«След на коже»

Ланда, вопреки только что отданному приказу, легко и естественно взял Альдо под руку, как это делают светские дамы на променаде. Рейн вздрогнул от неожиданности и попытался дернуть руку, но хватка Ланды была на удивление цепкой и в то же время ненавязчивой. — Не суетись, капитан, — тихо сказал Ганс, не прерывая повествования. — С этой стороны тень глубже, и нас труднее рассмотреть. Элементарная предосторожность. Так вот, эти «камушки», как ты их так мило называешь, не просто лежат в сейфе. Они — разменная монета в жизни одного весьма неприятного господина. Зовут его Эмерих Фоглер. Альдо перестал сопротивляться, позволил вести себя под руку, но его лицо выражало крайнее отвращение к этой пантомиме. — Бывший полковник СС? Твой кореш? — хмуро спросил он, глядя прямо перед собой в ночь. — О, нет, куда более интересная фигура, — Ланда сделал паузу для драматизма. — Гражданский поставщик, ткани, униформа, кожа для сапог – это его товары. Он сказочно обогатился на войне, поставляя дрянь по цене золота. И столь же сказочно испугался, когда все кончилось. Сейчас он здесь, при немалом капитале, пытается втереться в доверие к местным бизнесменам под видом добропорядочного швейцарского коммерсанта. Очень набожен, посещает церковь, жертвует на сирот. Сама икона благопристойности. — И бриллианты — его страховка на черный день, — догадался Рейн. — Именно. Только это и его слабость, он их обожает. Любит перебирать, любит смотреть, как они играют на свету. Маленькая, но глупая страсть, которая его и погубит. Они свернули в более темный переулок. Шаги их эхом отдавались от кирпичных стен. — И что, ты думаешь, мы просто постучимся к нему и попросим поделиться? — саркастически спросил Альдо. — Скажем: «Герр Фоглер, мы тут вспомнили, что вы плохо дубили кожу для сапог эсэсовцев, верните бриллианты в качестве моральной компенсации»? Ланда тихо рассмеялся, звук этот был к удивлению амереканца – мягким. — Нет, мой дорогой... прости, капитан. Мы ничего просить не будем. Мы предложим сделку. Очень выгодную для него сделку. В обмен на его полное молчание и, скажем, семьдесят процентов тех самых «камушков». — А на каком основании он согласится? — Рейн все же выдернул руку из-под локтя Ланды и остановился, закуривая. Огонь зажигалки осветил его жесткое, недоверчивое лицо. — Такие типы, они как пауки. Прижмешь — они сматываются и пытаются укусить. Ланда тоже остановился. Он облокотился о влажную кирпичную стену, и его фигура растворилась в тени, видны были только контуры дорогого пальто и бледное пятно лица. — О, у меня есть кое-что поинтереснее, чем плохая кожа, — произнес он, и его голос стал тихим, почти ласковым, отчего по спине Альдо пробежал холодок. — Видишь ли, у нашего благочестивого Эмериха есть один... неудобный аппетит. Он очень любит фотографировать. Особенно молодых мальчиков. Лет десяти-двенадцати. В костюмчиках альтер-боев, с бантиками. Или... совсем без костюмчиков. Альдо замер с сигаретой на полпути ко рту, он медленно выдохнул дым. — Педераст? — в его голосе прозвучала плотоядная, леденящая нотка. Та , что бывала у него перед тем, как взять в руки нож. — Гораздо хуже, — поправил Ланда. — Педофол. И не просто любитель, а коллекционер. У него есть альбомы. Очень качественные, кстати, снимки. Некоторые сделаны еще в его поместье под Дрезденом. Он привез их с собой, как дорогие сердцу воспоминания. Глупо, не правда ли? Рейн долго молчал. В его глазах бушевали: отвращение к Фоглеру, злорадное удовлетворение от того, что у них есть такая душевная петля, чтобы его затянуть. И холодная ярость, которая всегда поднималась в нем при встрече с подобной человеческой гнилью. — И ты знаешь, где эти альбомы? — спросил он, его голос был хриплым. — Я знаю все, что нужно, — мягко ответил Ланда. — Я знаю, где он хранит бриллианты, не в сейфе, кстати, а в потайной нише за картиной с видом на Альпы — такой сентиментальный.. Я знаю распорядок его дня. Знаю, когда его слуга уходит. И я знаю, где лежат эти милые альбомчики. Он даже показывал их мне однажды, после слишком большого количества коньяка. Думал, я пойму, оценю «эстетику». — Ланда поморщился, будто почувствовал дурной запах. — Мое тонкое обоняние тогда чуть не подвело меня. Альдо швырнул окурок под ноги, раздавил его каблуком с такой силой, будто это было лицо Фоглера. — Хорошо, — резко сказал он. — Допустим, мы берем альбомы, ты идешь к нему и шантажируешь. Что мне-то делать в этой истории? Сидеть в машине и курить? Ланда оттолкнулся от стены и снова приблизился, теперь без фамильярных жестов. Его выражение стало деловым, жестким. — О, нет, капитан. Вы — ключевой элемент. Вы — моя «крыша». Американский офицер, герой войны. Если что-то пойдет не так, вы появитесь на пороге с каким-нибудь правдоподобным предлогом — проверка документов, вопросы о прошлом. Вы — легитимная угроза, которая заставит его не идти в полицию, даже если у него дрогнут нервы. Кроме того, — он слегка наклонил голову, — я сомневаюсь, что вы позволите мне уйти на такую встречу одному. Вам же нужно будет убедиться, что я не попытаюсь исчезнуть с чемоданчиком камней, верно? Рейн оскалился в улыбке, лишенной всякой теплоты. — Верно, сукин ты сын. Я буду тебя страховать. И присматривать за тобой. Так что давай план. Подробно, без твоих изысков. Ланда улыбнулся в ответ. Это была улыбка охотника, который видит, как зверь идет точно в расставленные силки. — С превеликим удовольствием, Herr Hauptmann. Завтра, после визита нашего друга Фоглера в церковь, мы нанесем ему... пасторский визит. А пока — мне кажется, нам нужен еще один стакан. Для обсуждения деталей. В более спокойном месте. Я знаю один «Speakeasy» в четверти часа ходьбы. Он жестом пригласил идти вперед. Альдо посмотрел на него, потом вгляделся в темноту переулка, где только что родился их отвратительный грязный и совершенно идеальный план. Он кивнул и зашагал вперед, чувствуя, как по спине снова ползет знакомый, давно забытый холодок адреналина. Позади, сохраняя почтительную дистанцию, за ним следовала фигура Ганса Ланда.