позволь мне вспомнить.

***

старый дом встречает очередное утро. оно идет несколько неспешно - медленно проникает в окна сквозь толстые шторы, тянется смрадом жары под кожу людей и их потрёпанных жилищ. мерзнущий сидит на кухонном столе, закинув ногу на ногу и смотря куда-то сквозь унылый кухонный сервиз, пустой холодильник и понурые стены. между тонких пальцев зажата первая за день сигарета, что испускает свой дым в и без того тяжкий воздух. но встретить осуждения за смрад он не боится - помимо него самого, на кухне коротает время есенин, ищущий чего-то съестного. он открывает ящик за ящиком, испуская истошный вздох, вещающий одно - пища в их дни на исходе. в конечном счёте, на стол опускается пару кружек. у есенина она немного сколота по краям, измученная временным потоком, а в руках мерзнущёго покоится иная, лишь царапины обличают её немаленький возраст. будь то случайным совпадением, или мужчина старался выбрать для собеседника что покрасивее - не столько важно, сколько то, какой был сладкий и крепкий этот напиток. – ты сколько сахара мне положил? – так ты же не ешь толком ничего, хоть так насытишься. мёрзнущий равнодушно пожимает плечами, ведь сам он давно перестал отслеживать собственное состояние и пытаться перенять человеческие повадки и необходимости. в домовладельца это вселяло лишь больше подозрений, а для пальто было в тягость. он хмурится с толикой досады, но пьёт чай, чувствуя, как во рту по-прежнему осел вкус сигарет. он пьёт неспешно и почти машинально. тишина повисает в воздухе, но не давит - растворяется приятной паузой промеж звуков стука кружки о стол, глотков и недовольных вздохов есенина, что молчал, но сетовал о чём-то ином. мёрзнущий почти допивает чай, когда за спиной раздается краткий щелчок ручки и последующий скрип ноющей двери. так томно и медленно её открывал лишь один человек во всем этом доме. домовладелец. он всегда делал это на стороже, но без излишней робости и страха. одним глотком пальто опустошает кружку, кротко кивнув в сторону есенина, будто это могло что-то разъяснить. практически сталкиваясь вплотную с домовладельцем, он покидает кухню в несвойственной ему спешке. объяснить собственные ощущения было трудно, но находится рядом с этим грузным человеком - совсем не хотелось. даже пустота внутри тянула сильнее, некогда прислушиваясь к остальному телу. домовладелец заходит есенину куда-то за спину, словно намеренно не начиная диалог прежде, чем сбежит из поля зрения, принявшись заниматься чем-то бытовым, словно его рутина была однообразна по сей день. но вот вопросы касаются современных реалий, не тех, что теплились в днях прошлого. – это он меня так шугается? – мне откуда знать? не лезь со своей хуйней, и вообще, сам у него спроси. чеканит есенин, нарочито хмурясь и отворачиваясь от хозяина дома, когда тот садится напротив. – хорошо, спрошу. высокий мужчина томно вздыхает и спешит последовать примеру пальто через пару минут нахождения с ним на одной кухне. недоверие и расчётливая хладность сквозила через воздух, пробиралась под кожу и саднила внутри - до того было нелюдимо это существо с личиной человека.

***

в руках покоится отрывок из газеты, который невзначай остаётся в кармане мёрзнущего, надеясь, что в память поступит ещё нечто потаенное, затянет и излечит пустоту, понимая, что все это напрасно - статья остаётся сырой, лишённой подробностей или изображений. такой, словно не хочет подниматься на широкий слух. бумажка сминается в тонких пальцах. – блять! парень даже не вздрагивает, издавна примирившись с пылким характером есенина, но всё-таки приподнимает равнодушное лицо в вопросительном жесте. есенин сперва поднимает руку, словно собираясь начать активно жестикулировать и грубо повествовать, однако, томно выдыхает и просто садится поодаль. голубые очи прожигают потрёпанную комнату, намеренно избегая взора на соседа. тот и рад быть незначительным и тихим - сидит на диване, приобнимает голову руками и понуро опускает ту на колени. тишина между ними была складной и уместной, не резала слух и не саднила дискомфортом. кажется, время клонит к вечернему, когда в тёмную комнату тянется свет, едва поспевающий проникнуть внутрь из длинного коридора. домовладелец стоит в проходе, неспешно переводя ружьё на боевую готовность. двое мужчин слышат это, ловят угрозу слухом, переглядываясь и думая о собственных гложащих душу опасениях. есенин озирается на сидящего поодаль парня, судорожно вспоминая, были ли у него признаки человека вовсе. а он, в свой черед, надеется, что пуля пронзит плоть быстро и не заставит мучаться. между тем, хочется вверить себе мысль, что он не сумел стать есенину настолько близким, что бы тот скорбил по его гибели более, чем на уровне элементарного человеческого сочувствия. – есенин, сперва ты. домовладельцу даже не приходится объяснять что к чему и что он требует, ведь его намерения понятны до предела. в современных реалиях было обыденным показывать свои признаки кому придется, тепля надежду, что ты не встретишь пулю в лоб за тщетные попытки оправдать несколько не нарочных совпадений с сущностью гостя. мужчина выговаривается всем своим нецензурным лексиконом себе под нос, но таки поднимается с скрипящего дивана, сложив руки на грудной клетке и глядя на своего палача немигающим взглядом, немного нервно постукивая ногой по полу в ожидании дальнейших указаний. он чувствует на спине беглый взор, но недолгий - кажется, парень предпочитает быть как можно более незаметным и невзрачным для домовладельца, пока череда проверок не касается его напрямую. тот, в свою очередь, подходит ближе к есенину, закрывая за собой дверь тяжким движением. ружьё покоится в руках, словно не должно быть задействовано в ходе проверки, но его взведённая готовность стрелять говорит об ином. – что на этот раз? – зубы. есенин едва ли не срывается на поток едких выражений и грубости, но удерживает себя в руках почти в буквальном смысле. пальцы сжимаются на широких плечах, заставляют немного остыть и понуро выдохнуть, но всё-таки покорно раздвинуть щеки пальцами, обнажив ряд зубов. белых, почти до нездорового ровных. приметив на чужом лице хмурость, есенин отвечает тем же. что он узрел в чужом признаке? есенин не может предположить, ведь никогда не придавал значения виду своих зубов, что даже не взирая на частое курение оставались прилежно белоснежными. – блять, долго пялится будешь? пауза тянется в воздухе, домовладелец переводит дыхание со спокойного и неспешного на частое и кажется, полное какой-то неприязни и инстинктивного саднящего трепета. дуло упирается в грудь белой рубашки, обрамляя чистую ткань следами свинцового пороха. – сколько мне угодно. ты выкуриваешь так много сигарет, но зубы остаются белыми? есенин выглядит невозмутимым, так, словно в чужих руках не властность и сила, а бутафорское ружьё, неспособное прервать стук живого сердца. парень позади заметно напрягается, цепляясь тонкими пальцами за края толстой куртки, словно она тоже могла послужить своего рода оружием. готовность бросится на защиту близкого человека приливает к лицу, что искажается в каком-то странном, угрожающем выражении. но есенину не страшно умереть, иное пугает - то, что чужие руки не дрожат. готовы лишить человека жизни безрассудно и механически, спустить курок здесь и сейчас, горя борьбой за собственное выживание, отдав волю и власть инстинктам. – я ебу? я не гордый, если хочешь, уйду, а если боишься, что вернусь и насолю за то, что выгнал - стреляй. но я не гость, если тебе всё ещё есть дело, в кого стрелять. домовладелец тяжело дышит, слушает чужие слова с невозмутимостью и хладнокровием, и всё-таки спускает дуло с чужой рубашки, опуская ружьё обратно за пазуху, словно не намереваясь продолжать череду почти бессмысленных укоризн. но взор его совсем не меняется, словно прежние убеждения и намерения всё ещё остаются на своих местах. он смотрит ещё несколько мгновений, словно пытается залезть под личину взглядом, но всё-таки кивает, обозначив для себя что-то, бегло поправляет ружьё и покидает комнату. – я скучаю по спокойным дням, когда не наставляли ружьё из-за зубов или глаз. смогут ли люди их вернуть? слышится из-за спины есенина, который всё ещё стоит на месте, словно находясь в абстракции от окружающей его комнаты, чужих голосов и слов. ощущение присутствия смерти отрезвляет. – а что для тебя - спокойные дни? – наверное, те, что обернулись самыми горестными последствиями.

***

они идут вдоль заснеженной дороги, выдыхая холод хлопьями воздуха изо рта. зима вступает в свои владения, и темень опускается на улицы понурого города непривычно рано. в пакете из местного универсама теплится несколько жестяных банок охлаждённого пива, стукаясь о друг-друга и издавая легкий мелодичный звук. в тишине только он и разбавляет зимний хлад, и даже мёрзнущий, до этого болтающий о невыносимости работы и сущности бытия притихает, наблюдая, как снежинки оседают на промозглую землю. – люблю зиму. - тянет парень, поправляя съехавший с замёрзшей шеи шарф. – а холод? я думал что раз мёрзнешь, то и зиму не любишь. темноволосый, пожав плечами, не спешит искать ответа на очевидное противоречие между его состоянием и предпочтениями. вдруг, есенин встаёт на месте, да так резко, что банки вздрагивают и ударяются друг об друга в тонком пакете. парень тоже опешил, но таки поравнялся с мужчиной и окинул того беглым взглядом. – заебался тащить, давай постоим чуть. парень кивает, ловя себя на том, что имеет шанс рассмотреть чужие черты лица. острые и грубые, но будто приглаженные под светом теплых фонарей - до того необыкновенные и несвойственные любому другому человеку, что непроизвольно тянут к себе. – никого? есенин озирается, смотрит вдаль и по бокам несколько секунд, прежде чем выпустить короткий кивок. он запомнил этот жест, ведь мёрзнущий задавал схожий вопрос каждый раз, когда хотел проявить симпатию за пределами дома, где их могли увидеть, обнажив скрытые взаимоотношения перед общественными устоями и их пылкой ненавистью. – никого. парень встаёт на носки, что бы доставать невысоким ростом до чужого лица. собственная холодная рука ложится на ткань чужой куртки, неспешно проводя по ней ладонью, будто пытаясь схоронить в голове как можно больше подробностей трепетного мгновений. от мужчины пахнет дешёвым табаком и терпкими духами. мёрзнущий переминается с ноги на ногу, терзаясь в сомнениях, но всё-таки даёт волю своим дальнейшим действиям. он неспешно целует чуждые губы, чувствуя их податливость и мягкость. рука ложится на шершавую щеку, которая наливается румянцем. есенин не отстраняется, позволяет вторгнуться в толщь собственных сомнений и противоречий. минует несколько дней, и они видятся вновь, на этот раз - после рабочей смены мёрзнущего. мороз берёт тело, заставляя продрогнуть до костей и вжаться поплотнее в старенькую куртку. есенин, в свою очередь, предлагает найти место потеплее. петляя по улицам, те примечают открытый подъезд, подзывающий к себе ломким светом и отсутствием ворчливых консьерж. они поднимаются повыше, на последний этаж старенькой девятиэтажки, присаживаясь на лестничную клетку. в воздухе плотно накурено, и этот запах мешается с сыростью. есенин оседает на наиболее чистую ступеньку, и чуть поодаль, даже не смотря, садится парень, поджав к себе ноги и опустив голову на колени. мужчина же вытягивается во весь свой рост, томно вздыхает и тянется в карман куртки за пачкой сигарет и зажигалкой. первая затяжка встречает его пылким ощущением горячего дыма, обжигая горло и заставляя прокашляться в локоть. – болит? так ведь можно и рак лёгких заработать. – повисну над миром всем крещённым, тогда и будет болеть. а сейчас - мелочь. недобро хмыкает есенин, выдохнув дым в сторону от парня, куда-то на холодные перила и исписанные стены. он выдерживает паузу, и задумчиво затягивается ещё раз, прислушиваясь к треску сигареты. он произносит следующую фразу практически на выдохе, выпускает откровение заодно с дымом. – я так устал, если честно. – я понимаю. но думаю, всё ещё будет. ты будешь счастлив, потому что ты того заслужил. даже если не со мной. есенин тушит сигарету о ступени, прежде, чем докуривает её хотя бы наполовину. чуждые слова заставляли внедрить в себя тревогу, в особенности, последние. было непонятно, отчего парень вечно так уверен в своей скорой погибели, а мужчина и не лез, не проявлял в этом заинтересованности, не считая её нужной и уместной. вот правда дрожь проводила по позвонкам, а тревога саднила под ребрами, щекоча горло тяжёлым комом. – мне не нужна твоя сентиментальная хуйня, и поддержки я не просил. – хорошо. тогда, могу сказать, что я тоже очень-очень устал. проходит практически полмесяца, и их встречи сокращаются до нескольких в неделю. преддверие нового года витает в воздухе, и как назло, парень слёг с болезнью. не было сил ни подняться с кровати, ни обеспечить лечение, или купить немного медикаментов. уставший взгляд прожигает высокий потолок, руки оседают на матрасе, торчащие пружины которого больно вбиваются в позвонки. напряжение в голове нарастает изнутри, и кажется, у него температура. а между тем, врождённый недуг напоминает о себе. кожа кажется теплой, но тело пробивает страшный озноб. судорожная тряска не прекращается даже под слоем из нескольких одеял, теплой пижамы и трикотажных носков. резко, звук домашнего телефона прорезает слух, гулко шумит из прихожей. мёрзнущий вздыхает, опирается на локти, но поднимается, тянется в коридор. – ало? – от тебя ни слуху, ни духу, ты живой? – отчасти. – заболел? голос у тебя хриплый. что тебе принести? парень ощущает в чужом голосе лёгкую укоризну, но всё же задумчиво крутит провод домашнего телефона на пальце, невольно глядя в окно. за нём теплится преддверие праздника, такого несвойственно пёстрого для зимы. – давай мандаринов. и пива. – мандарины принесу, а алкоголь тебе пока не надо. мёрзнущий невольно смеётся в трубку, и кажется, затем они проводят за бесцельной болтовней битый час. и есенин правда приходит. находится рядом, прижимает в объятия, приносит пакет мандаринов и заваривает тёплый чай, настаивая на том, что бы выпить горькие таблетки. – как же ты умудрился заболеть перед новым годом? я думал отметить его с тобой, не хочу к родным. мёрзнущий расплывается в странной улыбке, что теплится на его лице как единственное, чего не коснулась болезнь. и он не может сказать, что был болен всегда. что его состояние сейчас - это не простуда, а ухудшение всех симптомов его врождённого недуга, на который его обрекла незавидная судьба. ему хочется признаться, что они обречены, но заместо этого, собственная холодная рука ложится на чуждую, поглаживает шершавую кожу большим пальцем. – отметим, отметим. тридцатого декабря, праздник встал морозной стужей. что-то гложет изнутри, распирает. парень с неделю не выходил из дома, не общался с людьми, не чувствовал присутствие нового года собственной кожей. лишь за толщей стекла кроется чужая радость, чуждая и несвойственная. есенин больше не отвечает на звонки. он исчез, растворился в хладном воздухе, и ничего не сказал напоследок. с каждой встречей он становился наиболее подавленным, отводил чужие касания и отворачивался всякий раз, когда его пытались поцеловать. больше не вдавался в душевные диалоги, а лишь перекидывался несколькими словами. мёрзнущий держит телефонную трубку в дрожащих руках, грудную клетку давит боль в изнуряющем аккомпанементе с ноющей пустотой. он чувствует, что дни на исходе. нету больше толка вызывать скорую, глумиться над собой лекарствами, обращаться к врачам с просьбой о помощи, и смерть больше не предстаёт перед ним страшным грузом. он так устал тянуться в этом ожидании, что хочет одного - скорого конца. хочет, что бы мама больше не переживала за то, последние ли слова она говорит в трубку родному сыну. что бы есенин не скучал, если всё-таки теплит к нему какие-то чувства. хочется исчезнуть во благо себе и другим. телефон раздается коротким сигналом, трубку поднимают. мёрзнущий вздрагивает, и сперва молчит. не верит, что ему ответили. а затем, прижимает телефон к себе, словно надеясь почувствовать заместо неё тепло собеседника. – пожалуйста, побудь со мной пять минут. мне холодно, мне очень холодно. ответа не слышится. ни звука, ничего - равномерная тишина не меняется ни на тембр, оседает в воздухе. трубку кладут на место. решение было принято однозначно. нету больше воли оставаться в живых. он не хочет уходить с излишним вниманием, хочется погрязнуть в одиночестве и тишине, найдя в этих двух обличающих его личность качествах нечто приятное, хотя бы перед смертью. он не оставляет предсмертных записок, завещаний и посланий - остро заточенный кухонный нож впивается в плоть одним движением собственных переставших дрожать рук по самую рукоять. грудная клетка вздымается в последний раз, когда лезвие выходит наружу, не успевая нанести второго удара. тело прекращает лишённую смысла борьбу, но ножевое ранение сохраняет в себе холод и пустоту того мгновения. последняя мысль об не отмеченном с ним новом годе пульсирует в голове.

***

есенин склоняется над зеркалом в ванне, изрядно постаравшись что бы не видеть в нём один лишь свой торс, слишком уж на низкорослого человека то было рассчитано. опираясь одним локтем на фарфор потёртой раковины, тот впервые за долгое время разглядывает своё лицо. оценивать свой внешний вид никогда не имело для него особого смысла, а в реалиях катаклизма и подавно. но сегодня он занимается тем, отчего раньше было тошно и ощущение несправедливости ссадило в груди до жжения. есенин ещё раз оглядывает ряд ровных, белых зубов, понимая, что так смутило домовладельца. тем не менее, он не считает, что это весомая причина направить на него ствол. мужчина не помнит, был ли он у стоматолога вовсе, но должно быть, ему просто свезло с генетикой. рука опускается на рубашку, на которой по прежнему остался легкий оттиск пороха, лёгший на ткань кружком от дула ружья. длинные пальцы тянутся поверх, на шею - что-то на ней неприятно зудит, отдаётся болью. блять. на той виднеются следы, будто вдавленные внутрь шероховатой кожи - не то шрамы, не то просто увечья. они окручивают шею, словно недавно её обвязали плотной верёвкой и оставили на время, пока не стало болезненно неприятно. и вроде сняли, а следы саднят и ноют. а ипостасью непонятности этой ситуации было то, что он не помнит, как этим обзавёлся. одна идея, всё-таки, у него имеется. есенин не доверял кчс, не вверял судьбу людей в признаки гостей, и смотрел на всё происходящее вокруг него под навесом скептицизма и разочарования. но порой, он с неохотой признавал, что некоторые предположения комитета не лишены смысла. например, фотографии ауры - сложно было объяснить темные пятна на собственном отражении души, в отличии от признаков внешних, будь то зубы или уши. перед тем как покинуть ванную, он наклоняется к раковине, включая холодную, насколько она могла таковой быть, воду. она отдает ржавчиной и пакостным запахом, но всё ещё легко освежает и вверяет какую-то слабую надежду, что мир ещё однажды почувствует холод. ладони с длинными пальцами задерживаются на лице на несколько мгновений, прежде чем отпрянуть и направится к выходу, скрипнув дверью. пальто, кажется, провалился в сон непривычно рано - и даже сквозь него он иногда просыпается, мелко вздрагивает от холода. есенин смотрит на свернувшегося в комок парня с толикой тепла, и нарушать чужой мирный сон совсем не хочется, но откладывать идею он не хочет, пока всё ещё не передумал о своём решении. мужчина кладет руку куда-то на плечо, слегка сжимая чужую куртку, и парень отходит ото сна достаточно бегло - поворачивает голову, раскрывая глаза с узкими зрачками так, словно и вовсе не спал, а лишь делал вид. – м? – у тебя осталась мыльница? парень кивает, медленно поднимаясь с дивана и проходя куда-то к длинному шкафу. в нём покоилось много вещей, от журналов и газет, до старой техники и игрушек ещё из детского времени. например, так названный тотошка. немного покопавшись в этом хламе, пальто вынимает держащуюся на последнем издыхании камеру, криво-косо восстановленную им самим. – ты хочешь сфоткать ауру? – да. поможешь? тот даже не кивает, лишь нажимает маленькую кнопку сбоку фотоаппарата, и дождавшись подтверждающего его работу щелчка, направляет объектив на есенина. он не торопится менять позу - так и стоит, разместив длинные руки по краям, выпрямившись в свой высокий рост и приспустив понурую голову с болящей шеей. слышится тихий звук нажатия на кнопку, а за ним и вспышка. парень, даже не взглянув на результат короткой работы, протягивает камеру. он делал это не из незаинтересованности или безразличия, просто знал по собственному опыту - не всегда хочется показывать ауру даже близким, ведь порой, это как обнажить душу и рассказать что-то значимое без слов. и он был как никогда прав в своих мыслях. на ауре виднеется очертания собственной фигуры, зеленовато-темное, размытое с краями старенькой комнаты. но нечто выбивается из снимка тёмным пятном. виселица, начинающаяся на шеи и тянущаяся ввысь, к потолку. что-то прорезает тело изнутри, заставляя вздрогнуть и сжать фотоаппарат крепче, боясь ненароком выронить или намеренно откинуть подальше от себя. он не желает сомневаться в самом себе. верить в то, что может быть не таким простым, каким казался. но шея отдаётся миражной болью, будто крепкие руки обхватывают ту, сжимают, грозясь придушить, если он продолжил смотреть на снимок. дыхание учащается и контроль ослабевает, когда чужая рука резко опускается на фотоаппарат, и учтиво не смотря на изображение, опускает тот немного ниже. руки есенина поддаются без усилий, ощущаясь не своими, чуждыми этому телу. – увидел что-то? ответа не доносится. – пойдем, выйдем на крыльцо, пока не светает. успокоишься, подышишь. я, наверное, тебя понимаю. – нет, не надо. хочу побыть один. у тебя остались сигареты? пальто, кажется, вздыхает. негромко и робко, но есенин внимает этот жест. спорить тот также, не решается - опускает руки в бездонные карманы куртки, протягивая замятую пачку сигарет, на которой был изображён ряд пожелтевших зубов, с надписью "курение убивает". вот только теперь мужчина был уверен, что его дыхательную систему всё это время душила отнюдь не никотиновая зависимость и её последствия. мужчина кивает, разворачивается, но чувствует на себе взор чужого бледного лика. – пожалуйста, не молчи, если тебе будет плохо и страшно. я чувствовал похожее, когда обнаружил это. - рука невольно ложится на живот, проседает в зияющую пустоту под слоем одежды. – я знаю, какого это. и ты можешь выглядеть грубым и стойким, но ты все ещё человечен. и нуждаешься в других людях. никто не хочет быть в одиночестве в своей пустоте. мужчина практически порывается в гневе, хочется вскринуть, сказать, что он не понимает, и человек, который сумел бы его сейчас успокоить давно погребён, а он лишь нечто похожее, подобающее его образу. пытается уличить его в том, что он сумеет заменить любимого человека на его подобие. однако, руки сжимаются в кулаки, когда он лишь кивает, а несказанные слова оседают грузом в грудной клетке. дверь закрывается с глухим хлопком. и мёрзнущий всё ещё теплится мыслью, что однажды они смогут поговорить.

***