позволь мне вспомнить.

***

душный воздух обволакивает помещение, дышится всё тягостнее. он вступает в смрад тел, пакеты с которыми предстоит вынести из дома в ночи, оставив на самовольное разложение под солнцем извне. раньше, в доме было много людей, а жизнь кипела, но кажется, в домовладельце что-то сменилось. то-ли с приходами кчс, бледного гостя и прочих сущностей, то-ли от осознания собственной, в чем мерзнущий мог его понять. видимо, пытался отделаться от бремя, что на самом деле легло и на его плечи. несколько раз, он выказывал свое доверие есенину - предлагал тому постоять заместо него на карауле двери, или подзывал к себе в течении проверок новых да старых постояльцев дома. однако, сосед своего презрения к его идеям не скрывал - а заодно, давал понять, что к мерзнущему ему лучше не приближаться, пусть те и совсем не взаимодействовали с друг другом, будто безмолвно приняв между собой решение всё обдумать. парень был за это благодарен, ведь ему и самому предстояло долгосрочное время, что бы вспомнить толику тех необычных обстоятельств собственной смерти, в которых он перестал быть жильцом раз и навсегда. хотелось верить, что если они с есениным связаны вечным желанием сожрать его плоть не просто так, то разрешение давних недосказанностей поможет им обоим. но если это лишь была череда совпадений, или каких-то искусных возможностей притворства у гостей, тогда мерзнущий уже знал, что уйдет. не посягнет на чужую жизнь, даже если едва ли её успел узнать. слишком уж она подрузамевала под собой слово "тепло", которое ему было так далеко и чуждо. и что-то ему подсказывали, что ему уже доводилось убегать, что бы больше никому не вредить. вот и сейчас он тешился попытками согреться - глубоко втягивал сигаретный дым, щурясь от лучей солнца, что пробивались через шторы. несмотря на то что больше ему по нраву было ночное время, и в этих отблесках он видел что-то по-своему прелестное, порой даже подставляя под него ладони, словно в надежде ощутить на них жар. с непривычной для себя наблюдательностью, он приметил, что окно было закрыто. может, домовладелец потерял смысл их открывать, ведь температура в помещении едва-едва менялась, а вот пыли и смрада с улицы тащилось много. хотя, пальто не понимал, чем лучше запах сигарет, которым пропиталась эта старая обитель. не без его содействия, конечно, так что жаловаться было несуразно. тем не менее, он хотел в кое-чем удостовериться. сигарета с треском легла к другим пепельным окуркам, испуская за собой последнюю тонкую струйку дыма. руки потянулись к понурой ткани старых штор - с легким скрежетом, те сдвинулись в сторону, обнажив яркие лучи солнца. парень инстинктивно зажмурился, опустив голову в ноги - смотреть вперёд было всё равно что бесполезно, ведь свет просто бы застлал взор. на ощупь находится и оконная ручка. повернув её в верную сторону, слышится негромкий щелчок. мерзнущий сжимается в ожидании дуновении ветра, но его попросту нету. видимо, жара вытесняла все иные источники холода, словно объединив их концентрат внутри самого пальто. с томным вздохом, парень протягивает руку из окна. осторожно, даже робко. лишь небольшую часть оголённых от бинтов пальцев и беглую часть кисти с бледной кожей. сперва, он не чувствует ничего, но затем - резкий прилив жгучей боли. ему не жарко, и даже не холодно, лишь дискомфортно и пульсирующе. кажется, ожог на его пальцах степени явно не первой, зато, он на своём примере подтвердил достоверность информации кчс и телеведущих. его, конечно, эта мысль не радует, ведь обрабатывать всё это последствие собственного любопытства и безрассудства придётся ему самому. вообще, раньше бы он не придал этим ожогам значения, взяв очередную боль в своём теле как нечто должное. но есенин, впервые залечив его пальцы, словно внушил ему необходимость проявления какой-никакой помощи самому себе. теперь, когда раны саднили, хотелось их залечить. правда, сам мужчина придерживался к себе других правил. казалось иногда, что ногу сломает, а скажет, что оклемается и возиться с ним не надо. видимо, правила его негласной заботы распространялись исключительно на мерзнущего. это наталкивало на странные мысли - а так ли относятся к тем, с кем просто посчастливилось застрять в одной комнате об безысходности, или это было нечто большее, чем взаимное уважение и терпение? так или иначе, сейчас, пальто стоял тут один, поглаживая болящие пальцы целой рукой. окно он поспешил закрыть. для своего же блага, да и что бы домовладелец не ворчал, если вдруг увидит. он и так во многом потерял доверие к и без того подозрительному парню после последнего инцидента. он, однако, ни о чём не сожалел. только если о том, что не решился тогда прервать своё существование, которое тянулось неспешно, будто издеваясь, а вело к одному. к одним чувствам, к одним местам, и к одним людям. говоря о людях. кажется, их в этом доме осталось немного. на этой жуткой мысли на плечо ложится рука. тяжёлая, но не холодная, отчего парень не вздрагивает, узнавая в ней родные очертания, но не берясь верить в их действительность. только когда оборачивается, видит знакомое лицо - есенин стоит поодаль, держа между пальцев новую сигарету. это место негласно принадлежало им двоим, однако, лишних пересечений они избегали искусно. поэтому, для мерзнущего стало не сложным определить то, что пришёл сюда мужчина не по желанию перекура или иной причине, а ради чего-то другого. – что? – как ты? пальто складывает руки на груди, обдумывая ответ. он не чувствовал ничего, кроме всепоглощающей пустоты, но выразить это словами было тяжело. – бывало и лучше, но в целом - обычно. а ты? – дерьмово. парень учтиво кивает заместо ответа, наблюдая за тем, как после этих слов есенин начинает рыться по карманам в поиске зажигалки. она у него было старая и никакущая, а в дополнение - вечно терялась. закинув руку в собственный карман, пальто пошарил по его радиусу несколько секунд, нащупав на дне продолговатую форму нужной вещи. самая обычная зажигалка с прозрачно-пластиковым корпусом синего цвета. есенин же ворчит благодарность сквозь занятые сигаретой губы, поспешно поджигая ту одолженной зажигалкой. – оставь себе. – зачем? - есенин выдерживает недолгую паузу. – хотя, впрочем, дарёному коню в зубы не смотрят. будет на память валяться. слова звучат небрежно, прерываясь на затяжки сигарет. женя невольно хочет потянуться за второй, что бы составить компанию, но одёргивает себя. до чего-же пагубная таки привычка. – я вообще пришёл не за этим. поговорить хотел. на секунду, лёгкая злоба проскакивает в мыслях - неужто он вспомнил, что недопонимания решаются через уста, а не путём взаимного игнорирования до смерти. однако, в лице парень неизменен, по-прежнему холоден и равнодушен. он лишь кивает, позволяя диалогу продолжится, а взор уходит куда-то вдаль, за открытое и плотно зашторенное окно. лучи солнца тянутся внутрь дома, невольно напоминая о недавно полученном ожоге. – ты уверен, что та статья из газеты тебе знакома? и если да, то почему? парень явно не ожидал такого прямого вопроса на тему, которую есенин так старательно избегал всё это время. чужие слова ложатся ровно, без предъявлений недовольств или тяжкого тона, но всё же, сквозь них так и сквозит лёгкое напряжение. – я не знаю. не могу объяснить, это всё просто на уровне ощущений. у меня нету доказательств, и если ты мне не поверишь, я пойму. – я тебе верю. - говорит есенин чуть тише, будто с трудом признавая самому себе умение доверять кому-либо в такое время. – просто скажи, какие обстоятельства этой смерти могли быть? не важно, говорим мы о том случае, если парень из газеты был тебе другом, знакомым, или будь он ты сам. мы пока не можем знать наверняка. я бы мог и сам узнать причину его смерти пять лет назад, но видно, не суждено. и, блять, всё что я имею при себе, это лишь эту несчастную статью. так ещё как назло, почти всё что удалось разузнать - забылось. хер его знает, почему. парень внимает чужие слова, учтиво кивая, но не торопясь с ответом. ему самому было неизвестно, при каких обстоятельствах он погиб. были лишь сомнения и подозрения, но те были беспочвенны, и опять же, родились из его собственных обрывков воспоминаний. есенин же, видимо, напротив - имел немного больше информации. но сейчас тот занял рот второй подряд по счёту сигаретой, затягиваясь тяжёлым дымом. табачные изделия, к слову, пришлось сменить за неимением более дорогостоящих вариантов в доставке. и то ли дешевый табак влиял на горло мужчины, то ли долгосрочная привычка, но выдохнув, тот надрывисто закашлял, прикрыв рот ладонью и зажмурив глаза. мёрзнущий окинул того беглым безэмоциональным взглядом, словно думая, стоит ли ему это комментировать. между "да, стоит" и вариантом отрицательным он склонялся ко второму, но слова всё-таки вышли с уст. – тебе бы курить поменьше. с горлом что-то не то. есенин, откашлявшись, выпрямляется во весь свой рост, смотря на парня сверху вниз. легкая улыбка теплится на лице, отдавая саркастической усмешкой. – кто бы говорил. но вообще, у меня оно всегда такое было, сколько себя помню. и да, ты не уходи от ответа. а то ещё подозревать что неладное начну. последние слова звучали очевидно несерьёзно и вымученно, но мёрзнущий это не особо-то и понял, ведь напряжённые руки опустились на грудь, а зрачки забегали туда-сюда. – у меня есть предположение, что это самоубийство. но как я и говорил - доказать ничем не могу. у тебя есть какие-то воспоминания? может, почему он так мог поступить. есенин ручаться за свои размытые воспоминания не хочет, но его берёт тяжёлый груз ответственности за то, что не сумел узнать это ещё тогда, когда архив дела не был погружен в тысячи таких же. потушив сигарету о подоконник, тот опирается на него локтями, сложив голову на ладони с длинными пальцами. мысли погружают его в состояние некого отдаления от реальности, заставляя вспомнить те дни, когда принятие ситуации сменилось на неконтролируемый гнев на всё живое. *** он чувствует себя дураком, когда опять стоит в полицейском участке. всё же с той же вырезкой новости из газеты, с прежним опустошённым выражением лица. теперь кажется, что глаза усопшего, по чью душу он пришёл сюда, и то были куда живее и человечнее, чем его собственные. следователи разводят руками - мол, тело нашли с ножевым ранением в живот, и склоняются к намеренному лишению себя жизни, так что и разбираться сильно не собираются. ни проводить медицинскую экспертизу, ни посмотреть записи камер и опросить соседей. конечно, намерения замять дело вслух проговорены не были, но есенин умел читать между строк. да и любому человеку было ясно, что дело усопшего, который не являются высшим членом общества и в общем, особой пользы государству не приносил, легче замять, нежели использовать на то лишние ресурсы и время. есенин негодовал, не веря, что парень мог лишить себя жизни. да, у него неизменно присутствовал меланхоличный настрой и холодный, размеренный, как он и сам, взгляд на этот мир. между тем, накануне, и сам мужчина доставил ему серьёзных невзгод, но этот вариант он оставлял последним в списке возможных причин, боясь брать грех на душу, пока он не может быть уверенным в том, что это вовсе не было убийство. однако, слушать его никто не желал - учтиво отсылали куда подальше, как бы он не пытался подобраться. с криками, с мольбами, взятками или угрозами. лишь предоставили протокол осмотра места происшествия, который не дал ему ничего нового. "осмотром установлено: объектом осмотра является квартира жилого дома по указанному адресу. в спальной комнате был обнаружен труп с ножевым ранением в живот в расстоянии около 180 сантиметров от стены. орудие преступления находилось рядом в расстоянии примерно 15 сантиметров от трупа. орудием преступления являлся кухонный нож. личность была установлена. труп мужчины ростом около 170 сантиметров, худощавого телосложения, темные волосы, холодный на ощупь. на трупе были надеты классические темные джинсы, бежевый вязанный свитер. на ногах трупа чёрные зимние ботинки, трикотажные носки." далее шла информация, которую есенин находил не менее значимой, но так или иначе не удержал бы всё в голове, а копию документа ему выдать отказались, мол, конфиденциальность. там были указаны несколько незначительных улик, кто проводил осмотр, само его время, описание комнаты и находящихся в ней вещей. всё это терзало мужчину - он остро ощущал, что от него что-то скрывают, услужливо недоговаривают и покрывают спины друг друга. однако, через неделю-другую в участке его и вовсе перестали принимать, явно показывая своё отношение к вмешательству в дела милиции. *** есенин закончил недолгий рассказ, в котором наскоро пересказал то, что осело в памяти, а заодно и протокол, в котором ни упомянул ни имени, ни адреса. пальто это насторожило, ведь то были едва ли не главные детали, пусть и в газетах усопший значился как "мужчина", а местом преступления был указан лишь район ныне проживающего в нём усопшего. журналисты постарались не поднимать на слух тихое дело в молчащем городе. – а что насчёт имени, адреса? – я забыл, и всё тут. сколько голову не морочил, а как вылетело. скажу по секрету - я и своё время долго не мог припомнить, как сюда пришёл. подумал тогда, что солнце так сказалось, удар, может. – а сейчас? – а сейчас - не знаю что и думать. есенин томно вздыхает, опуская руки в карман за третьей за утро сигаретой. но на его запястье строго, пусть и без хватки, ложится чужая ладонь - хладная кровь в чужом теле ощущается даже сквозь ткань рубашки. – тебе хватит, три за утро - много. – а у тебя что с пальцами? переводит тему мужчина, но всё-таки не тянется за последующим табачным изделием, смирно оставляя руку в кармане неподвижной. делал он это намеренно, желая ощутить чужие холодные касания на подольше, ведь парень редко когда использовал в обиходе своих действий прикосновения, и уж подавно - всякую тактильность. а его руки были как будто извне этого горящего мира, холодные и успокаивающие. не заставляли кожу и разум кипеть да обжигаться. – хотел проверить, согреет ли солнце. – дурак, сам же знаешь, что нет. ну, пойдем. обработаем. парень немного хмурится, что его спокойному лицу было несвойственно, но выбора ему не предоставляют, так что неохотно потянувшись за есениным на кухню, тот мысленно готовится к предстоящей боли, что как и всегда медленно сменится ощущением чужой заботы и неравнодушия.

***

бинт на последнем пальце затягивается осторожным узлом, а его излишки ловко обрезаются кухонным ножом. есенин опускает чужие руки, но парень не отнимает их от стола ещё несколько мгновений. как быстро он успел присытиться к чужой заботе, также быстро и отвыкнуть. марля на собственных конечностях ощущается чужеродной, хоть и по-прежнему приятной. кажется, он собирается сказать слова благодарности, о коих он часто забывал, будучи человеком неразговорчивым и не грубым, но явно не манерным. как вдруг, в комнату сочится ломкий свет с коридора, а дверь поддается чужому резкому движению. парень не оборачивается, ведь по недовольному выражению есенина, что сидел развернутый лицом к двери, и без того было ясно, кто пожаловал на порог. домовладелец был как всегда, угрюм и вооружен. поменялось лишь то, что мёрзнущий на это ружьё теперь смотрел иначе. а ведь оно могло стать его палачом ещё несколько дней тому назад. – на проверку, и побыстрее. пальто, который к этим фразам изрядно привык, поднимается со стула и пересекает кухню в пару шагов, вставая рядом с загородившим проход владельцем дома. однако, уходить тот не торопиться, выжидающе глядя на есенина, даже с едва читаемым презрением, что не разглядеть издалека. – чего? – ты тоже идёшь. мужчина вскидывает одну бровь в вопросительном жесте. впрочем, он и так собирался пойти, что бы не оставлять пальто один на один с этим ненормальным. но кто же знал, что он понадобится ему в качестве претендента на следующую жертву его ружья? просто так есенин это оставить не мог, давая волю колкой фразе. – совсем ебнулся? ты меня раз сто проверял, и говорил, что доверяешь мне. домовладелец молчит, лишь показательно кладя одну руку на автомат. есенин сдерживается, что бы не закатить глаза в раздражении, но поднимается с места, не берясь перечить ему перед очередной унизительной проверкой. идя за мужчиной, они оказываются в комнате, что уже своевольной значилась как их собственная. первым на проверку принимают мерзляка - кажется, домовладелец умом не блещет, раз в иной раз попросил показать зубы. но оно и к лучшему, ведь мёрзнущему здесь бояться нечего. тонкие пальцы обнажают ряд ровных зубов, но больше не идеальных. на них оседает налёт то-ли по причине частого злоупотребления сигаретами, то-ли из-за неидеальной гигиены, о чем свидетельствует и запах изо рта. тем не менее, под признаки гостя не попадает. мужчина кивает, и оборачивается к есенину. тот уже насуплен и к спокойному диалогу не располагается, но пока молчит. – подмышки. есенин усмехается, сперва принимая это за абсурдную шутку. только потом, когда домовладелец не делает тоже самое в ответ, вспоминает - по телевизору кчс твердели что-то схожее. – ещё что тебе показать? сука, ну удумал же. а если кчс скажут с крыши прыгнуть или выйти под палящее солнце, ты тоже это сделаешь? но если просишь, то ладно, покажу. есенин неспешно расстёгивает рубашку, поднимая руку, и с удивлением для самого себя отмечает, что прокололся. один признак, конечно, не беда, и сам домовладелец вроде, не опустился до примитивной логики здешнего линчевателя, что порой их навещал. но настораживает он самого себя, ведь подмышки его идеально гладкие, не имеющие волосяного покрова от слова совсем. он не припомнит, что бы брился в последнее время, да и предметов для того, вроде, не было. – сомнительно. где бритву взял? отвечает домовладелец, пока есенин поспешно застёгивает рубашку, ощущая на себе чужой взгляд темных глаз. неужто его вообще не смущало так пялиться, когда перед ним пусть и поневоле, но частично обнажаются? впрочем, это была не последняя его странность. и от вопроса лучше не уходить. – в ванне. лжет в лицо есенин, судорожно вспоминая, были ли там бритвы вообще. – врёшь, их там не было. – ой, да иди ты нахуй. считаешь что я гость - говори. я не гордый, сам уйду. мёрзнущий на секунду скользит по есенину тревожным взглядом. безмолвствует. – я такого не говорил, но вы у меня оба все равно под подозрением. – пфф..и кто же у тебя чист и человечен? тут помимо нас в доме осталось две калеки да маленькая девочка. – она тоже под подозрением. бросает напоследок мужчина, прежде чем покинуть комнату, бестактно прервав накаляющийся диалог, что больше напоминал монолог в силу односложных ответов домовладельца. – совсем с ума сошёл. мы все, в какой то мере, сошли..но сомневаться в девочке? тихо подаёт голос мерзнущий, сжав руки в кулаки внутри куртки с легкой досадой и недоразумением, почему всё это случается именно с людским родом. – пиздец. констатировал факт есенин, понуро вжав голову в широкие плечи. в который раз он убеждался в халатности и жестокости владельца этого дома, но опасения испытывал вовсе не по поводу себя. он знал - он не гость. а вот парень, который стоял напротив, и трясся так, словно сейчас минус сорок, а не плюс, был его полной противоположностью. впрочем, на то указывали и статичные попытки покушения на его жизнь. может, неосознанные и виноватые, но сути это не меняло. – я бы хотел, если выживу, другой дом. с высокими потолками и просторными комнатами. думаю, раньше я таким и обладал. жалко, что не помню, нравилось мне там, или не совсем. есенин пожимает плечами на чужую сказанную невпопад мысль, не желая рассуждать о будущем, когда в настоящем шансы выжить идут на спад. однако, беседу поддержать хотелось. – а мне всё равно где жить, лишь бы было относительно чисто, не совсем бомжатник, но и не идеально. хотя, с высокими потолками я всё-таки соглашусь. взор инстинктивно смотрит на давящие потолки бетонной коробки, что лишь называлась комнатой. по ним шли едва заметные трещины, кое-где были пятна и неровности, а лампочка с мигающим светом прожигала глаза, заставляя отвернуться. парень, кажется, диалог продолжать не захотел, либо не знал как. удивительным казалось то, что он, вечно твердящий что-то о смерти, может размышлять о будущем. есенин же погибать, вроде, не намеревался, но в груди неприятно саднило, когда он думал про то, что ему предстоит пережить этот апокалипсис и вернуться к построению собственной жизни, а не бороться за право на неё. – почему ты не веришь? резко раздался вопрос, прорезавший тишину. слова легли ровно и тихо, почти равнодушно, но в голосе всё же мелькнула дрожь. возможно, из-за стучавших зубов парня. контекст недоверия он не упомянул, но есенину и самому было ясно, что он подразумевает. ответ быстро пришёлся на язык, и лгать мужчина не собирался, пусть и хотел уберечь чужие чувства от обид и невзгод. – потому что ты - гость. и не потому что ты можешь убить меня ночью, может, заразить, или ещё бог знает что. мы не знаем ничего о гостях, может, они специально притворяются похожими на людей из прошлого, или искусно повторяют чужую жизнь. я не знаю, реинкарнация ты, или правда вернулся с того света, и уж извини, но во второй вариант поверить мне труднее. в остальном, я доверяю тебе, но просто не могу воспринять тебя, как того человека, пока не буду убеждён на все сто, и сам всё не вспомню. – ладно, но я вот вспоминаю всё больше и больше. ты..похож. на кого или что есенин похож, он интересоваться не стал. но вот мёрзнущий в свою очередь скользил взглядом по чужому очертанию, словно питаясь воспоминаниями от одного вида мужчины. память возвращалась неспешно, отрывками, порой без контекста или пользы, но вкладывая свою частицу в опустошённый разум. в этот раз, навеяло что-то странное и немного стыдливое. он не понимал, отчего проявлялись именно такие думы - может, запах дешёвых сигарет напоминал о былом, а может, диван, старенький и скрипящий, но должно быть, тёплый, пусть пальто этого и не ощущал. он принял свою излюбленную позу, прижав голову к коленям и обхватив ту ногами. в полусне привиделось что-то чуждое, но явно с ним некогда произошедшее.

***

этим вечером мёрзнущий побывал у кого-то в гостях впервые. к собственному удивлению, есенин пригласил его к себе, и взаправду терпеливо дождался конца смены, даже не прикоснувшись к алкоголю за это время. шли до дома мужчины они неспешно, размеренными шагами, что ступали по скрипучему снегу, который поблёскивал инеем под светом уличных фонарей. было холодно, но мёрзнущий старательно игнорировал этот факт, сжав зубы и укутавшись в шарф поплотнее. есенин пообещал ему не предельный уют, но теплый чай да угощение, если найдется. было бы неплохо перекусить - желудок ныл, напоминая о надобности еды. идти пришлось недолго, и жил мужчина, к слову, тоже в сталинке, но менее потрёпанной. по пути он разъяснил, что с квартирой помогли родители, но на условии, что он остепенится, найдет прилежную работу, бросит пить и заведёт жену. к последнему он кинул разумный комментарий - мол, жена что, собака, что бы употреблять к ней слово "завести"? пробубнил что-то про неискреннюю любовь, да так и спустил тему на нет. парень был хорошим слушателем, и расспрашивать не стал. внутри квартиры было достаточно тепло, и по-своему уютно. не стоял идеальный порядок и беспечный запах чистоты, но и не было такого раздора, как в собственной обители, что давно позабыла что такое уборка. что сразу приметил парень - немало книг. они располагались сплошь и рядом. где-то лежали на тумбочке, где-то смирно стояли в шкафу по степени убывания размера, а кое-где и вовсе придерживали неровную мебель, служа ей подставкой. писатели, как и жанры книг, были разные, но преобладал, очевидно, есенин. пол в гостиной, куда они проследовали вскоре, укрывал большой, красный ковер. так и ногам было теплее, мёрзнущий возьмёт это на заметку и приобретет себе такой тоже. если, конечно, попытки согреться всё ещё имеют некий смысл. прежде чем пройти в гостиную, они немного посидели на кухне. распили, как есенин и обещал, горячий чай, и он даже нашёл немного съестного дома - колбасу, да батон хлеба на пару с маслом. ему было немного неловко, за то, что даже ничего сладкого и сытного дома не завалялось, но парень сухо ответил, что после больничной еды вкусным ему покажется абсолютно что угодно. есенин нарочито понимающе кивнул, хоть и в больницах лежал пару раз, и то, по юности. болтали они долго, переходя от бытовых тем, до таких, какие на трезвую голову мало кто обсуждает. было предельно ясно, что оба из них со своими странностями, что выражались немного ярче чем у иных людей, даже во внешнем виде. одному четыре стены словно давили в высокую голову, другому - по бокам из-за слоев теплой одежды, которыми он пытался воссоздать собственную защиту от холода и внешнего мира. когда они прошли в гостиную и уселись на диван, есенин протянул длинную руку к пульту, щёлкнув на кнопку включения и повернувшись к парню, у которого дома совсем не было телевидения. только старое радио, и всего-то, но и оно статично ломалось от малейших неполадок в своем механизме. кажется, что сейчас не пользоваться средствами массовой информации было как существовать в отрезанном от мире состоянии, но кажется, мёрзнущего это не особо волновало, и сейчас он смотрел в картину телевизора где крутили новости с каким-то равнодушием. – и это людям нравится смотреть? кого убили, кого ограбили, политику, прочее. и так кругом полно, особенно сейчас - время неспокойное. – неспокойное? я думаю, нам всем ещё воздастся. пока - живем да не тужим, а новости так, для развлечения. парень немного обдумал чужие слова, но не стал возражать. лишь отвёл глаза от телевизора, смотря куда-то мимо. он на своём опыте заметил, что люди стали злобнее, словно хорошая жизнь избаловала некоторых личностей. разнимать побои в барах приходилось чаще, жалоб и слезливых историй стало невиданно много, а кто-то приходил, и в открытую грубил за незначительные мелочи, пользуясь своим статусом клиента. есенин находился вне этого, так что очевидно, придавал меньше значения тому, что происходит в обществе, пусть и был явно куда более социализированным и экстравертным, нежели бармен. – послушай, а ты и дома в куртке будешь сидеть? не жарко? – а, ох. я и забыл, что я в ней. куртку могу снять, конечно. он расстёгивает молнию тонкими пальцами, кладя ту поодаль со своим местом. становится чуть холоднее, и честно, обрекать тело на замерзание не хотелось, но и себя на неловкое положение, когда человек рядом с ним сидит в лёгкой рубашке и кажется, весенних штанах - тоже. мёрзнущий рассматривает чужое лицо, пока есть такая возможность и не смотрят в ответ. черты лица острые, грубые, но все ещё очень запоминающиеся и красивые. кажется, на щеках есенина теплился румянец. наверное, от резкой смены температуры от уличного мороза к домашнему теплу. правда, уйти от холода ему не удалось - он сидел рядом, в олицетворении человека. подрагивал от озноба, и ёрзал руками по плечам, словно пытаясь согреться. незамеченным это не осталось, и есенин выпалил то, что хотел бы придержать за зубами. – придвинься, раз холодно. ну или куртку надень обратно. между двумя вариантами первый показался парню более перспективным. человеческое тепло было более подлинным и действительным, чем наполнитель внутри старенькой куртки. мёрзнущий невозмутимо придвинулся, теперь его колени соприкасались с чужими, а рука неловко теснилась в промежутке пространства между ними. и он едва ли заметил, но во время просмотра вечерних новостей, расстояние ними сократилось - сначала до разумных пределов. мёрзнущий просто прилёг на диване, со словами, что сидеть устал, спина болит, а сам прильнул головой на чужие теплые ноги. а потом, и чужая рука нырнула в копну тёмных волос, и сам есенин вскоре принял лежачее положение, добровольно позволяя прилечь на свою мерно вздымающуюся грудную клетку. но новости из них больше не смотрел никто - они глядели друг на друга, без резких движений, без лишних слов и проявлений интереса. и так бы и продолжалось, если бы мёрзнущий не пустил свою руку под чужую рубашку, словно в ожидании желая посмотреть на реакцию. раньше он едва ли взаимодействовал с людьми в таком ключе, так что попытка была предпринята с искренним любопытством и неопытностью. а вот есенин отличался напористостью, но обомлел, словно не зная, как стоит поступить. однако, отталкивать не стал, а значит, и против не был. рука осторожно прошлась по чужой теплой коже, а потом, кажется, он и сам почувствовал на себе горячие прикосновения. какую-то часть мозг запамятовал, но он отчётливо помнит, что дальше не зашло. есенин остановился, когда парень, практически сидя на его бедрах, перестал подрагивать от холода, и напротив, весь покраснел и опустил руки к краям свитера, видимо, намереваясь избавиться от ненужного элемента одежды. собственная тяжёлая рука легла на запястье, а голос напоминал бормотание, нежели его привычную уверенную и пылкую речь. – хватит. парень послушался, отстранился, даже не выглядел особенно разочарованным из-за отказа в близости. он и сам не рассчитывал на нечто большее, чем просто прикосновения, да и не желал того. его действия не были спровоцированы похотью и вожделением - скорее, резким желанием найти тепло в человеке, который излучал его своими словами, действиями, отношением к нему и телом. тем не менее, чужое нежелание предаться подобному он разделял и уважал, даже чувствуя лёгкий стыд, за то, что зашёл дальше, чем того требовала их ситуация. а вот есенин чувствовал себя прокажённым. и когда проводил парня из квартиры, и когда постыдился явится на следующие его смены, а в особенности - когда выпал нежеланный шанс встретиться с родными. родственники что-то галдели, передавали закуски, бились бокалами, а есенин и не помнил, почему тут сидел, чей сегодня день рождения или поминки. было всё равно, ведь эти два мероприятия проходили в их семейном кругу абсолютно одинаково. и всегда, он слушал одни и те же упреки, только от разных людей. в этот раз, кажется, настал черед матери. обычно, чужие замечания он едва ли слушал, думая о чём-то своём. например, говорить ли ему тост за здравие, или за упокой? насущный вопрос. но сегодня, её слова обличали в себе куда больше обиды и злости, словно чувствуя недавние события. а может, слухи по их маленькому, гнилому городку, успели разрастись и до таких масштабов. – сереж, ну когда приведёшь кого нам? жену, девушку. а работа? ну почему я опять за тебя краснею, а? завёл бы семью, деток, квартиру побольше в ипотеку, мы бы помогли, родственники..в старости же некому будет стакан воды подать. слышится второй язвительный голос, изрядно пьяный и женский. – а он каких детей вырастит? они с таким папашей и его воспитанием не то что стакан воды не принесут, так раньше его старости издохнут! ты-то слышала что говорят? стыдно мне, да так, словно я мать сережки. мужчина терпеть этот трёп не намерен. тяжело вздыхает, и под аккомпанемент чужих споров по его душу, покидает семейное застолье. что же, не придётся ломать голову над лживым тостом. он проходит в прихожую, и взгляд падает на домашний телефон - он невольно вспоминает, что в кармане покоится смятая бумажка, которую на прощание всучил в руки есенину парень. там был номер его домашнего телефона. со вздохом, тот всё-таки решается набрать злосчастные цифры. такие же злосчастные, как и их встреча. и не то с радостью, то с разочарованием, он понимает, что трубку никто не берёт. отчасти, ему обидно, но с другой стороны, он и не знает, что бы он сказал. от груза усталости хотелось только тяжело дышать в динамик, пока собеседник сам не отложит телефон, но этого удалось избежать. а парень не берёт трубку отнюдь не из вредности или досады за последнюю встречу. он потирает бокал, стоя за своим привычным местом. на ночную смену выйти его уговорила рыженькая знакомая, под предлогом того, что это будет платой за те разы, когда она прикрывала его от начальства. он не стал припоминать, что он это делал значительно чаще и ничего взамен не получал - не злопамятный ведь, в самом деле. но у себя в голове таки отметил. резко, в плечо раздается глухой толчок - он вздрагивает, оборачивается, и с хладным вздохом видит перед собой причину его нахождения здесь. взор у неё привычный, игривый и бегающий по чужому лику. она смотрела так каждый раз, когда жаждала сплетен и зрелищности. – ну что? – хорошо чай попили? ты, наверное, дурачок, и не понял, к чему это он намекал. зато на практике, думаю, изучил. от чужих слов изнутри аж съёживается что-то в груди, но лицо остается равнодушным, пусть оно и последнее, что не выражает истинных эмоций от услышанного. и увы, полностью отрицать предположения девушки было бы лживо. – если тебя это успокоит, то расскажу. не поверишь, но инициативу проявил я, правда, я не рассчитывал ни на что такое. и ничего, собственно, не было. почему ты вообще решила, что если человек мне симпатичен, то я обязательно захочу с ним переспать? я иногда ума не приложу к твоей логике. женщина слушает чужие слова с ухмылкой на лице, кивает, но на последние слова выглядит слегка возмущённой, словно не ожидала, что её безупречное мышление поддаётся критике. – ну как же? ты мёрзнешь вечно, я думала, захочешь согреться. – чай тоже хорошо согревает. – да что ж с тобой не то? то что ты гей, я поняла давно, но то, что.. – пожалуйста, помолчи. он отрезает чужие слова, потерев висок. просто надоело, и всё тут. ему не стыдно за свои чувства, нетрудно их принять, и не то, что бы пол имеет для него значение. но просто раздражает чужая напористость и такое вторжение в личное пространство. радовало лишь то, что о его рассказах она учтиво молчала, не посвящая других в их конфиденциальные сплетни. – ну ладно, ладно. не дуйся. парень кивает, возвращаясь к работе. действия его размеренные, успокаивающие, и на время он даже забывает о том, на какие чувства себя обрёк. он заставил себя обрести смысл существования, который вырвался из беспросветной пустоты всей его жизни. и знал, что эта история лишена продолжения. он скоро умрет, и даже посещение больниц теперь всё равно, что бесполезно. есенин этого не знает, и должно быть, повествуют о его погибели ему лишь предсмертные записки, если успеет и может, газетные вырезки. а возможно, он уйдет так тихо, что и не станет мешаться где-то в средствах массовой информации - покинет мир также неспешно и пусто, как и тянул существование. одно он знает наверняка - в их будущем нету местоимения "мы".

***