позволь мне вспомнить.

***

смрад трупов вьелся в стены дома затхлым запахом. сюда давно не ступало новых жителей, и дом уже утратил свой былой комфорт и мнимое чувство безопасности от внешнего мира. даже кчс стали приходить реже, ведь домовладелец научился обводить новоизбранных членов комитета вокруг пальца. они верили, что тот дома один, и кажется, больше не посягали на его обитель. мёрзнущий ощущал себя оттого немного безопаснее, но что-то всё-таки внушало дискомфорт. ощущение того, что долго так не продлится, и как бы не хотелось, но стоит впускать в дом наименее подозрительно выглядящих людей. домовладелец был непреклонен - каждую ночь поднимался, выходил к двери с ружьём. не стрелял, но и никого не впускал. и вот, когда дом, кажется, держал покоящяхся в нём жильцов на последнем издыхании, его владелец смиловался. порог переступил парень, чей рот был небрежно заштопан красной нитью, кудрявые волосы клубились чуть ниже ушей, а в одном из них красовалась серьга. мёрзнущий стоял поодаль. он вышёл на перекур как некогда вовремя, наблюдая за незавидной для новичка сценой - строгим взглядом домовладельца, что проницательно смотрел на парня до тех пор, пока он не перестал мычать нечто сквозь зашитый рот и не скрылся в дверях кладовки. и всё же, пальто это показалось небезразличным. напоминающим что-то, пусть и чуждым - словно он однажды сталкивался с чувством, что не может кого-то понять, но разделяет общий интерес. к слову, об этом - чужая серьга в ухе цепляла внимание. он и сам однажды хотел сделать такой прокол, но побоявшись осуждения и боли в процессе, предпочёл тоннели. сейчас они лишь насмешливо обвисли на ушах, напоминая собственную бездонную дыру изнутри. но когда-то, в них красовались новые серьги, а от свежих проколов пахло антисептиком и мазями.

***

парень никогда не испытывал особой воли к самовыражению. может, и желал где-то в глубине души выделяться из серой массы, но зимняя куртка в теплую погоду и плотный шарф делали это сами собой, без помощи броской одежды. однако, внимание приковало одно украшение, которое он увидел у очередного посетителя бара - сережка в правом ухе. о символизме этого жеста он не знал, но находил в самом украшении что-то необычное и красивое. его обладатель был не один, в компании друга, но заметив цепкий взор на своем аксессуаре, который не нёс в себе осуждения или неприязни, напротив - протянул визитку с домашним номером. было несложно сопоставить, что он занимался этим профессионально, – приходи, в kkбjt..любое время. клиент - нет. новичок. бармен учтиво кивнул, пусть и понимал чуждую речь с трудом. каждое слово выходило из чужих уст с опаской, словно боясь сказать что-то не то. и в тот день они больше не взаимодействовали, лишь парень порой подносил напитки, замечая, как близко незнакомец находится со своим другом. а впрочем, не ему придаваться осуждению за предпочтения в поле. проводя иной выходной день за занятием ввиде постельного режима на ненаправленной кровати, бармен обнаружил в кармане рабочих штанов помятую визитку. на ней был написанный вручную номер, нелепо написанный адрес и ещё немного информации. затея, конечно, была сама из себя глупая и слабо реализуемая. но любопытство упорно брало верх, так что уже через около сорока минут, парень стоял в пороге незнакомой квартиры. эта была старая квартира невзрачной сталинки, но кое-что отличало её от сотни таких же - яркие, даже немного вычурные украшения сплошь и рядом. так называемый мастер встретил единого клиента с энтузиазмом и широкой улыбкой, проводя вглубь квартиры. мёрзнущий чувствах себя откровенно некомфортно, пусть лицо и выражало равнодушие, но казалось, что ещё немного, и его заставят отдать бумажник и пригрозят ножом, что бы никому не рассказывал. или это говорило в нём недоверие к людям? ведь несмотря на опаску, его всё ещё не зарезали и не ограбили, а усадили за скрипящую кушетку, будто на приёме у зубного врача. арсенал был внушающий - много игл разных размеров, украшения, баночки с веществами для дезинфекции. затем, в руки практически впихнули кипу листков с примером работ. их было немало - оказывается, проколы можно было сделать в разных местах. от лица до груди, но ничего из предложенного не цепляло взгляд. будто всё это выглядело красиво на посторонних людях, но невзрачно на себе. рука опустила практически предпоследнюю страницу, наконец заприметив кое-что. большое серьги в ушах, что были растянуты каким-то неестественным образом. обнаружив чужую заинтересованность, мастер подался вперед на крутящемся стуле. – долго! но не больно. не дорого. санитария - хорошо! мёрзнущий кивнул из вежливости, но осмотрел комнату с заметным скептицизмом и сомнениями в том, насколько хороши его намерения. с иной стороны, проблем на работе не должно было возникнуть, если осторожно прятать украшение за волосами. в любом случае, нападки в свою сторону и пьяные дебоширы случались и без того, так что мешает ему хоть раз пойти себе на поводу? так и закрепился его контакт с единственным на весь маленький город пирсером. пришлось выучить основы чужого языка, что бы облегчить общение. может, мёрзнущий никого никогда не называл другом, но точно знал, что этот человек отложится хорошим в собственной памяти. так оно и оказалось.

***

пальто стоял в кладовой, пытаясь сложить поток жестов в единый здравый помысл. несчастный новый жилец дома старался донести то одно, то другое, указывая на губы и выгибая выразительные брови, и лишь когда он показал ножницы двумя пальцами, всё стало предельно ясно. хотел избавиться от швов, да не нашёл чем. кажется, где-то на просторах квартиры завалялся нужный инструмент. мёрзнущий кивнул в качестве понимания в чужую сторону, и направился в гостинную, скрипя половицами под ногами. домовладелец, кажется, ушёл спать, на прежнем месте его не было. – что там? спросил есенин, едва заприметив парня на пороге. он проснулся от шума, который успел навести своим появлением новичок, и теперь не мог уснуть, испытывая искомое любопытство. к тому же, это отвлекало от тяжких мыслей. пальто не спешил с объяснениями, сперва пройдя к старому шкафу и принявшись что-то искать. – новичок. ему зашили рот, надо помочь. к тому же, он кажется мне знакомым. – вот как. тогда и я с тобой схожу, посмотрю. мерзнущий на секунду приподнимает голову, выражая равнодушие, но чувствуя себя иначе - неужто не он один был заинтересован в том, что бы прознать больше об их прошлом? так или иначе, отказываться не пришлось, ведь есенин уже подошёл к двери, прислушиваясь к звукам в коридоре. было тихо, и лишь где-то в глубине слышались ночные мольбы сектантов, которые дожили до сей дня чудесным исходом обстоятельств. – ну, нашёл? – нашёл, идём. теперь, находясь уже втроём, они смотрели на друг друга в лёгком смятении. тем не менее, пришлый человек был искреннее благодарен. активно кивая головой, тот отлучился в ванную, желая сохранить одиночестве в незавидном процессе. тем не менее, за тонкой стенкой слышались редкие всхлипы. – жаль его. – выглядит так, словно совсем нас не понимает. высказал наблюдение есенин, сложив руки на груди и опершись на стену. последнее собеседник оставил без ответа, лишь осел на пол поодаль, в ожидании возвращения незнакомца. тот же провел в ванной порядком десяти минут, вернувшись с разрезанными швами, вжав руки в понурые плечи, лишь порой отнимая их, что бы усмирить то зудящие покраснения поодаль губ, то идущие из глаз слёзы. мерзнущий, оценив состояние парня беглым взглядом, повернулся к есенину, слегка понизив тон, на тот случай, если незнакомец внимал их речь. – не думаю, что говорить с ним сейчас это хорошая идея. как думаешь, может можно помочь ему? обработать это как-то. – ну, нет, спасибо. я этим заниматься не буду. это, считай, только для тебя была разовая акция, но тебе ведь я пальцы лечил, а не рот.. парень понимающе кивает, и сам понимая риски лезть к человеку, который и словом не обмолвился с попытками помочь. выглядел он вполне дружелюбным и идущим на контакт, но разум всё ещё обжигали жестокие реалии апокалипсиса, когда не знаешь, кто с тобой рядом - человек или лишь его подобие. в любом случае, выяснять это представлялось обязанностью домовладельца, а жене просто не хотелось оставлять попавшего в тяжелую ситуацию человека наедине с самим собой. безмолвно пообещав вернуться к тому завтрашним утром, он вышел из кладовой, а есенин направился следом, будучи готовым уснуть на месте. утро. солнечный свет вкрадчиво пробивается в дом сквозь тонкие стены, а мёрзнущий сегодня встал непривычно для себя рано - навязчивые мысли не позволяли уснуть, воспоминания пробивались сквозь пелену холода, и попыток разума абстрагироваться от былых дней. он рыскал по кухне в поисках аптечки, и искать пришлось недолго. последний, кто её использовал, был есенин, отчего она завалялась на высокой полке, оседая слоем пыли. в ней было немного бинтов, пластырей, обезболивающего и зеленки. его познания в медицине сводились к нулю, но кажется, эта щиплющая кожу жидкость была наиболее универсальной. собрав с собой скудный набор для первой помощи и стакан воды, парень направился к кладовке, всё ещё сомневаясь в действительности своей идеи. парень был по-прежнему там. благо, за ночь с ним ничего не случилось, никто не расфасовал по пакетам и не вышиб мозги, что стало некой обыденностью в этом доме. мёрзнущий не был осведомлён тем, как стоит начинать разговоры с незнакомыми людьми, но поймав на себе внимательный взор всё-таки немного оживился, сохранив равнодушное выражение лица. – я могу помочь. он протягивает аптечку, смотря на собственные руки и не особо собираясь смотреть на собеседника, если его можно было таковым назвать. он, кажется, помалкивал несколько секунд то-ли в замешательстве, то-ли в безмолвной благодарности, пока не произнёс что-то едва раздельное и внятное, принимая чужое милосердие в свои руки. – z cghfdk.cm cfvm cgfcb,j nt,t! – ..lf? неуверенно процедил в ответ мерзнущий, совсем не поняв его слова. ничего, за исключением выражения признательности. сам он вспоминал чуждый язык с трудом, словно отнимая по чуть-чуть от каждого кусочка памяти. – cnjq..ns gjybvftim! ns gjybvftim! – плохо. парень, было, собирался что-то ответить, но неожиданно вздрогнул, опустив ладонь на раздраженный рот. очевидно, ему было по-прежнему больно говорить, и мерзнущий не стал настаивать. лишь безмолвно кивнул, указав на аптечку пальцем. на секунду, чужой взор упал на его содранный ноготь - сердце пропустило удар, но лицо осталось невозмутимым. остается надеется, что он не осведомлён о признаках гостя. после, незнакомец помахал руками перед собой, что означало поспешный отказ от помощи, и с ощущением облегчения пальто всё-таки покинул комнату. прежде чем выйти, он краем глаза заприметил, что парень с жадностью впился в стакан воды, опустошив тот едва-ли не залпом. это невольно вызвало лёгкое сочувствие - из-за швов ему наверняка пришлось нелегко.

***

вечером того же дня, мерзнущий вновь навестил незнакомого человека. на этот раз, уже вкладывая в визит свои намерения, за что он испытывал лёгкое ощущение вины, но всё ещё будучи не в силах побороть собственные догадки и интерес. в кладовке было тесно и душно, но парень не стремился её покидать, всё так же бегая растерянным взглядом поодаль себя. пальто же остановился в проходе, из открытой двери поступил свежий воздух, что заставил того сжаться и прижать тонкие пальцы к рукавам куртки, привычно сложив руки на груди. незнакомец оставался в том же состоянии, только теперь на лице красовался след зелёнки и пару пластырей на особо болящих местах. парень смотрел исподлобья, но не со злобой - с чуткой опаской, будто уже когда-то оступился и подпустил к себе не тех людей. мерзнущему это чувство было не чуждо. диалог начался неспешно, с осторожностью. – хочешь reifnm? первые слова иностранец проигнорировал, но по вторым резво подхватил смысл чужой фразы, потянувшись пальцами к собственным зудящим губам. словно проверяя, успели ли зажить раздражения, тот с разочарованием прошипел от болезненных ощущений, но таки кивнул. мерзнущий не стал выжидать ответа, махнув рукой в сторону дверного проёма - мол, пойдем за мной. на кухонном столе стояла заранее приготовленная банка тушёнки и стакан тёплого чая. поодаль сидел есенин, попивавший тот же напиток, и встретивший двух парней вопросительным взглядом. парень сел расчётливо, рядом с выходом, а мерзнущий поближе к есенину, находясь напротив незнакомца. мужчина глядел то на одного, то на другого жильца несколько секунд, прежде чем статично уставиться на пальто. машинально потирая гладкую поверхность кружки верхним пальцем, тот недовольно выдохнул, принявшись говорить. – это ты теперь у нас решил проводить допросы за банку тушёнки и чай? – почти. допросом это не назвать. и я подумал, что если человек голодный - скажет за еду больше, чем если будет сыт. – ну-ну, и тебе ещё и анализировать пришлось, что бы понять, что голодный за еду и не такое сделает? – ..ты ведь знаешь, я плохо понимаю людей. но в любом случае, я, наверное, хотел помочь ему. – и как же он говорить будет? у него вон что со ртом, и болтает он чёрт знает на каком языке. – я это предусмотрел. на стол опускается тонкая бумажка, с заранее приготовленными словами от лица мёрзнущего. есенину не пришлось подавать голос, сообщая, что он не понимает ни слова - парень поспешил перевести посыл собственных слов, пока носитель иностранного языка с наслаждением вкушал первую за несколько суток еду, совсем не обращая внимания на разговор третьих лиц. "я хочу кое-что у тебя узнать, и буду признателен, если ты поможешь. тебе больно говорить, а мне сложно, я плохо знаю язык. поэтому будет удобнее общаться через переписку. скажи мне, ты встречал кого-то похожего на меня в прошлом?" есенин внимает слова на родном языке, вглядываясь в записку так, словно эти символы значили для него что-то большее, чем невнятное подобие букв. пожав плечами и отпив немного чая, тот констатирует своё мнение. – нормально, но с чего ты вдруг взял, что он встречал кого-то схожего с тобой? – я без понятия, как и обычно, это просто попытка. после этих слов, парень осторожно дотрагивается до плеча незнакомца, заставляя того вздрогнуть и наконец, отвлечь внимание от еды - он, опустив одну руку на стол, а другую положив на плечо, подтягивает к себе бумагу и ручку, адресованную ему. кажется, он рад видеть знакомые слова, а не чуждые и пугающие. он думает порядком пять минут, прежде чем приступает к письму. будто взвешивает, что стоить говорить, а о чем лучше умолчать. мёрзнущий пребывал в напряжённом ожидании, но смиренно ждал, пока тот старательно выводил ровные буквы, противоположные размашистому почерку парня. "z yt edthty xnj cvjue gjvjxm. yj gjcnfhf.cm.cgfcb,j pf tle b ptkyyre." он протягивает бумагу обратно, ожидая ответа в осевшей на кухне тишине. текст поддаётся переводу с усилием, но пальто всё-таки кивает, перекинувшись парой слов с есениным. как бы он не пытался поддержать безобидную атмосферу, но было давяще, особенно без посторонних звуков, если не внимать их же голоса. тем не менее, иностранец не противился, продолжая писать, пусть его руки и легко подрагивали под светом мигающей, висящей под низким потолком лампочки. "sk jlby gfhtym. ns yt cjdctv gjjyj tve njt ,skj jkjlyj, b z njulf hf,jnfk gbhcthjv, nzyek tve njytkkb." сердце пропускает холодный удар. рука невольно тянется к собственным ушам, и чувствует в них широкие тоннели, те же, о которых только что упомянул незнакомый ему человек. собственные руки берёт дрожь, а дыхание предательски сбивается, заставляя выразить волнение извне невозмутимо равнодушного лица, что едва выдерживало хрупкую маску бездушья. – что? – блять, ну что там? я же ни слова не понимаю.. – есенин, он сказал, что знал похожего на меня парня, которому делал тоннели. я ему не показывал. он на меня едва смотрел, не мог увидеть. понимаешь? рука сжимается в районе груди, пытаясь унять беспокойство. есенин же старается не выдавать исконных эмоций, но на деле, напуган не меньше - руки сжимаются на чашке, ныне бегающий взгляд упёрто тупится в стол. пальто с усилием взимает ручку в тонкие пальцы, прижав ту к бумаге и выводя едва знакомые ему символы. хотелось надеяться, что он сейчас опровергнет свои раздумья, или хотя бы поставит под сомнение. вопрос лёг на бумагу неровным почерком. "ns yt pyftim, xnj c ybv ckexbkjcm gjpot?" "vyt zfkm, tckb jy ,sk ,kbpjr rjve-nj bp dfc, tckb ds cghfibdftnt. yj jy evth, gj ckejfv, nj e,bqcndj. yj z yt edthty. z yt epyfk njxye. ghbxbye. dtlm dcrjht et[fk bp ujhjlf. b dthyekcz cgecnz gznm ktn? njkmrj xnj ,s yfdtcnbnm lheuf." сжимая в руках бумагу, он чувствует, как кожа леденеет, приобретая ещё более бледно-синий оттенок. на разум падает завеса ещё большей пустоты, безысходности и чувства отсутствия смысла бытия. спустившись курок ружья ещё в то мгновение - сейчас бы никому не нужно было ворошить прошлое, пытаясь восстановить черёд этого изувеченного повествования. "vyt jjkmit ytxtuj crfpfnm." мёрзнущий кивает, понуро вжав голову в плечи. иностранец, кажется, почувствовав себя освобождённым от подобия допроса, бегло покидает кухню, оставив есенина и, если теперь он именем называться этим именем, женю, наедине с друг другом и обжигающим осознанием действительности. вдруг, парень приподнимается со стула. взор волочится по полу, а руки тянутся к чужим плечам с остро выраженными ключицами. и лишь когда тот поддаётся вперед, обняв чуждое тело, он чувствует - нечеловеческое. кожа кажется несоразмерной, на шее следы, искомый инстинкт страха перед незнакомым кричит бежать, но он лишь прижимается ближе, словно надеясь забрать хоть немного тепла, которое пульсировало чем-то живым в теле есенина. мужчина колеблется несколько секунд, и длинные руки бездействуют, оставаясь лежать на стуле. он тяжело выдыхает, когда всё-таки перекладывает те на чужую, покрытую плотной курткой подрагивающую спину. он по-прежнему не знает, что покоится в словах записки. но осязаемы ли эти чувства такому простому языку, как словам? маловероятно. – теперь я понимаю, почему ты мне не веришь. я и сам не знаю, во что мне теперь верить. есенин не умеет реагировать на похожие слова, никогда не умел. но словно стараясь выразить сочувствие, которое он действительно испытывает, просто где-то глубоко - он сжимает собственные руки покрепче на чуждом теле, позволяя практически опустить голову мёрзнущего на своё плечо. – ну-ну, уснёшь ещё. пойдем в гостиную. тот отстраняется от объятий почти неохотно, но всё же делает это, поддавшись чужим словам. есенин больше не чувствует тяжести чужого тела, но след холодных, но осязаемо знакомых объятий остается на своей коже, пролезая под неё, щекоча под ребрами, тревожа воспоминания. парень же судорожно начинает читать перевод диалога по новой, словно желая донести и без того ясную информацию и посыл иностранца. – он написал, что больше ничего сказать не может. есенин чувствует, как его берёт дрожь в руках. не от страха или иных эмоций - от злости. что он вновь так близок, словно почти может дотянуться рукою до осязаемой исконы. но за нехваткой информации, тот опять может лишь прокручивать моменты в голове, пытаясь объединить их воедино. раздражение пульсирует в висках, приливает к лицу практически алым цветом щёк, словно на морозе. как в ускользающие из памяти дни.

***

к тяжело вздымающейся груди прижимается протокол с скудной информацией, и есенин невольно прикрывает уставшие глаза, потирая виски большим пальцем. всё это - лишь попытка вернуть прежнее обладание своими эмоциями, что бы не вымещать гнев на здешних работниках милиции. на улице стоит стынь и знобящий тело холод, а внутри всё так и закипает, заставляя щеки налиться свинцом и тяжело выдохнуть, прежде чем пробежаться глазами по выданному документу во второй раз. после, его изымают, небрежно и с презрением, явно устав от упёртого нрава мужчины. – больше сказать ничего не можем. вся доступная информация - здесь. – сука, да ведь быть того не может! вы, блять, не делайте из меня полного дурака. сигарета тлеет в длинных пальцах, когда его в иной раз практически выпирают из милицейского участка, бросив несколько нелестных фраз вслед. с того момента, как он добился того что бы ему показали протокол прошло около недели, но больше ему не обмолвились не словом. ни про ход расследования, ни про иные подробности, прикрываясь конфиденциальностью. их хранение личных данных, конечно, заключалось в том, что бы не дать подробностями дела уйти слишком далеко, что бы его не запамятовали в сотни других схожих историй. мужчина чувствовал острый укол несправедливости. докуренная дотла сигарета тушится об ближайшую стенку жилого дома, когда в голову приходит одно несвойственное ему размышление. не должен ли он перестать стараться? пытаться лично отыскать улики, друзей и знакомых покойного парня, и рыскать по барам в надежде, что всё это не взаправду и за одним из столиков он заприметит его? казалось, что это было лишена смысла. параллелью вспоминаются слова матери о том, что ему пора остепениться, перестать тратить жизнь впустую и пропивать деньги. и может, нормальная жизнь - шанс вырваться из затхлой повседневности, наполненной вечным желанием повиснуть над высоким потолком, затянув петлю потуже. галстук давит на шею, когда он смотрит на себя в этом неловком виде, совсем ему несвойственном. он приемлем рубашки в своём гардеробе, но не в сочетании с более официальными аксессуарами. словно они не к его лицу, а к иному, из воспоминаний. сегодня ему предстояло собеседование на работу, и как ни странно, переживаний это не вызывало. может, потому что он толком и не трудился официально - всю осознанную жизнь надеялся на судьбу, которая любила вставить колеса в палки, но деньги находились. от родителей, взаймы у друзей, от временных подработок или продажи старого антикварного хлама с собственной многолетней квартиры. трудоустроиться было скорее обязанностью, чем надобностью. и как оказалось, работа действительно отвлекала. особенно монотонная и неспешная - даже пить хотелось куда меньше, ведь мозг не был занят мыслями. почти. иногда, между чужими словами, сплетнями и разговорами мелькал образ умершего парня из строчек газет, и никто не мог представить, о каком человеке шла речь, кроме есенина, что старательно отворачивался и замолкал, практически закрывая уши, глаза, и любые другие воспринимающие информацию органы. не хотелось и знать, что там думают о его смерти и каким человеком считали при жизни. бумажная волокита была попросту благосклонностью. и казалось, что стало легче. порой думалось, что не было никаких чувств - просто излишняя привязанность, переросшая в нечто большее, необдуманно и импульсивно, ничуть не несерьёзно. зыбкую картину разрушила одна лишь выпивка с коллегами, произошедшая по нелепому совпадению ообстоятельств. перед выходными кто-то предложил выпить после работы, другой подхватил, третий предложил место на окраине тихого города. ещё тогда есенина взяли сомнения, но аскеза от алкоголя длилась порядком недели, и начинала существенно давить на нервы. хотелось хоть немного развеять уставшее состояние, дав себе поблажку. рабочий день закончился быстрее обычного, и даже настрой был приподнятый, почти лёгкий и невесомый по сравнению с последними днями. но когда в лицо ударяет знакомый тёплый свет, терпкий запах алкоголя, и дверь открывается с протяжным скрипом - он понимает, куда попал. на то место, где за стойкой уже никогда не будет стоять парень из заголовков газет, облачённый в помятую рубашку, наскоро завязанный галстук и теплую кофту поверх, потирая бокалы и встречая равнодушным взглядом. осталась лишь одна поникшая женщина, что когда-то закручивала вьющиеся локоны, душилась сладкими парфюмами и обворожительно заигрывала с каждым входящим сюда клиентом. ныне лицо её было поникшим, рыжие волосы потеряли прежний вид, будучи собранными в небрежный пучок, а взор её задержался на одном лишь мужчине из всей зашедшей толпы людей. но не с былым намерением пуститься в флирт и сладкие речи, а с неподдельным разочарованием во взгляде. есенин подходит ближе практически не чувствуя ног. занимает место подальше, нарочито не смотря работнице в глаза. но чуждая тень практически нависает над ним в притушенном свете софитов, наклоняясь чуть ниже что бы находится с ним на одном росте. так, что взгляд некуда деть - он пересекается с рыжеволосой женщиной. – это ведь ты его извёл. я верила, что ты хороший человек. не так он тебе рассказывал, что бы думать иначе. в словах таится обвинение, безмолвная обида и явная неприязнь, и есенин лишь сжимает дрожащие пальцы на стуле, лицо обволакивает хмурость. за спиной слышатся смешки, звон бокалов, и кажется, что никто уже не подхватит диалог, позволив ему отмолчаться, напиться, ведь он по-прежнему клиент, которого надо обслужить, и уйти с миром, больше никогда не вернувшись в это гиблое место. – эй, а ты и не говорил, что знал его! ты же про того, молодого? раздаётся один голос, а за ним и второй. – ты, это, хуйни не неси. он то тут причём? этот был юный, тупой, небось наложил на себя руки из-за чуши- есенин ощущает боль в сжимающих стул пальцах, когда они соскальзывают с обитой кожей сидушки и собираются в кулаки, рискуя быть использованными, если это не прекратится. сказанное практически вырывается с уст, заставляя замолкнуть несколько нарастающих голосов. – завалите ебальники, харе с ней спорить. но это не помогает. возгласы становятся всё громче, только теперь обвинения и попытки уличить во всевозможных грехах обсыпаются на его тяжкие плечи. и отвечать нечего - теряется всякая уверенность в том, что перед ним сидят люди, а не походящие на них сущности. что было после, есенин не помнит - рыжеволосая услужливо налила ему несколько стаканов чего покрепче, то-ли из рабочей обязанности, то-ли из надежды, что по пути домой он навёрнется на скользкой дорожке и сломает пару костей, возместив ими плату за спиртное. через несколько недель напряжение в коллективе растет, и с очередного дня работы его выперли с заявлением на увольнение. за рабочую некомпетентность и грубое отношение к коллегам, скомпрометированное ими же самими. есенин недолго думая закуривает прямо с рядом местом былым работам, отправляя документ в самое подходящее для него место, мусорку неподалёку. зима осталась прежней, снег скрипит под ногами, мороз греет щёки, дети суетятся и играют в снежки, порог подъезда его дома завалило сугробом. но картина перед глазами будто не сохранила и половины своей выразительности. только осточертела и наскучила, так что на обратном пути он сворачивает в универсам, за надобностью прикупить немного пива и пачку сигарет. он ведь брал аскезу от алкоголя, но несколько банок не крепкого пива - так, условность. что бы было легче развалиться на мягком диване, голову не сжимали тиски, а мысли были податливые и безмятежные. ладонью сжимается уже четвёртая банка безобидного алкоголя, а тело вдавливает скрипящий диван, ощущая под собой впивающиеся в кожу пружины. странно, а раньше он не придавал им значения. и тому, какой запущенной и не убранной стала его квартира - тоже. он ведь почти сумел дойти до статуса нормального члена общества, пусть и совсем позабыл о том, что вокруг него веет всё той же не смиренной тоской по случившемуся. и на диване этом должен быть не он один, а сидящий рядом парень. в майке, рубашке, свитере, шарфу, и всё ещё ворчащий под нос, что ему холодно, встающий, что бы захлопнуть старые оконные рамы с потрескавшимся стеклом. и потом сесть обратно, сложить руки на груди, и продолжить болтать, даже не смотря во включённый телевизор. и есенин чётко помнит, как однажды, среди всей этой нечленораздельной речи услышал нечто иное. – я тебя люблю. – что? сидящий поодаль парень вздрагивает, озирается на собеседника, и тут же отворачивается в пустую стенку. сперва тот молчит, прикусив сухие губы - намеревается придумать оправдание своим словам. а затем, шумно выдохнув и стыдливо опустив ладони с тонкими пальцами на бледное лицо, повторяет. – я тебя люблю. ты мне нравишься. - пауза практически прорезает тяжёлый воздух между ними, оставаясь недолгим позволением воспринять услышанное. – я думал, что это не может быть правдой. что я просто пытаюсь понять, что такое эмоции, что такое любить и чувствовать, делать то, что делают влюблённые люди. но потом понял, что делаю это не просто так, и что ты для меня особенный. не как друг или хороший знакомый, не как фигура родителя или брата. а как большее, то, от чего мысли и чувства совсем другие. и даже теплее становится, когда помню, что ты у меня есть, и будешь, пока что-то нас не разлучит. извини, я не должен это говорить сейчас, и никогда не должен был вовсе. но я не мог больше молчать, и.. дослушивать не приходится. есенин наконец может приблизиться, и поцеловать того, так, как всегда желал, но не мог себе позволить из-за не обозначенного статуса их странного союза. с языком, протяжно и напористо, осторожно запустив руку в копну темно-синих волос. затем, кажется, они гуляли. долго, болтая, никого не стесняясь и забыв про всеобщее осуждение. и может, слухов стало незначительно больше, но домой они вернулись счастливые, пусть и замёрзшие, с промокшими коленями и уже не совсем трезвыми. тогда есенин познал, что такое любовь во всем её понимании. а теперь - едва мог вспомнить. и в тот же вечер, терпеть не осталось сил. затуманенный спиртным разум лишь отвёл ноги к кладовой, завершая начатое. в руках покоилась толстая верёвка, кусок мыла, а табурет благосклонно стоял посреди запылённой гостиной. есенин горько хмыкнул, когда голова упиралась в высокий потолок, стоило ему подняться на стул. но отступать было некуда. мысль о том, что его телу осталось недолго больше не казалась столь тяжелой, даже умиротворяя уставшую оболочку перед скорым покоем. и он по-прежнему думал, когда уже просунул скользкую шею в тугую петлю. о том, что так и не сумел стать достойным сыном, любящим партнером и примерным членом общества. много раздумий клубилось в голове, но когда верёвка сомкнулась на шее, осталась единая. об лежащем на старом ковре парне, безмятежно болтающий ногами и листающий старый атлас про космос, ненароком завалявшийся в домашней библиотеке есенина. он не трясся от холода, не вдавливался в теплую одежду, и даже шарф был откинут на затхлый диван. свободная рука чистила мандарин, запах которого ударял по воспоминаниям о преддверии нового года и праздничного торжества. им не было суждено провести его вместе. и ни следующий год, ни иной праздник им уже тоже не предстоит. глядя в лицо смерти, он помнит, как оставил его без единого слова перед отчаянным выбором в пользу вечного упокоения. бездушно положил трубку, не придав значения дрожащему голосу с мольбой в тоне. и теперь ему предстоит остаться схожим протоколом на холодном столе, замятым делом, сплетней в чужих устах. с этой мыслью, ноги пинают табурет под собой, обронив тот на стол с оглушительным грохотом. кажется, соседи снизу злились, постучали несколько раз по батареям. а через несколько дней вызывали милицию из-за неприятного запаха из квартиры выше, подозревая неладное. он умер в тепле, не в одиночестве - было ведь, к кому пойти. но за уставшей душой ничего не осталось, а вернуться хотелось лишь к одному человеку. холодному как лёд, с пустым измученным взором и вечно нелепыми рассуждениями о космосе и бытие и вселенных. "в комнате многоквартирного дома был обнаружен труп мужчины, висящий на веревке, завязанной за люстру в потолке. верёвка коричневого цвета, завязанная в области затылка. мужчина высокого роста, худощавого телосложения, короткие коричневые волосы. на трупе надета рубашка с длинными рукавами, галстук, на ногах классические чёрные брюки." женщина с голубыми волосами по плечи крутит в руках протокол, пробегая глазами, и с вздохом положив тот на стол. нелегко пришлось их глухому городу в последние дни - потрёпанные многоэтажки и зимние улицы стали шумнее, обсуждая многочисленные смерти за последнее время. кто-то склонялся к убийствам, другие к совокупности событий в мире, под которыми было трудно не сдаться и не наложить на себя руки. запустив одну руку в волосы, та тянется к радио - прикрутить колесико, что бы шипящие звуки не сбивали с мысли. "учёные продолжают фиксировать рост солнечной активности. зарегистрировано уже более десяти вспышек за последние сутки, и в ближайшие пять лет ожидается..", и в ближайшие пять лет ожидается.." да что уж там - ближайшие пять лет. кому-то, кто запечатлён на строчках протокола, жизнь не отвела и пару. тонкие пальцы верят карандаш между, когда над ухом слышится голос напарника. – этого родные уже опознали? – опознали. – он к нам приходил, орал тут, из-за того, что не давали информацию про того, что месяц-другой назад тоже свёл счет с жизнью. – как думаешь, он решил уйти вслед? – наверняка. не пойму только одного, зачем из-за мужика умирать? он же ему не родственник даже был. женщина лишь пожимает плечами, радио продолжает тихо что-то вещать. через пять лет слова о солнечных вспышках становятся явью.

***