерсти, значительно возросла. Со временем Вэй Усянь становился всё лучше и лучше в удерживании овец и предвосхищении движений своего младшего брата, и лишь несколько раз он едва не позволил одной из овец сбежать или нуждался в подсказке дяди. Было невероятно приятно наблюдать вблизи, как шерсть сходит с животного, и хотя Вэй Усянь не был тем, кто непосредственно выполнял работу, он всё равно смотрел на результат с гордостью. Настолько, что он почти забыл о присутствии лао Вана. Он поглядывал на собаку лишь время от времени, чтобы убедиться, что та не сдвинулась ни на дюйм от своего расслабленного положения.