Юность в путах желаний

Обучение заклинателя означало охоту на озлобленных существ. Освобождать, когда возможно, уничтожать или подавлять гораздо чаще. На протяжении веков простой народ приучили верить, что заклинатели — бессмертные, ходящие по земле, вершащие правосудие над добром и злом, жизнью и смертью, почти как боги. Этот раздутый образ часто распространяли сами заклинатели. Но на самом деле бессмертие было полностью вне досягаемости большинства заклинателей, превосходное чувство добра и зла — ещё более. В основе вещей не было такой уж большой разницы между самым обычным крестьянином и главой великого Ордена. Оба были людьми, оба были смертны, оба были не застрахованы от ошибок. Особенно же игнорировать эту истину любили древние рода заклинателей, кичившиеся своим превосходством и с презрением взиравшие на тех, кто не родился в привилегированном мире. Но, вопреки их высокомерию, даже они не могли полностью отречься от простых смертных. В конце концов, предназначение заклинателя — защищать мир живых, сражаясь с угрожающими ему порождениями тьмы. Сама честь заклинателя зависела от охоты. Оглядываясь назад, Вэй Усяню, пожалуй, не следовало так безрассудно подначивать существо, чьё изгнание было смыслом всех его лет обучения, в то время как оно методично уничтожало одного человека за другим. Заклинатели Вэнь оказались совершенно не готовы встретиться с могущественным озлобленным духом, жаждавшим отомстить всему их Ордену. Они ворвались в храм, ослеплённые праведным гневом и уверенностью в лёгкой победе многочисленной группы над одиноким противником. Первые трое учеников пали за мгновение, не успев даже издать крик. Призрак, с наслаждением впитывая их ужас, с хохотом носился среди ошеломлённых заклинателей, сея на своём пути хаос и смерть. Его голова на длинной шее молниеносно атаковала, подобная змее, и каждая жертва, дёрнувшись в страхе, тут же лишалась кусков плоти и клочьев бело-красной мантии. Пятеро пали, прежде чем первый из заклинателей сумел опомниться и перейти в контратаку. — Талисманы! — выкрикнул он, и голос его прозвучал как щелчок бича, выводя остальных из оцепенения. — Талисманы, сейчас же! Остальные бросились выполнять приказ, и хотя их лица не обрели цвет, долгие годы ночных охот взяли своё — движения стали точными, почти автоматическими. Вскоре хранителю храма пришлось уворачиваться от мечей и летящих в него талисманов с той же частотой, с какой он сам атаковал. Его новая форма, вскормленная энергией обиды, даровала ему противоестественные скорость и мощь, но было очевидно, что к настоящему бою он не привык. Будучи простым служителем, он не обучался искусству сражения — и этот недостаток тянулся за ним и сквозь смерть. «Ему нужна помощь», — молнией пронеслось в сознании Вэй Усяня. Оставаясь незримым в густых тенях храмового зала, он, словно тень, взобрался по скользким отсыревшим стенам, втянулся в пролом на высокой крыше и, под завывание утихающей бури, выбрался наружу — на мокрую керамическую черепицу. Дождь почти прекратился. Присев на корточки, Вэй Усянь поднёс флейту к губам — и полилась музыка. — Что… это флейта?! — Наверху! На крыше! — Убийца! Поглотив обратно большую часть энергии обиды, что ранее он излил в Вэй Усяня, хранитель храма вырывался из зала навстречу Вэням, всё же оставив в его меридианах изрядную долю своей мрачной силы. Она вихрилась в них, сплетая их воедино. С каждой нотой мелодии эта связь крепла, становясь всё прочнее и отчётливее. Вэй Усянь почти мог видеть глазами хранителя, словно это он сам парил над землёй, направляя призрака сквозь мечущуюся в панике группу учеников Вэнь. Хранитель храма подчинялся каждому его мысленному приказу без малейшего промедления. «Словно тренируешь новичка», — мелькнула в сознании Вэй Усяня беспечная, увлечённая мысль. Новичка, наделённого сверхъестественной ловкостью, нечеловеческими инстинктами и яростной, неутолимой кровожадностью. Смятение среди учеников Вэнь лишь возросло, когда призрак внезапно начал двигаться с выверенностью обученного заклинателя. Эйфория сладостным гулом отозвалась в груди Вэй Усяня; одержимость, таившаяся в нём, казалось, упивалась страхом и замешательством людей. — О-он контролирует призрака! Он контролирует его! — Достаньте этого ублюдка оттуда!!! Горстка заклинателей Вэнь попыталась взобраться на стены храма или взмыть на мечах. Их участь была решена мгновенно — суровая кара за то, что они отвлекли внимание призрака даже на миг. Первый из них дрогнул. — Э-это демоническое искусство! Демон! Спасайтесь! — Нет! Ради второго молодого господина Вэня, останьтесь и задержите убийцу! Вэй Усянь рассмеялся бы, будь его губы свободны. Какая трогательная преданность. Неужели Вэнь Чао и вправду сто́ит таких жертв? Холодная ярость накатила на него при мысли об этом отвратительном человеке — внезапная и всепоглощающая. Вэнь Чао сжёг Пристань Лотоса, погубил столько его бывших собратьев по Ордену. Он чуть не забил до смерти Цзян Чэна. Глаза Вэй Усяня сузились. Это он отдавал приказы Вэнь Чжулю. Он стал причиной, по которой Лань Цижэнь лишился своего золотого ядра. Вэнь Чао был виновен во всём. Да. Да! Как это никогда не приходило в голову Вэй Усяню прежде?! Чёрные щупальца тьмы извивались над крышей храма, изливаясь из него, пока его праведная ненависть поднималась всё выше и выше. На земле хранитель храма визжал от восторга. Если прежде ему казалось достаточным просто перерезать глотки ученикам Вэнь, то теперь призрак с усердием принялся разрывать своих жертв на всё меньшие и меньшие части. Вэй Усянь наблюдал с одобрением, его зрение застилал кровавый туман. Чэньцин выла. «Пролей всю их кровь, — пронеслось в его мыслях, — чтобы даже сто лет дождя не смогли смыть её, чтобы Вэнь Чао познал страх за содеянное». — К чёрту всё! К чёрту всё! — закричал кто-то. — Я ухожу! Взгляд Вэй Усяня мгновенно устремился на говорившего, ярость вспыхнула при мысли, что добыча может ускользнуть. Этого было достаточно, чтобы хранитель храма в клубах чёрного дыма оторвал голову трусу. — Старший брат Ли?! — раздался чей-то крик с другой стороны двора. — Старший брат Ли вернулся из мёртвых!!! Это, наконец, вырвало Вэй Усяня из его забытья — он был уверен, что ослышался. Изумление заставило его споткнуться на ноте, когда мёртвый заклинатель Вэнь ринулся в гущу схватки, с готовностью обрушившись на своих же братьев по Ордену. Это не должно было быть возможным — преступление против всего, что было естественным. — Старший боевой брат Ли, остановись! Это я, Вэнь Шэнхао! — закричал молодой ученик Вэнь. — Ты что, не узнаёшь меня?! Именно это Вэй Усянь тоже хотел узнать. В следующее мгновение старший боевой брат Ли пробил дыру прямо в груди Вэнь Шэнхао. Каждый из выживших учеников Вэнь закричал, любое оставшееся мужество тут же покинуло их. Одного человек вырвало на землю, другой рухнул рядом в мёртвом обмороке. Стряхнув собственный шок, Вэй Усянь быстро возобновил игру, чтобы лютый мертвец не пришёл в себя и не начал атаковать его или хранителя храма вместо них. Поднялся ещё один мертвец. Это был тот ученик Вэнь, которому всего мгновения назад отрубили голову. Безголовый, он начал неуклюже рубить любое живое тело вокруг себя. Бой был окончен. Любой заклинатель Вэнь, который не бежал с криком, был превращён в кровавые куски, разбросанные по двору храма. После того, как последний человек был разорван на части, Вэй Усянь позволил своей музыке оборваться, его руки опустились по швам. Его пальцы дрожали так сильно, что он почти уронил Чэньцин. Его грудь болела от того, как он запыхался. Вид во дворе под ним был запредельно ужасен — каждый раз, когда молния рассекала небо, блестящая кровь, разбросанные внутренности и раздробленные кости резко выделялись на влажной грязи, сверкая, словно рубиново-красные драгоценности и белая слоновая кость. Даже сейчас хранитель храма разрывал трупы на части, словно одичавшая собака, которую внезапно впустили в мясную лавку, сходящая с ума от запаха свежей крови, избалованная выбором после многих лет голода. Старший боевой брат Ли стоял недвижимо над трупом Вэнь Шэнхао, его мёртвые глаза смотрели в небо, словно озадаченные внезапным отсутствием музыки. Их безголовый брат по Ордену бесцельно бродил вокруг. Вскоре он споткнулся об отрубленную ногу и с неприглядным мокрым шлепком повалился в грязь и кровь. Он больше не поднялся. Разум Вэй Усяня поглотила абсолютная пустота. Однако в глубине его существа что-то зашевелилось — слабое, но назойливое ощущение, будто незримый грызун принялся точить его плоть изнутри. Это было единственным предупреждением, что он получил. В ослепительной вспышке света его золотое ядро разорвало свои пределы. Вэй Усянь, окутанный всепоглощающим жаром и болью, был не в силах издать ни звука, и мог лишь захлёбываться кровью, хлынувшей из его горла. Последним, что успел запечатлеть его рассудок, прежде чем сознание угасло, стало смутное ощущение падения в бездну. * * * Повсюду царила тьма. Каждый вздох был полон ею — тяжёлой, густой и пронизывающе холодной, добирающейся до сокровенных глубин. Она жаждала крови, которой не было, чтобы её пролить. Всё, что оставалось в этом царстве смерти — тленная плоть, обнажённые кости и стенания замученных душ. Было чудом, что что-либо ещё жило здесь. Было чудом, что Вэй Усянь ещё жил. Уже недели он избегал проверять своё отражение в лужах зловонной воды, которые образовывались после дождя, пока он жадно пил из них, из страха обнаружить, что он всё же превратился в труп. Было чудом найти маленькую рощицу бамбука. Его побеги были почерневшими и дымились энергией обиды, как всё здесь, как сам Вэй Усянь, но они жили, выжили, выросли толщиной в два пальца. Вэй Усянь продолжал своё дело, и кровь сочилась из его воспалённых ногтевых лож и порезов на исцарапанных руках, заставляя чёрное дерево с наслаждением дымиться, наконец-то получив желанную подпитку. Ему нужна была флейта — нет, он должен был её создать. Но как её назвать? Вэй Усяню казалось, что резьба никогда не прекратится, пока он не найдёт подходящее имя. Его пальцы никогда не перестанут истекать кровью. Флейты, которые он вырезал, не желали обретать форму. Они раскалывались в самый момент завершения, обращаясь в чёрную пыль, пока вся бамбуковая роща не укрылась ею, словно саваном. И всё же Вэй Усянь не мог сдаться. Опасность была повсюду — без флейты он был беспомощен. Не лучше мёртвого мяса в земле, годного только для того, чтобы голодные крысы и извивающиеся личинки пировали на нём. Поэтому Вэй Усянь копался в пыли, копал и копал, пока его руки не стали чёрными, оставив его пальцы выглядящими как у обгоревшего трупа, чья плоть обуглена до угля. Вот так он прокопал свой путь к горящим причалам Пристани Лотоса, её дворы переполнены обгоревшими телами. Труп Цзян Фэнмяня был там, подпираемый в коленопреклонённой позе, меч пронзал его сердце. Юй Цзыюань лежала рядом с ним, лицо окровавленное и избитое. Тоже мёртвая. Вэй Усянь уставился на её труп. Внезапная искра замешательства подняла голову где-то очень далёко. Нет, этого не происходило так. Разве госпожа Юй не выжила? Вэй Усянь подошёл ближе, чтобы увидеть, что убило её. Но когда он приблизился, её глаза распахнулись, и она ринулась вперёд, схватив его за грудь. — Ты клялся защищать его, — прошипела госпожа Юй. — Что ты делаешь, копаясь в грязи? Ты хотя бы знаешь, жив ли ещё мой сын? — Цзян Чэн? — поинтересовался Вэй Усянь. Был ли Цзян Чэн ещё жив? Он не знал. — Бесполезный негодяй! — прорычала госпожа Юй. Её острые ногти вонзились в живот Вэй Усяня, прорываясь сквозь кожу и плоть, скользя туда, где он уже был пуст. Каким-то образом Вэй Усянь был уверен, что она всё равно найдёт что-то ещё, чтобы забрать, возможно, мягкие внутренности его, красную кровь и тёмные кишки, пока не останется совсем ничего. — Тебе следует просто покончить с собой, — сказала ему госпожа Юй. — Ты думаешь, ты кому-то полезен в таком виде? Вэй Усянь хотел возразить. Я сделал флейту, хотел закричать он, просто посмотри, что я могу делать теперь, никто другой никогда не делал ничего подобного прежде! Я более мощный, чем когда-либо! Но с её пальцами, копающимися в его плоти, с её острыми ногтями, пронзающими его лёгкие и хватающими его сердце, как он мог говорить? — Бесполезный, — объявила госпожа Юй и одним движением вырвала его сердце из тела. Вэй Усянь почувствовал, как разваливается. Тело складывалось, как бумага, рассыпалось в чёрную пыль. Его глаза были последним, что ушло, кувыркаясь по горящему дереву причалов Пристани Лотоса. Слишком упрямые, чтобы распасться. Катясь, они достигли края досок и с всплеском провалились сквозь горящий тростник в тёмную воду, чтобы опускаться, опускаться и опускаться в чёрные глубины Лотосового Озера. Тоскливо уставившись вверх, пока поверхность становилась всё дальше и дальше, одинокие глаза Вэй Усяня заметили очертания существа прямо над водой, каким-то образом идеально видимые. Оно молча смотрело вниз. Квадратное лицо, длинный хобот вместо носа. Ноги как у тигра, серповидные когти, произрастающие из полосатых лап. Тело как у медведя, большое и тяжёлое. Его глаза были миндалевидными, как у человека. Но они выглядели нарисованными. Они не моргнули ни разу. * * * Вэй Усянь дёрнулся и со всхлипом проснулся. Первое, что он отметил, это то, что всё его тело пульсировало от боли. Что происходило? Где он? Вэй Усянь кашлянул, и во рту у него возник противный, затхлый привкус. На несколько долгих, дезориентирующих мгновений он лишь моргал, пытаясь заставить зрение работать, чтобы понять, где он находится. Он ожидал увидеть тьму, но свет, хлынувший в глаза, когда он с усилием разлепил веки, оказался ослепительно ярым. Медленно над ним проступили очертания огромного пространства лазурного неба, усеянного пушистыми белоснежными облаками. Вокруг не было ни языков пламени, ни тёмной глади озера. Не было и нарисованных глаз, пристально на него взиравших. Однако что-то касалось его груди, теребя зубами ткань одежды. Мгновение спустя лазурный небосвод скрылся из виду, заслонённый мягкой каштановой шерстью, а большая морда принялась сопеть, выпуская прямо в его лицо тёплое, сладковатое дыхание. Лошадь Вэнь Чао. Память вернулась разом. Вэй Усянь был не на Пристани Лотоса. Он был не в странном месте, в котором, казалось, ничего не существовало, кроме тьмы и гнили. Он был на севере Цишани, внутри сгоревших руин храма Линшань. Он провёл прошлую ночь, уничтожая целый отряд учеников Вэнь с помощью высокоуровневого духа, полного энергии обиды. Он... он был почти уверен... упал с крыши. Кобыла лизнула Вэй Усяня в щёку, её огромный язык был мягким и странным. Вэй Усянь издал вскрик и оттолкнул её голову. — Ты пытаешься проверить, съедобен ли я? — слабо поинтересовался он. — Ты лошадь или падальщик? Я ещё не мёртв, ты не можешь меня съесть. Кобыла с непоколебимой уверенностью мягко укусила его за плечо, потянула за одежду, затем попыталась откусить немного его волос. — Эй, прекрати уже. Лань Чжань дал мне эту одежду, и ему нравятся мои волосы. Ты не можешь есть ни то, ни другое. С немалыми усилиями Вэй Усянь сел и поморщился, как боль вспыхнула в бедре. Красочные пятна заплясали перед глазами. Застонав, он наклонился вперёд и помассировал виски. Кобыла ткнула мордой ему в живот, выводя из оцепенения. С сосредоточенным намерением она обнюхала его рукава. Слабо улыбнувшись, Вэй Усянь достал яблоко. — Ты жадная обжора, — проворчал он, когда животное в несколько хрустов уничтожило фрукт. — Ты и вправду просто хочешь, чтобы тебя баловали, да? — Покачав головой, он почесал кобылу под подбородком. Она восприняла это как приглашение вернуть нос к его рукавам, явно надеясь, что новые угощения появятся как по волшебству. Вэй Усянь с трудом поднялся на ноги и оценил своё состояние. Все его конечности были на месте. Насколько он мог определить, в его теле не было дыр. Его уровень энергии был опасно низок, и, по крайней мере, половина его лица была покрыта засохшей, шелушащейся кровью. Его тело протестовало против каждого движения, требуя лечь и проспать как минимум десятилетие. Но в целом... могло быть и хуже? Чэньцин лежала в грязи у его ног. Вэй Усянь поднял свою флейту, посмотрел на неё мгновение, затем заткнул за пояс, повернулся, чтобы уйти, и ахнул от неожиданности, заметив изувеченный труп ученика Вэнь всего в нескольких шагах от себя. Его изрубили на куски. Подойдя ближе, Вэй Усянь узнал лицо, принадлежавшее одному из трупов, которые были оживлены во время боя. ...старший боевой брат Ли? Одна из отрубленных рук мёртвого человека была протянута к Вэй Усяню, словно её отрубили посреди попытки дотянуться до него. Кобыла нервно трясла головой, пока Вэй Усянь тянул её мимо трупа. Он попытался подготовить себя к зрелищу, которое ждало за главным залом, но всё же застыл на мгновение. Едва ли нашёлся уголок в храмовом дворе, который пощадили от того, чтобы не быть измазанным мясистыми, человеческими кусками. Кровь была повсюду. Внутренности свисали с разрушающихся столбов забора, словно уродливые гирлянды. Всё уже начало чернеть и становиться волокнистым. Мухи жужжали в зловонном воздухе, сбиваясь в пары, чтобы спариваться и откладывать яйца в раны и под разорванную кожу. Вэй Усянь думал, что он невосприимчив к насилию и кровопролитию, но его желудок всё же предпринял доблестную попытку перевернуться. Лошадь тоже, казалось, не решалась ступить во двор. Опустив голову, она понюхала тёмный кусок мяса, и уши её нервно дёрнулись. Печень, возможно. — И это не ешь, — предупредил он кобылу, быстро оттягивая её морду. — Умрёшь или превратишься в плотоядного яо. И тогда мне придётся охотиться на тебя. Кобыла фыркнула и взмахнула шёлковым хвостом. Вэй Усянь нашёл хранителя храма внутри главного зала. Призрак, словно в молитве, стоял на коленях там, где, должно быть, раньше была статуя Будды. До того, как здание загорелось. Он слабо мерцал в резком солнечном свете, льющемся через проломленную крышу. Он снова выглядел точно как при жизни, простой человек за пределами своего расцвета. После резни, которую он учинил прошлой ночью, дух вроде него твёрдо вошёл в категорию озлобленных сущностей, которые, согласно протоколу ночной охоты, должны быть уничтожены без вопросов. Призраку, чьей предсмертной волей было насильственное убийство, никто никогда не стал бы потворствовать — тот, кто совершил убийство в таком масштабе, будет только становиться более кровожадным и начнёт убивать без разбора. Все учителя, что были у Вэй Усяня, утверждали это. Ясно, что не всегда реальность разыгрывалась так, как говорили теории. Этот конкретный призрак, казалось, отработал свою энергию обиды, врезав её в куски плоти, теперь усеивающие храмовый двор. — Ты доволен, дядюшка? — осторожно спросил Вэй Усянь. Хранитель храма повернул голову и посмотрел на него спокойными глазами. Он определённо выглядел удовлетворённым. Мирным. Вэй Усянь поклонился. — Я должен поблагодарить тебя. После того как я упал в обморок, один из поднятых трупов напал на меня, да? Спасибо, что уничтожил его. Призрак слабо мерцал. Вэй Усянь выпрямился. — Я обещал тебе погребение и кенотаф. У тебя ещё есть карманный нож твоего сына? Призрак поднял одну обожжённую руку, указывая на свой труп. Мгновения спустя он исчез. Вэй Усянь присел на корточки у тела, чтобы увидеть, что нож был вставлен обратно в рану на шее. Теперь лезвие немного дымилось, чёрные щупальца нежно обвивая его. Призрак отступил в свой якорь. Вэй Усянь взвалил труп мужчины на плечи, игнорируя протесты своего ушибленного тела. Кобыла заржала, когда он вышел наружу, и пошла за ним мимо крови и внутренностей, в лес. Вэй Усянь выбрал хорошее место у храмовой стены, опустил труп хранителя храма, затем пошёл привязать лошадь у ближайшего участка травы, чтобы она не мешала. Поскольку у него не было лопаты, ему пришлось использовать голые руки, чтобы проникнуть во влажную лесную землю. Конечно, несколько хорошо направленных ударов мечом сделали бы дело гораздо безболезненнее, но Вэй Усянь знал, что не стоит тратить последние остатки своей духовной энергии на копание могилы. Вскоре он сидел на корточках по плечи в земле, потный и испачканный грязью, его одежда была абсолютно грязная. Пока он занимался монотонной работой, его мысли могли свободно блуждать. Вэй Усянь не мог отвести взгляд от правды. Он действительно контролировал энергию обиды. Много энергии обиды. Это он был ответственен за кровавую бойню, которую учинил хранитель храма. Голос Лань Цижэня, наставительно читающего лекции приглашенным ученикам, гудел в его голове, пока он выбрасывал большой камень, с которым столкнулись его пальцы в холодной земле. «Есть палач, живущий с родителями, женой и детьми, но перед смертью он казнил более ста человек. Он внезапно умер на публике и, чтобы наказать его за деяния, его оставили на улице на семь дней. С выходом подавленной энергии обиды он начал преследовать и убивать. Что следует делать?» Кто был палачом в этой ситуации? Хранитель храма? Ученики Вэнь? Применим ли обычный протокол ночной охоты, когда ты убиваешь врагов-людей на войне? Ответ Лань Ванцзи тогда был так идеален, его милое лицо выглядело немного полнее от невинного детского жирка, но поведение как всегда оставалось серьёзным. «Во-первых, освободить. Во-вторых, подавить. В-третьих, уничтожить. Первоначальный подход — использовать благодарность его родственников и исполнить его предсмертное желание. Если это не удаётся, должно последовать подавление. Если преступления палача были крайне предосудительны, и его энергия обиды не рассеивается, он должен быть полностью истреблён. Миру совершенствования следует строго придерживаться этого порядка мер. Не должно допускаться ошибок». — Перенаправление лучше подавления, — пробормотал Вэй Усянь, вспомнив свою собственную нахальную отсылку к Великому Юю, усмиряющему потоп. Он замолчал. Одна из мух, последовавших за трупом хранителя храма наружу, нашла путь в яму, которую он копал. Вздрогнув от отвращения, Вэй Усянь отмахнулся от неё, когда она попыталась приземлиться на его руку. Разве вокруг не было свежего мяса, чтобы этим паразитам хватило на века? Зачем им понадобилось беспокоить его? Вэй Усянь продолжил копать, почти сердито. Его мысли обратились к хранителю храма на пике его агрессии, разрывающему ученика Вэнь за учеником. Если перенаправление лучше подавления, нельзя отрицать, что оно также казалось гораздо более грязным. Что касается убийства заклинателей, хранитель храма определённо был шокирующе эффективным и шокирующе грязным. «Как ты смеешь?! — разгневанный голос Лань Цижэня воскликнул в сознании Вэй Усяня. — Вместо того чтобы думать о способах освобождения, ты намерен возбуждать их энергию обиды! Ты обращаешь естественный порядок, игнорируешь этику и мораль!» Вэй Усянь выбросил ещё горсть грязи из могилы. «Позволь спросить снова! Как ты можешь гарантировать, что энергия обиды будет подчиняться твоей команде и не вредит другим? Как именно ты намерен контролировать её?!» Багровый свет. Собственные глаза Вэй Усяня, отражавшиеся в окровавленном лезвии, горели красным. Призрак хранителя храма появился в последний раз, чтобы провести Вэй Усяня через вырезание имён его жены и детей рядом с его собственным на каменной плите, которую Вэй Усянь нашёл и установил в качестве надгробия. С лентой его дочери всё ещё обёрнутой вокруг запястья и перочинным ножиком его сына, безопасно помещённым на его груди, он лежал в яме, которую выкопал Вэй Усянь, словно собирался поспать. Вэй Усянь осторожно покрыл его землёй, поместил надгробие во главе свежего холмика, затем поднял свою флейту и использовал немного своей оставшейся духовной энергии, чтобы сыграть «Покой». Как только последняя нота произведения затихла, он нарисовал талисман, проявляющий духов. Он остался неактивным. Хранитель храма исчез. Испустив тяжёлый вздох, Вэй Усянь пошатнулся. На негнущихся ногах он подошёл к лошади Вэнь Чао, отвязал её, и тут же рухнул на тёплый бок. Его разум гудел от истощения, его тело было тяжелее камня. Кобыла покусывала его одежду. Вэй Усянь просто вздохнул в её спину, слишком уставший, чтобы отогнать её. — Ты большая коза, ты на самом деле большая милашка, не так ли? — пробормотал он, лениво перебирая пальцами каштановую шерсть. — И ты не плохо обучена. Тебе просто было больно прежде. Лошадь фыркнула. — Полагаю, оставлю я тебя здесь или нет, я уже украл лошадь Вэнь Чао, — пробормотал Вэй Усянь себе под нос, устало моргая. — Взять тебя с собой сейчас, чтобы поехать обратно в лагерь, не сделает меня большим вором в глазах Вэней... не то чтобы это имело значение, когда они убьют Инь-даочжана при встрече, так или иначе. Кобыла, казалось, блаженствовала, пока Вэй Усянь чесал её шею, и даже склонила голову, поощряя ласки. Это был довольно веский аргумент в пользу того, чтобы продолжить и совершить эту более чем честную кражу — если подобные доводы вообще могли сработать. Вэй Усянь лишь лениво зевнул. — Что лошади вообще знают о войне? Тебя волнует только то, что я хорошо к тебе отношусь, неважно, что я враг твоего хозяина. Двигаясь медленно, он похлопал лошадь по боку несколько раз, затем подпрыгнул, чтобы перекинуть верхнюю часть тела на её спину. Когда лошадь не показала никаких признаков расстройства от несения его веса, он должным образом оседлал её. Прошло немало времени с тех пор, как Вэй Усянь в последний раз скакал на лошади без седла — в ту пору он был ещё юным учеником на Пристани Лотоса, постигавшим вместе с Цзян Чэном искусство верховой езды и гонок на колесницах. Хотя Цзян Чэн, вероятно, предпочёл бы смерть, нежели признаться в этом, поначалу верховая езда давалась ему с трудом, каждое движение требовало усилия воли. В те дни Вэй Усянь любил поддразнивать его, вскакивая на учебных лошадей раньше, чем слуги успевали их оседлать, и порой носился так даже без узды. Несмотря на его талант, тренировочные лошади Юньмэн Цзян не очень любили его, предпочитая ему даже неуклюжего Цзян Чэна. Возможно, неудивительно. Цзян Чэн всегда носил морковь в рукавах, в то время как Вэй Усянь был громким ребёнком с вечно движущимися, непредсказуемыми конечностями и склонностью не позволять нахождению на лошади остановить его от всевозможных шалостей. С тех пор Вэй Усянь узнал всё о том, как становиться друзьями с животными от Лань Ванцзи во время различных визитов на кроличью поляну. Он знал, что если он хочет, чтобы они любили его, то не может просто заставлять их играть в какую бы то ни было игру, для которой у него было настроение. Вэй Усянь подобрал повод лошади в расслабленной руке. — Я знаю, ты уже любишь меня, Да-Шаньян*, — после очередного зевка сказал он кобыле. — Слушайся меня сейчас хорошо, и я позже куплю тебе столько яблок, сколько захочешь. П.п.: * Да-Шаньян (大散关) — исторический горный перевал (застава) в Китае, игравший ключевую стратегическую роль в древности. Название можно перевести как «Великая рассыпная застава». Лошадь не возражала против своего нового титула, просто мирно перешла на медленную рысь, постепенно удаляясь от храма Линшань и кровавой резни внутри него.