Солдатами не рождаются, ими умирают

      Гермиона сидела за столом, и весь мир сузился до четырёх стен прокуренного кабинета, тяжести, давившей на плечи свинцовой мантией, немого диалога между кончиками её пальцев и холодным металлом на столе. Нож, тонкий, изящный инструмент для бумаг, что лежал теперь поверх папки с ворохом чужих смертей. Джинни принесла его несколько дней назад, и с тех пор комната будто лишилась воздуха. «То, чем Пэнси пыталась», — прозвучал тихий голос, и этих слов хватило, чтобы всё внутри Грейнджер сжалось в тугой, болезненный комок.       Она взяла его в руки, серебряная полоска была обманчиво лёгкой, невесомой, но холод от неё проникал глубоко под кожу, добирался до самых потаённых уголков, где пряталось нечто хрупкое и беззащитное, её пальцы сомкнулись на рукояти и память ударила, яркая, ослепительная, как вспышка заклинания в лицо.       Прокуренный кабинет, тёплый запах табака и её духов, Пэнси, развалясь в кресле, с насмешливой ухмылкой, но в глазах, та самая до жути знакомая, вечная усталость. Гермиона отворачивается, тянется к полке, к бутылке огневиски. Скрип половицы под её ногой, на несколько секунд, всего на несколько секунд.       И сейчас, здесь, её пальцы ощущали тот самый момент — лёгкость, с которой Пэнси провела рукой по столу, быстрый, невесомый жест, шуршание ткани.       Грейнджер провела подушечкой пальца по лезвию. Острая, неощутимая боль и на коже проступила крошечная капля крови, алая, такая нелепая на фоне всего этого. И эта капля кричала громче, чем все рапорты о потерях.       «Что ты чувствовала, Пэнси? Какой вкус был у отчаяния, когда ты прятала его? Он был горьким, как дым наших сигарет? Или холодным, как этот металл? Ты думала о мне? Видела мою спину, отвернувшуюся на эти три секунды, и решала, что это знак? Что это единственный выход из клетки, в которую мы обе попали?»       Любовь, Гермиона сказала ей о любви. Прошептала эти слова в наполненную болью тишину палаты. А в ответ получила… что? Взгляд, полный такой бездонной тоски, что её собственные слова показались жалкой, ничтожной пародией на утешение. И вот теперь этот нож, остриё, направленное не просто в сердце, а в саму суть их всех «после», в хрупкую надежду, которую она, дура, пыталась лелеять.       Рука сжала рукоять так, что костяшки побледнели, Пэнси выбрала не просто сбежать, а уйти из это жизни. Она выбрала нож, из её кабинета, в месте, которое было последним подобием крепости Грейнджер, Пэнси оставила эту весть. Это был акт чудовищного, беспощадного выхода из ситуации.       Гермиона чувствовала, как по спине бегут мурашки от ярости. Бессильного гнева, который разрывал её изнутри. Шатенка завидует этой возможности — просто взять и перерезать все нити, все обязательства, всю эту неподъёмную тяжесть, что зовётся долгом. Позволить себе слабость, которую она, Гермиона Грейнджер, позволить себе не смеет.       Она с силой швырнула нож на стол, он звякнул о дерево, подпрыгнул и замер, всё так же сверкая своим ядовитым и раздражающим блеском. Тишина в кабинете снова сгустилась, но теперь она была, как предгрозовое небо, насыщенной невысказанными словами, обидой, болью и этой ужасающей, неистребимой завистью.       Девушки были по разные стороны, особенно в этом, и проклятый нож лежал между ними, как последняя, самая страшная граница.       Ярость, горячая и слепая, отступила так же внезапно, как и накатила, оставив после себя лишь горький, металлический привкус на языке и ледяную пустоту в груди. Гермиона выдохнула, и её плечи бессильно опустились. Она снова посмотрела на нож, и теперь он виделся ей не символом предательства, а чудовищным, немым криком о помощи, который она едва не пропустила мимо ушей, ослеплённая своим эмоциональным состоянием.       «Если бы я потеряла её…»       Мысль, не законченная, пронзила Грейнджер насквозь, острая, как то самое лезвие. Она представила мир, в котором Пэнси больше не существует. Мир, в котором этот язвительный, надломленный, невероятно живой взгляд угас навсегда. И эта вселенная была бы окончательно и бесповоротно лишённой света. Последнего света, того что теплился где-то в самых потаённых, не сожжённых войной уголках её души. Того, что напоминал о запахе старых книг, о смехе в библиотеке, об тёплом прикосновении Паркинсон в темноте. Всё, что оставалось в ней от той, прежней Гермионы — всё это было неразрывно связано с Пэнси, с её памятью, с её существованием.       Уничтожить Пэнси — значило подписать смертный приговор последним остаткам самой себя. Той себя, которую она уже почти похоронила под слоями отчётов, приказов и застывшей маски офицера.       И тогда горечь сменилась леденящей, кристально ясной ясностью. Она подняла взгляд, словно сквозь потолок катакомб могла разглядеть кабинет Кингсли.       «Восемь дней.»       Слова прозвучали в её сознании с гулкой, неумолимой чёткостью приговора. Всего восемь дней и он его подпишет. Она не сомневалась ни на секунду, Кингсли, её командир, человек, взваливший на себя бремя невозможных решений, не дрогнет. Пэнси для него — не человек, не трагедия, не её разбитое сердце. Пэнси — это провалившийся актив, угроза безопасности, статья в расходной ведомости войны и он вычеркнет её имя, как вычёркивал десятки других, с тем же каменным выражением лица.       «Спасти, её надо спасти.»       Мысль была уже приказом, отданной самой себе, тактической задачей. Единственно верным решением на этой проклятой шахматной доске, где они все были пешками.       Но как? Камеру охраняют двое сменяющихся патрульных. Протоколы. Отчёты. Каждый её шаг на виду. Каждый взгляд, брошенный в ту сторону коридора, где содержали Пэнси, будет замечен, записан, проанализирован. Она — под прицелом, поскольку слухи распространялись со скоростью света.       Её пальцы снова потянулись к ножу, она лишь кончиком пальца медленно провела по холодному лезвию, ощущая его смертоносный потенциал.       «Нет,» — пронеслось в её голове с железной решимостью. Грейнджер не позволит этому лезвию погубить их обеих. Она найдёт другое, найдёт способ, дазейку в системе, которую сама же и помогала выстраивать, слабость в обороне, что сама же и проектировала.       Гермиона откинулась на спинку стула, её глаза, уставшие и красные, уставились в потолок, но видели уже бесконечно сложную схему — расписания патрулей, расположение постов, магические барьеры, доверенные лица. Она будет искать, Гермиона обязана найти.       Восемь дней. Тикающие часы, пригвождающие её к ответственности, страшнее любого заклинания.       Гермиона не знала, сколько времени провела, вглядываясь в потолок, вычерчивая в уме безнадёжные схемы. Её сознание, этот отлаженный механизм, работал на износ, перемалывая варианты и выдавая один и тот же вердикт: «Невозможно». Каждый путь заканчивался стеной.       Тишину разорвал резкий, лишённый всякой вежливости стук в дверь, один долгий, настойчивый, словно выбивали дверь плечом. Гермиона даже не вздрогнула, девушка медленно опустила взгляд с потолка на дверь, её лицо было маской.       — Входите, — её голос прозвучал низко и хрипло.       Дверь отворилась, впуская в прокуренное пространство кабинета сырой, холодный воздух коридора. На пороге стоял молодой оперативник, один из новых, чьё имя она не запомнила. Его лицо было бледным, напряжённым, пальцы нервно теребили рукав мантии.       — Мисс Грейнджер, вас вызывают к министру Шеклболту. Срочно, — он выпалил, глотая слова, и его взгляд скользнул по ней, быстрый, испуганный, будто он видел перед собой природную стихию, непредсказуемую и опасную.       Гермиона не спросила «зачем», «почему», она лишь коротко, почти незаметно кивнула, её движения были отточены годами подобных вызовов. Собрание, разбор полётов и очередные приговоры.       Девушка поднялась с кресла, ощущая, как ноют рёбра, как тянет шрам на щеке. Пальцами, чуть дрожащими от напряжения, она поправила воротник рубашки, будто пытаясь привести в порядок хоть что-то в этом хаосе. На мгновение её взгляд упал на нож, всё ещё лежавший на папках. Холодный, безмолвный свидетель её поражения.       — Сука, — беззвучно выдохнула она, обращаясь ко всему миру сразу: к войне, к Кингсли, к себе, к Пэнси, выбравшей такой чёртов способ попросить о помощи.       Она резко развернулась и вышла в коридор, не оглядываясь. Оперативник шарахнулся в сторону, давая ей пройти, и тут же зашагал следом, держа почтительную дистанцию.       Каменные стены коридоров катакомб проплывали мимо, как декорации к давно надоевшему спектаклю. Факелы отбрасывали пляшущие тени, превращая знакомые очертания в подобие лабиринта. Шаги отдавались гулким эхом, сливаясь с ударами её собственного сердца, тяжёлыми, отчётливыми, будто отбивающими отсчёт этих самых восьми дней. Она шла, глядя прямо перед собой, сквозь сырость и полумрак, чувствуя на себе взгляды тех, кто попадался навстречу. Взоры полные страха, ненависти, любопытства, шёпот, который не затихал за её спиной.       Гермиона не обращала внимания, всё её существо было сконцентрировано на одной точке впереди — на тяжёлой дубовой двери зала Совета. За этой дверью её ждал не просто разговор. Её ждала стена, которую ей предстояло штурмовать и на кону была не только её карьера и её репутация. На кону была последняя искра света в кромешной тьме и она была готова сжечь дотла всё, включая себя, чтобы эту искру не дали погасить.       Гермиона вошла, не замедляя шага. Аромат внутри был пропитанным запахом пота, старого пергамента и чего-то кислого — вероятно, разлили зелье по ошибке. Десятки глаз поднялись на неё, когда она пересекала комнату к своему месту. Она не смотрела в ответ, чувствуя их на себе, как физическое давление: тяжёлые, колючие взгляды, полные немого укора и ожидания.       Кингсли сидел во главе стола, неподвижный, как скала, его лицо было маской усталости, но в глазах горела холодная, неумолимая решимость. Он лишь коротко кивнул в её сторону, и собрание началось. Не было вступлений, слов о потерях, только голые факты, выложенные на стол, как окровавленное мясо.       Первым докладывал Захария Смит. Он говорил о «Лесном некрополе», и его голос был тонким, надтреснутым, будто ржавая проволока. Он не смотрел ни на кого, уставившись в стол перед собой.       —...и затем появилась Беллатрикс, — прошептал он, и зал замер. — Она... напевала. Какую-то детскую песенку. Пока... убивала моих напарников. Беллатрикс… — парень не смог договорить, сдавленно кашлянув в ладонь. Этого было достаточно, картина была ясна без лишних деталей: безумие, блуждающее среди могил, и леденящий душу звук колыбельной на фоне предсмертных хрипов.       Следующие отчёты были сухими, «Охотничьи угодья Лихтштайнеров» — из пяти человек вернулся один, раненый, с помутнённым рассудком. «Шахты Геенна» — двое выживших, докладывающих о ловушках, активируемых самой магией отчаяния. Каждое название, каждая цифра ложились новым грузом на плечи всех присутствующих. Воздух густел, становясь невыносимым.       И тогда слово дали Биллу Уизли, он поднялся медленно. Его лицо было исчерчено усталостью, но взгляд оставался твёрдым. Рыжий был профессионалом, и его отчёт был образцом чёткости, но под этой чёткостью чувствовалась едва сдерживаемая ярость.       — Мой отряд. Задача: разведка локации «Шварцвальд», психиатрическая лечебница «Вальдкирхе». Состав: я, Грейнджер, Малфой, Тонкс, Аббот. Задание провалено, крестража на локации нет, — он сделал короткую паузу, давая этим словам повиснуть в гнетущем молчании зала. — Локация была заминирована нестандартными защитными системами. Ловушки, активация по звуковому импульсу. В результате срабатывания Грейнджер получила рваные ранения на лице, — он сказал это ровно, без эмоций, будто зачитывал список повреждённого снаряжения. — Малфой — термические ожоги грудной клетки от контратакиющей огненной руны. Оба остались в строю.       Гермиона сидела неподвижно, чувствуя, как под взглядами присутствующих заливают жаром её щёки и целая, и иссечённая шрамами. Она не сводила глаз с Билла, видя в его спине ту же напряжённую собранность, что была у него в лесу, когда он накладывал на Драко временную повязку, шипящую от жара.       — Углубившись в комплекс, мы столкнулись с гарнизоном под командованием Персея Паркинсона, — Билл продолжил, и его голос приобрёл лёгкий, металлический отзвук. — Бой был кратким и интенсивным. Противник применял тактику психологического давления, целенаправленно атакуя наиболее уязвимые точки построения. Уничтожить или захватить цель не удалось. Нанесённый урон противнику — минимальный, — Уизли снова замолчал, его пальцы слегка постучали по столу. — Вывод: локация «Вальдкирхе» является хорошо охраняемой ловушкой-приманкой. Основная угроза — тактические схемы Персея Паркинсона, который продемонстрировал глубокое знание наших стандартных протоколов. Мы отступили, избежав потерь в личном составе, но не выполнив задачу.       Сказав это, Билл коротко кивнул Кингсли и сел на своё место. Он не стал оправдываться, а лишь сказал все по факту: они вошли, получили удар и ушли. Ни побед, ни славы, только новые шрамы и имя нового врага, которое теперь будет преследовать их в кошмарах.       Тяжелое молчание после отчета Билла нарушил Ремус Люпин. Он поднялся с места медленнее всех, его движения выдавали нечеловеческую усталость, вросшую в кости. На его одежде, если приглядеться, виднелись темные, плохо отстиравшиеся пятна.       — Наш отряд, — его голос был низким и хриплым, словно пропущенным через гравий. В нём не было ни ярости Билла, ни холодной чёткости. Только бездонная, иссушающая горечь. — Задача: установить контакт с кланом вампиров в обители. Предполагался нейтралитет, — мужчина сделал паузу, его взгляд скользнул по лицам собравшихся, но, казалось, не видел их, а смотрел куда-то внутрь себя, на разворачивавшуюся там киноленту ужаса. — Нейтралитета нет, — Люпин выдохнул, и это прозвучало как приговор. — Они на стороне Тёмного Лорда. Это была не встреча, а засада.       В зале снова воцарилась мёртвенная тишина, нарушаемая лишь прерывистым дыханием самого Люпина.       — Из пяти человек... — он сглотнул, и его кадык нервно подпрыгнул, — выжили двое. Я. И... Джордж Уизли.       Имя, произнесённое в такой тишине, прозвучало как взрыв. Гермиона почувствовала, как сжимается её сердце. Она посмотрела в сторону, где сидел Билл, но но тут же отвела взгляд, не в силах выдержать отражённой в его глазах боли.       — Джордж, — Люпин снова замолчал, подбирая слова, которые были страшнее любого официального термина. — Его укусили. Пока по обращению... ничего не ясно. Он в медблоке, в изоляторе.       Слово «изолятор» повисло в воздухе, тяжёлое и ядовитое. Все понимали, что оно значило — наблюдение, он находился в клетке, как чудовище. Ожидание того, проснётся ли в нём друг или монстр.       — Они не просто на их стороне, — продолжил Люпин, и в его голосе впервые прорвалась затхлая, холодная ярость. — Они... усердствуют, с энтузиазмом. Мы были для них не врагами, а угощением.       Мужчина не стал описывать детали, ведь все и так было ясно: темнота, клыки, кровь и двое выживших, чудом вырвавшихся из этой кровавой бани, один из которых унёс с собой бремя возможного проклятия.       Ремус медленно опустился на стул, словно все силы покинули его. Его доклад был закончен, он принёс с собой весть — особый вид кошмара, — не быструю смерть от заклинания, а медленное, мучительное превращение. И тикающие часы, отсчитывающие время до того момента, когда они, возможно, будут вынуждены сами поднять палочку на своего друга.       Тяжелое молчание после доклада Люпина была громче, типичных для Ордена выяснений отношений. Оно висело в воздухе, густое, как смрад от горящей плоти и в этой тишине голос Ремуса прозвучал с новой, внезапной резкостью.       — Персей Паркинсон, — произнес он, и имя, словно шип, впилось в сознание всех присутствующих. Люпин обвел взглядом зал, его глаза, полые от бессилия, на мгновение вспыхнули холодным огнем. — Это не отец Пэнси Паркинсон, кто у нас в плену? — мужчина сделал паузу, давая осознанию просочиться в умы. — Мы можем сделать обмен пленными.       Поменять её на Фреда Уизли, если он ещё жив.       Идея, как искра, упала в бочку с порохом. Послышались сдержанные, но и горячие голоса поддержки. «Они своего не бросают!», «Это наш шанс вернуть Фреда!», «Одна Паркинсон чего-то да стоит!».       Гермиона сидела, превратившись в статую, внутри неё всё оборвалось и упало в ледяную бездну. Обмен, её Пэнси на Фреда. Это было так логично, так чудовищно правильно с точки зрения войны и так невыносимо. Она чувствовала, как взгляд Гарри тяжёлым грузом лёг на неё, а Драко, сидевший через несколько мест, замер, его пальцы с такой силой впились в край стола, что побелели костяшки. Они оба молчали и это было оглушительным.       И тут поднялся Эрни Макмиллан, его лицо было искажено злобой и самодовольством. Он смаковал этот момент, его взгляд, полный ядовитого торжества, уставился на Гермиону.       — А чего это ты, Грейнджер, так притихла? — его голос звеняще-громкий, прорезал гул. — А? Не хочешь, чтобы мы вернули твою шлюху к её дружкам-пожирателям, где ей, собственно, и место?       Слово «шлюха» повисло в воздухе, грубое, грязное, оскверняющее всё, что было между ними, Грейнджер сглотнула, сдерживая свою агрессию, сжав ладони так, что короткие ногти впились в кожу. Драко резко вскинул голову, его бледное лицо стало абсолютно бескровным, глаза сузились до щелочек, в них вспыхнула та самая, ледяная ярость, но он не двинулся с места.       Но ожидаемо двинулся Гарри, это был взрыв, максимально необдуманное решение и импульс. Стул с грохотом отлетел назад, когда он рванулся вперёд с такой животной скоростью, что несколько человек рефлекторно шарахнулись. Он преодолел расстояние за два шага, его рука уже была занесена для удара, всё его существо пылало немой, сокрушительной яростью. Казалось, ещё секунда и костяшки его кулака встретятся с лицом Эрни. Рёв Кингсли прозвучал, как удар грома в маленькой комнате.       — Хватит! — его голос, обычно низкий и ровный, вырвался на такой мощи, что стены, казалось, дрогнули, Шеклболт гремел.       Гарри замер в полушаге от Эрни, его грудь вздымалась, кулак всё ещё был сжат. Кингсли медленно поднялся. Каждый его жест был наполнен такой неоспоримой властью, что даже воздух перестал двигаться.       — Сидеть, Поттер! — это прозвучало как команда собаке, и Гарри, стиснув зубы до хруста, отступил на шаг, но не сел, его зелёные глаза всё ещё пылали. Кингсли перевёл свой взгляд на Эрни, и тому стало не по себе. — Во-первых, — начал Кингсли, и каждый слог был отточен, как у бывалого командира, — Орден Феникса не будет торговаться с этими выродками, как базарная баба! Мы не признаём их «правил» и не играем в их игры! Обмен пленными? Это слабость! Это признание того, что мы ценим их свору так же, как свою! Никаких обменов! — мужчина резко и звонко ударил кулаком по столу. — А во-вторых, — его голос понизился, став опасным и тихим, — вы, Макмиллан, и все, кто осмелится думать так же, — его взгляд скользнул по залу, — вы не можете позорить имя офицера Грейнджер! Вы слышите меня? Не можете и не будете!       Он выпрямился во весь свой исполинский рост.       — Сейчас идёт война! Нам, чёрт побери, нет дела до ваших личных разногласий, обид и грязных сплетен! Наш враг — там! — он резким жестом ткнул пальцем куда-то в сторону потолка. — А не здесь, через стол! Следующий, кто позволит себе нечто подобное, будет приравнен к дезертиру и предателю! Поняли все? Совещание окончено. Расходитесь, немедленно, — его последние слова прозвучали как щелчок гильотины. Никто не спорил, не шелохнулся.       Шеклболт направился к двери и перед тем как уйти, произнес:       — Отобрать палочку у Макмиллиана, он моет унитазы в течение следующих двух месяцев. Если я ещё раз услышу нечто подобное, Вы будете изгнаны или казнены, — Кингсли развернулся и вышел, хлопнув дверью с такой силой, что со стены упала одна из старых карт.       В наступившей тишине был слышен только прерывистое дыхание Гарри и тихий, шипящий выдох Драко. Гермиона же просто сидела, глядя перед собой, чувствуя, как ледяная волна отступает, оставляя после лишь оглушительный звон в ушах и тяжёлое, горькое понимание: Кингсли защитил не её, он защитил дисциплину, а её личная война только что перешла в новую, ещё более опасную фазу.       Люди расходились по углам, избегая взглядов, подавленные и яростью Кингсли, и тяжестью услышанного. Гермиона поднялась одной из первых, её лицо было абсолютно бесстрастным, высеченным из того же камня, что и стены катакомб. Она не смотрела ни на кого, просто направилась к выходу, её шаги отдавались ровным, механическим стуком.       Едва Грейнджер вышла в коридор, когда её нагнал Гарри. Он шёл рядом, не говоря ни слова, его плечо касалось её плеча. Молчание друга было красноречивее любых слов — он был её щитом, и он не отступит. Через мгновение с другой стороны возник Драко. Он не смотрел на них, его взгляд был устремлён вперёд, а на его бледном, высокомерном лице играла привычный фасад отстранённости, но он шёл с ними в ногу.       Они прошли несколько метров по пустынному коридору, прежде чем Драко нарушил тишину. Его голос прозвучал нейтрально и небрежно.       — Ну что, Грейнджер, — произнёс он, и в его тоне было лишь усталое признание положения. — Похоже, ты официально стала изгоем с золотым значком. Поздравляю, в клубе прокажённых рады новым членам.       Гермиона ничего не ответила. Она просто шла.       — Нам нужно выпить, — резко, отрывисто сказал Гарри, он говорил, будто это была необходимость.       — Блестящая идея, Поттер, — парировал Драко, не поворачивая головы. — Впервые за всё время твой мозг выдал нечто разумное. Но только не эту орденскую бурду, что пахнет мочой и поражением.       — У меня есть бутылка, — коротко бросила Гермиона. Её собственный голос прозвучал для неё чужим, хриплым. — В кабинете. Хороший алкоголь.       Это было всё, что нужно было сказать, ребята были тремя островами в одном штормовом море, и сейчас им нужно было ненадолго сомкнуть береговые линии.       Когда они дошли до её кабинета, Гермиона толкнула дверь, впуская их в своё прокуренное, заваленное бумагами убежище. Призрачный запах старых книг, табака и алкоголя витал здесь.       Она молча подошла к шкафу, отодвинула стопку папок и достала оттуда не раскрытую бутылку дорогого огневиски. Того, что она припрятала на случай, если станет совсем невыносимо, сегодняшний день явно подходил под это определение.       Гермиона поставила бутылку на стол между грудами документов и достала три не самых чистых стакана, разлила. Жидкость янтарного цвета с дымным ароматом заполнила комнату.       Никто не произносил тостов, Гарри взял свой стакан и одним движением опрокинул содержимое в горло. Он поморщился, скорее горечи, что была уже внутри, чем от вкуса спиртного. Драко сделал небольшой глоток, оценивающе покрутил жидкость в стакане и кивнул, будто ставя оценку. Гермиона просто стояла, сжимая свой стакан, чувствуя, как холодное стекло согревается в её ладони.       Они не смотрели друг на друга, взгляд был устремлен в стены, в пол, в свои стаканы, куда угодно, только не в глаза. Но в этом молчании, в пьянящем воздухе кабинета, насыщенном обидой, страхом и яростью, рождалось нечто новое, — хрупкий, неозвученный союз. Альянс тех, кого война загнала в угол, отняла последние иллюзии и оставила наедине с собой и друг с другом. И здесь было лишь горькое, пьянящее понимание, что они последние, кто понимает цену, которую приходится платить. И это было больше, чем мог предложить кто-либо другой в этих проклятых катакомбах.       Гарри сделал еще один глоток,       поставил стакан на стол с глухим стуком и провел рукой по лицу. Он смотрел на Гермиону, на её застывшую спину, на белые костяшки пальцев, сжимавших стакан.       — Эта сволочь, Макмиллан... — начал он, и его голос, хриплый от виски и невысказанной ярости, нарушил молчание. — Он просто ищет, на ком сорвать зло. Он сам чуть не обосрался от страха в том лесу, а теперь строит из себя героя, — брюнет сделал шаг к ней, чтобы она его лучше слышала. — Они ничего не понимают, Гермиона, — его голос стал тише, но от этого только твёрже. — Ни-че-го. Они не знают, каково это: принимать решения, от которых потом ворочаешься ночами из-за бессонницы, переступать через себя, каждый раз. Они просто стреляют из укрытия и думают, что это делает их правыми.       Гарри посмотрел на Драко, ища хоть какого-то подтверждения, но тот лишь отхлебнул виски, его взгляд был устремлен куда-то в прошлое, полное аналогичных упрёков.       — Ты держала всех в Шварцвальде, — Гарри снова повернулся к Гермионе. — С окровавленным лицом и ты тащилась через тот ад. Ты приняла удар лезвий вместо Тонкс. Они бы на твоём месте уже сдохли. А ты... ты просто сделала это. Потому что должна была, — Поттер умолк, дав словам повиснуть в прокуренном воздухе. — Кингсли прав в одном, — добавил он уже шёпотом. — Нам плевать на их мнение. Нам похуй на их шёпот. У нас... есть только мы. И мы не дадим им тебя сломать. Обещаю.       Парень не ждал ответа, он просто поднял свой стакан в её сторону и допил остатки. Этот жест, молчаливый и неуклюжий, значил куда больше, чем все громкие речи в зале совета. Это была клятва — солдата, который наконец-то нашёл своих настоящих товарищей в этом аду.       Гермиона стояла неподвижно, её взгляд был прикован к картам, что висели на стене. Плечи её, всегда такие прямые, сейчас были ссутулены под невидимой тяжестью. Она медленно повернула голову, и её глаза, обычно такие ясные и острые, встретились с взглядом Гарри. В них не была лишь глухая, бездонная пустота выгоревшего поля.       — Я знаю, Гарри, — её голос был тихим и оттого ещё более пронзительным. Он был лишён всяких интонаций, ровным и плоским, как поверхность мёртвого озера. — Я всё знаю. Просто... — она отвела взгляд, снова уставившись в никуда, и её пальцы разжали стакан, поставив его на стол с глухим, окончательным стуком. — Я просто устала.       Эти два слова прозвучали, будто бы диагноз. Гермиона Грейнджер окончательно, тотально признала своё поражение. Устала от борьбы, от необходимости быть сильной, от взглядов, от шёпота за спиной, от необходимости выбирать между долгом и тем, что осталось от её сердца. Устала тащить на себе этот воз, зная, что с каждым днём он становится только тяжелее, а сил всё меньше.       Гермиона не плакала, слёзы требовали хоть каких-то эмоций, а её внутренний колодец, казалось, полностью иссох. Она просто стояла там, среди развалин своей репутации, своей уверенности, своих принципов, и констатировала факт: её мотор, крутившийся все эти годы на износ, наконец остановился.       В наступившей тишине признание поразило парней, ведь они привыкли к железной и неутолимой Грейнджер — офицеру разведки и самому преданному члену Ордена. Гарри замер, не зная, что сказать. Даже Драко перестал крутить стакан в руках, его циничная маска на мгновение дрогнула, обнажив понимание. Они видели перед собой не Гермиону Грейнджер, несгибаемую и всезнающую, а видели душу, дошедшую до своего предела.       И в этот момент стало окончательно ясно, что никакие слова, никакая поддержка не помогут. Ей нужен был выход, а не пустые разговоры или поддержка. Когда-то, возможно, когда она была ещё в Хогвартсе, это и могло помочь, но только не сейчас. И они все, каждый в отдельности, уже начинали понимать, что единственный выход, который они могут ей дать, лежит за пределами этих каменных стен.       Гарри стоял, чувствуя полную беспомощность. Как можно поддержать того, у кого не осталось даже сил, чтобы принять поддержку? Брюнет взглянул на Драко, тот встретил его взгляд, и в его серых глазах, обычно таких насмешливых, Гарри увидел то же самое холодное, ясное понимание, того, что обычные меры не работают.       И тогда Гарри нарушил тишину, его голос прозвучал негромко, но с такой концентрацией, что слова показались физически осязаемыми.       — Пэнси должны казнить, — произнес он. — Через восемь дней. Ты думала, как можно её спасти?       Гермиона медленно подняла на него взгляд, казалось, сквозь её апатию на секунду пробилась заинтересованная искра.       — Конечно, блять, я думала, Гарри, — девушка произнесла это хрипло и раздражённо. — Каждый вариант — самоубийство. Побег — чистое безумие. Обмен... Кингсли никогда не согласится.       — Именно. Он не согласится на обмен, — вдруг тихо и задумчиво произнес Малфой. Он отставил стакан и сделал шаг вперёд, его взгляд скользил между ними, оценивая. — Но он согласится на операцию прикрытия. На то, что выглядит как блестящая военная операция.       Гарри нахмурился. Гермиона замерла, её взгляд стал зацепившимся, но болезненным.       — Что ты имеешь в виду, Малфой?       — Я имею в виду, что мы не должны её выкрадывать, — Драко выдержал паузу, давая словам осесть. — Мы должны сделать её приманкой.       В кабинете повисла гробовая тишина.       — Ты предлагаешь... подставить её под удар? — Гарри не верил своим ушам.       — Я предлагаю использовать единственный козырь, который у нас есть, — парировал Драко, его слова были быстрыми и чёткими. — Любовь Персея Паркинсона к дочери. Мы «сливаем» информацию о том, где и когда будет происходить казнь. Не здесь, в катакомбах, а в нейтральной зоне, под слабым прикрытием — формальность, мол. Мы делаем вид, что везём её на казнь. Мы знаем, что Персей придёт, с огромными силами. А мы будем ждать. Вся мощь Ордена, это будет не казнь, а засада. Ловушка для самого Персея и его элитного отряда.       Гермиона слушала, не дыша. Это был чудовищный план, рискованный до безрассудства. Пэнси, её Пэнси, в центре перекрёстного огня. Но...       — Кингсли... — начала она.       — Кингсли одобрит, — уверенно перебил Драко. — Он получит шанс уничтожить одного из ключевых полевых командиров Волдеморта и нанести врагу ощутимый урон. Он ради этого на многое готов. Даже на то, чтобы отсрочить казнь одной Паркинсон и использовать её как разменную монету. Это не обмен пленными. Это военная хитрость. Он её проглотит.       — Это безумие, — выдохнул Гарри. — Они могут убить её первым же заклинанием.       — Нет, — покачала головой Гермиона, её всегда такой аналитический ум снова заработал, просчитывая варианты. — Персей не для того придёт, чтобы убить её. Он придёт, чтобы забрать. Его первые заклинания будут направлены на её охрану, на разрушение барьеров. У нас будут секунды. Мгновения, чтобы вытащить её из эпицентра до того, как основная бойня начнётся.       — Именно, — кивнул Драко. — Мы не бросаем её. Мы используем её как ключ, чтобы открыть ловушку для её отца. И если мы всё сделаем правильно... она выживет. А её статус из смертницы изменится на... ценного актива, принесшего Ордену крупную победу. Кингсли не станет казнить героя операции, какой бы уродливой она ни была.       Они стояли втроём, осознавая чудовищную грацию этого плана, что была сделкой с дьяволом, использующей их последние козыри — служебное положение Гермионы, стратегический ум Драко и доверие, которое всё ещё питали к Гарри. Они предлагали не спасти Пэнси, а купить её жизнь ценой крови её отца и его людей.       Гермиона закрыла глаза, она снова видела Пэнси — надломленную, язвительную, желающую умереть. И теперь они собирались предложить ей роль в этом кровавом спектакле.       — Она никогда не согласится, — прошептала она.       — А у неё есть выбор? — холодно спросил Драко. — Либо участвовать в нашем безумии и получить шанс. Либо гарантированно умереть на рассвете девятого дня. Я знаю, что бы выбрал я.       Восемь дней. Теперь друзья были наполнены напряженной, опасной подготовкой к самой тёмной игре из всех возможных. Они собирались обмануть Кингсли, обмануть Персея и, возможно, обмануть самих себя, убедив, что этот кровавый путь — единственный, что у них остался.

***

      Палатка была крошечным островком в море враждебной тьмы. Снаружи доносились приглушённые голоса Гарри и Рона, возившихся с заклинаниями защиты на периметре. Призрачный свет люмосов отбрасывал на стены палатки дрожащие тени, превращая её в подобие камеры-одиночки.       Гермиона сидела на своём спальнике, скрестив ноги, и смотрела на маленький, потрёпанный блокнот в своих руках. На нём отсутствовали защита или заклинания. Это была просто стопка дешёвых листов пергамента, прошитых нитками. Её личный крестраж, в нём не было ничего, кроме писем, которые она никогда не отправляла.       Полгода, сто восемьдесят дней. Каждый из них она проживала, как сквозь густой, липкий туман. Первые недели были самыми страшными, она помнила, как рыдала, зарывшись лицом в подушку в своей комнате в Гриммо, так, чтобы лучшие друзья не услышали, в уборной Хогвартса между экзаменами, затем здесь, в лесу, прижимая ладонь ко рту, чтобы заглушить звук, пока её тело сотрясали беззвучные, болезненные спазмы.       Но слёзы закончились, оставив после себя лишь выжженную, солёную пустыню на её душе. Теперь была только тоска, невыносимо тяжёлая, постоянная, как сердцебиение. Она жила с этим чувством, как живут с хронической болью, учась функционировать, несмотря на неё.       Грейнджер открыла блокнот. Почерк на страницах менялся, от размашистого, почти истеричного, до крошечного, сжатого, будто она пыталась спрятать слова от самой себя.       «…не знаю, почему пишу это. Ты никогда не прочтёшь. Может быть, я просто сойду с ума. Наверное, я уже сошла. Сегодня Гарри чуть не поймал Пожирателя, а я думала о том, как ты смеёшься, когда щуришься от дыма…»       «…Рон спросил, в порядке ли я. Я сказала, что да. Я всегда говорю, что да. Иногда мне кажется, что если я произнесу это вслух достаточно раз, то однажды это станет правдой…»       «…Ненавижу свою память. Она — предатель. Она подкидывает мне самые обыденные вещи. Как ты намазывала масло на тост. Как ты говорила моё имя. Каждую ночь я засыпаю и просыпаюсь с тобой в голове, и это пытка хуже любого «Круцио»…»       Она перелистнула страницу, письмо, написанное неделю назад.       «…Сегодня нашли ферму, там были магглы. Добрая женщина дала нам поесть. У неё были такие же зелёные глаза, как у тебя. Я чуть не расплакалась за своим супом. Иногда я ловлю себя на мысли, что ищу тебя в толпе на вокзалах, в чужих городах. Это идиотизм. Я знаю, что ты там, с ними. И я здесь, охочусь на тебя…»       Гермиона провела пальцами по шершавой бумаге, ощущая подушечками следы чернил. Эти письма были свидетельством её распада, каждое неотправленное слово было кирпичиком в стене, которую она возводила между собой и миром. Между собой и той девочкой, которой была когда-то.       Грейнджер ненавидела свою память, за то, что та цепко хранила не только боль расставания, но и счастье. За то, что могла в любой момент, без её согласия, пронзить её запахом её духов, смешанным с дымом и старыми книгами. За то, что заставляла её снова и снова переживать тот момент в пустом классе, когда Пэнси впервые поцеловала её, отчаянно и дерзко, как будто бросая вызов всему миру.       Теперь этот вызов обернулся против них обеих.       Шатенка взяла перо, окунула его в чернильницу и снова начала писать, потому что просто не могла остановиться. Это был её единственный способ говорить, её единственная исповедь.       «Сегодня ещё один холодный день. Мы движемся на север. Я замёрзла. Я не знаю, где ты. Не знаю, жива ли ты. Иногда я молюсь, чтобы ты была жива. А иногда… иногда я молюсь, чтобы ты не сделала ничего такого, за что мне придётся тебя ненавидеть. За что мне придётся найти и…»       Грейнджер не дописала, чернила растеклись кляксой на пергаменте. Она отбросила перо и закрыла блокнот, с силой прижимая его к груди, как будто он мог заполнить пустоту, которую оставил после себя уход Пэнси. Пустоту, ставшую её вечной спутницей в этой бесконечной, бессмысленной войне.       Снаружи Гарри окликнул её, сообщая, что защита установлена. Гермиона глубоко вдохнула, вытерла сухие глаза и спрятала блокнот на дно своего рюкзака. Маска была надета, будущий офицер Грейнджер была готова к работе. А сломанная девочка с письмами, которые никто не прочтёт, оставалась запертой внутри, в тихой компании своего горя и ненавистной, безупречной памяти.       Чёрные чернила на последней странице блокнота ещё не просохли, когда в палатку вошёл Гарри. Его взгляд скользнул по её лицу, и она знала, что он всё понимает, но ничего не сказал, друзья давно научились читать друг друга без слов.

***

      Сейчас, в её кабинете в катакомбах, эти воспоминания были острее лезвия. Она отложила нож для бумаг, взяла сигарету и, сделав одну глубокую затяжку, резко встала, пошла к двери. Грейнджер приоткрыла её, возле кабинета стоял молодой оперативник, она произнесла:              — Приведите ко мне пленную Паркинсон, немедленно в мой кабинет.       Молодой человек испуганно взглянул на Гермиону, сглотнул, его глаза нервно заморгали, он закивал.       — Понял, — в голосе слышалось неподдельное изумление, граничащее с испугом.       Шатенка зашла в кабинет, вновь затянулась сигаретой и потушила окурок в забитой пепельнице. Она села за стол, устало прикрыв глаза, шрамы на лице ныли, а боль в рёбрах периодически напоминала о себе. Гермиона ждала, она встала у стола, куря одну сигарету за другой, чувствуя, как стены кабинета смыкаются вокруг неё, сейчас атмосфера катакомб давила, как никогда прежде.       — Войдите.       Дверь открылась, двое оперативников, рослых и мрачных, ввели в кабинет Пэнси и тут же отступили к стене, стараясь стать как можно менее заметными, но их взгляды — быстрые, украдкой, говорили сами за себя. Слухи дошли и до них, они смотрят на неё не как на офицера, а как на сообщницу, будто на проблему.       Но всё это ушло на второй план, когда её взгляд упал на Пэнси, та была бледной, как полотно, и казалась ещё более хрупкой в безразмерной серой робе и свободных штанах из грубой ткани. Её когда-то безупречные волосы были тусклыми и просто собраны в хвост, но Гермиона не стала акцентировать внимание на этом. Её взор прилип к запястьям Пэнси, из-под широких рукавов виднелись повязки, но на левой руке повязка сползла, обнажив часть шрама — уродливый, рваный рубец, красный и воспалённый, будто плоть не хотела заживать, оставляя памятник отчаянию Пэнси Паркинсон.       Пэнси стояла, чуть раскачиваясь, и смотрела на Гермиону пустыми глазами. В них не было ни прежней насмешки, ни ненависти, только всепоглощающее бессилие и безразличие ко всему, включая собственное существование.       Оперативники переглянулись.       — Мы... подождём снаружи? — неуверенно спросил один из них.       — Уходите, — бросила Гермиона, не отводя взгляда от Пэнси. — И закройте дверь.       Парни вышли, явно рады тому, что успели вовремя покинуть кабинет, дверь захлопнулась, и они остались одни. Две девушки, разделённые войной, предательством, долгом и шрамом на запястье, который кричал громче любых слов. Гермиона медленно выпустила струю дыма.       — Садись, Пэнси, — тихо сказала она, голос сорвался на полуслове. Всё, что она планировала сказать, все строгие слова и холодные доводы, рассыпались в прах при виде этого шрама. Оставалась только боль, старая и знакомая, и новый, чудовищный план спасения, в котором её отец, Персей Паркинсон, был разменной монетой.       Та не отреагировала, она была похожа на прекрасную, хрупкую статую, из которой вынули душу. Гермиона медленно подошла ближе, каждый шаг отдавался гулко в напряжённом молчании. Она остановилась в паре шагов, её взгляд скользнул по грубым железным кандалам, впивающимся в тонкие запястья Пэнси, выцветшая серая роба не могла скрыть того, как она исхудала.       Не говоря ни слова, Гермиона подняла палочку, Пэнси даже не дрогнула, не проявила ни страха, ни интереса. Брюнетка будто просто ждала очередного удара судьбы или её бывшей возлюбленной девушки.       — Фините Инкантатем, — тихо произнесла Гермиона.       Магические замки щёлкнули, и тяжёлые кандалы с грохотом упали на каменный пол. Пэнси машинально потерла левое запястье, где красовался тот самый уродливый шрам, жест был до боли привычным, автоматическим.       Гермиона отступила к своему столу, взяла стул и вернулась, она поставила его рядом с Пэнси, так близко, что их колени едва соприкасались. Затем медленно, давая Паркинсон время отпрянуть, опустилась на него. Шатенка не смотрела ей в лицо, а уставилась на её руку — ту самую, со шрамом, потом осторожно, как будто боясь спугнуть редкую птицу, она протянула свою руку и накрыла ею пальцы Пэнси, та была холодной, как лёд.       Пэнси наконец пошевелилась, её пустой взгляд медленно опустился на их соединённые руки. В её глазах что-то дрогнуло, Грейнджер хотела разглядеть в зелёных омутах хоть какую-то эмоцию, но в них была лишь изнеможенность. Брюнетка не отдернула руку, она просто позволила этому случиться, как позволяла всему в последнее время.       — Мне нужно, чтобы ты послушала, — тихо начала Гермиона, её большой палец автоматически провёл по шраму на руке Пэнси. Это было нежное, интимное движение, резко контрастирующее с обстановкой каземата и их положением. — У нас... есть восемь дней.       Пэнси медленно подняла на неё глаза, в их зелёной глубине, помимо усталости, плескалась горькая усмешка.       — Чтобы насладиться общением? — её голос был хриплым, несмотря на это, в нём всё ещё жили остатки старой язвительности.       — Нет, — Гермиона покачала головой, не отпуская её руку, хватка стала чуть крепче. — Чтобы найти выход. Я... мы... не позволим этому случиться.       Гермиона никак не могла сказать «казнить», не здесь, не сейчас, не глядя в эти глаза.       — «Мы»? — Пэнси фыркнула, слабая тень былого сарказма мелькнула на её лице. — Ты и твой Орден, который мечтает поскорее избавиться от Паркинсон?       — Нет, — твёрдо ответила Гермиона, и в её голосе впервые за долгое время зазвучала решимость. Она посмотрела Пэнси прямо в глаза. — Я, Гарри и Драко. И у нас есть план. Чёртово, безумное, единственное средство, но для этого... для этого мне нужна твоя помощь и твоё доверие.       Гермиона сжала её холодные пальцы, пытаясь передать хоть каплю своего тепла, своей стремительно возрождающейся воли к борьбе. Борьбе за одну-единственную, сломленную жизнь, которая значила для неё больше, чем все крестражи на свете. Слова «твоё доверие» повисли в воздухе горькой шуткой, Пэнси слабо фыркнула, и в этом звуке отражалась лишь горечь.       — Доверие? — её голос был ровным и безжизненным. — У меня его нет. Ни к тебе, ни к ним, ни к этому миру. Но мне... — она медленно отвела взгляд, снова глядя в пустоту, — всё равно. Делайте что хотите. Мне по-настоящему всё равно.       Эта покорность, это полное самоустранение были страшнее любой ярости, Гермиона почувствовала, как у неё сжимается горло. Она всё ещё держала её холодные пальцы, но теперь это было похоже на попытку удержать ускользающую тень.       И тогда она поступила рефлекторно, как человек, отчаянно пытающийся достучаться. Гермиона аккуратно высвободила свою руку и медленно, давая Пэнси возможность отпрянуть, подняла ладонь к её лицу, прикоснувшись к щеке. Кожа была бледной, прозрачной, и холодной, как мрамор. Пэнси замерла, её веки дрогнули, но она не отстранилась. Это была глубокая апатия, позволение происходить чему угодно.       — Пэнси, — тихо, почти шёпотом, позвала Гермиона. — Посмотри на меня. Пожалуйста.       Прошла вечность, медленно, нехотя, словно против своей воли, Пэнси перевела взгляд. Их глаза встретились, в изумрудных глазах Пэнси не было ни любви, ни ненависти, лишь бездонная, уставшая пустота, в которой утонуло всё, включая саму себя.       Ладонь Гермионы всё ещё лежала на её щеке. Это простое прикосновение, когда-то такое привычное, сейчас ощущалось как невероятная, запретная роскошь. Между ними проходила невидимая стена из боли, предательства и месяцев разлуки, девушки стояли по разные стороны, заново учась языку прикосновений, который когда-то знали наизусть.       Гермиона провела большим пальцем по её скуле, ощущая под тонкой кожей хрупкость кости. Это был жест нежности в аду, молчаливое обещание, что нельзя было произнести вслух.       Пэнси не ответила на прикосновение, но она и не отстранилась. Она просто позволила ладони Гермионы оставаться на своём лице, и в этой пассивности был крошечный, едва уловимый росток чего-то, что уже не было полным безразличием. Возможно, это было просто привыкание, к тому, что не все прикосновения несут боль, что одно из них, самое невозможное, всё ещё может быть бережным.       Они сидели так, не двигаясь, в тишине кабинета, пока часы отсчитывали секунды их оставшихся восьми дней. И в этой тишине, сквозь холод и пустоту, медленно, мучительно, начинало пробиваться что-то новое, словно хрупкое перемирие между ними.       Ладонь Гермионы всё ещё лежала на щеке Пэнси, а тишина между ними была густой и хрупкой, как первый лёд. Гермиона понимала, что не может сразу выложить весь чудовищный план, ей нужно было вернуть Пэнси хоть на шаг назад, к жизни, к диалогу.       — Ты... ты должна есть, — тихо начала она, убирая руку и снова беря её за пальцы. Голос её был неровным, она говорила первое, что приходило в голову, лишь бы заполнить пустоту. — Джинни говорила, ты почти ничего не трогаешь. Я могу распорядиться, чтобы тебе приносили что-то другое. Фрукты, может быть или тот шоколад, что ты раньше любила... — она умолкла, понимая, как это звучит, нелепо и жалко.       Паркинсон слушала, не выражая никаких эмоций, её взгляд был затуманенным и отстранённым, казалось, слова доносятся до неё сквозь толстое стекло. Но когда Гермиона замолчала, Пэнси медленно, как лунатик, подняла свою свободную руку, её движение было лишено всякой резкости, плавным и немного замедленным, будто она плыла под водой. Она нежно коснулась кончиками пальцев шрама на щеке Гермионы. Прикосновение было непривычном, но удивительно бережным, её пальцы проследовали по линии рубца, от скулы к виску, туда, где шрам скрывался в волосах.       Грейнджер замерла, не в силах пошевелиться, не в силах дышать, она видела, что взгляд Пэнси всё ещё мутный, не сфокусированный до конца. «Психотропные зелья,» — с болью осенило её. Они держат её на успокоительном, чтобы она не попыталась снова. И тогда Пэнси заговорила, голос был тихим, ровным, лишённым каких бы то ни было интонаций, словно она читала вслух с очень далёкой звезды.       — И всё равно ты невероятно прекрасна.       В этих словах была лишь простая, безраздельная, почти детская констатация факта. Как если бы ребёнок, глядя на закат, сказал: «Оно красное». Это была истина, прошедшая сквозь все барьеры боли, лекарств и отчаяния, и вышедшая с другой стороны очищенной до самого нутра.       Слёзы, которых не было все эти месяцы, внезапно, без предупреждения, хлынули из глаз Гермионы, они текли молча, по её щекам, смешиваясь со шрамом, который только что касалась Пэнси. Шатенка просто плакала, потому что эти пять слов, сказанные без чувства, значили для неё больше, чем все признания в любви в мире.       Это было, словно напоминание, о том, что под слоями шрамов, грязи и крови, под маской офицера и грузом совершённых ошибок, всё ещё существует та девушка, которую когда-то кто-то считал невероятно прекрасной. И в этот момент Гермиона поняла окончательно и бесповоротно: она сожжёт дотла весь этот проклятый мир, но не позволит этой хрупкой, надломленной истине исчезнуть.       Слёзы текли по лицу Гермионы беззвучно, оставляя солёные дорожки на её щеках, девушка не пыталась их смахнуть, позволяя им быть свидетельством той бури, что бушевала внутри. А Пэнси смотрела на неё тем же затуманенным, отстранённым взглядом, словно наблюдала за дождём за стеклом, явлением печальным, но не имеющим к ней прямого отношения.       Импульс был яростным и простым: наклониться и поймать её губы своими, найти в этом прикосновении подтверждение тому, что было между ними, сжечь этой вспышкой всю боль и лекарственный туман. Её тело буквально потянулось вперёд, повинуясь древнему инстинкту, но она остановилась в сантиметре от её лица. Грейнджер видела пустоту в её глазах, как зрачки Пэнси медленно реагируют на движение. Это выглядело бы, как осквернение, кража невинности у того, кто не мог дать согласия, пользуясь её беспомощностью, её химически вызванным покоем.       Вместо этого Гермиона, всё ещё дрожа от сдержанного порыва, медленно подняла руку, она провела подушечкой большого пальца по губам Пэнси. Губы были сухими, тёплыми, безжизненными, будто давая себе обет, напоминание самой себе о форме этих губ, об их обещании.       «Я верну тебя. Верну тебя к жизни. А потом... потом мы посмотрим.»       Гермиона медленно отстранилась, её дыхание сбилось, она всё ещё держала Пэнси за руку, но теперь её хватка была другой, решительной.       — Мне нужно, чтобы ты была здесь, — тихо, но твёрдо сказала она, глядя в мутные зелёные глаза. — Поняла? Не там, куда тебя уплывают эти зелья. Здесь, со мной.       Пэнси не ответила, она лишь чуть заметно наклонила голову, будто прислушиваясь к далёкому эху. Гермиона отпустила её руку и поднялась, её движения снова стали чёткими, офицерскими. План был, цель тоже, а теперь появилась и новая, срочная задача. Она подошла к двери, открыла её и кивнула ожидающим операм.       — Отведите её обратно, — сказала она, и её голос снова приобрёл стальные нотки. — И передайте Джиневре Уизли: Грейнджер требует её в своём кабинете. Немедленно.       Грейнджер проводила взглядом, как Пэнси, всё такая же безвольная и отстранённая, позволяя операм увести себя. Когда дверь закрылась, Гермиона прислонилась к косяку, чувствуя, как дрожь наконец-то отпускает её тело. Грейнджер не могла поцеловать призрак, но она могла вернуть человека и первым шагом будет разговор с Джинни. Нужно было вернуть Пэнси её боль, её ярость, её отчаяние — всё, что делало её живым человеком, только тогда у них был шанс.       Только тогда этот шрам на её запястье и этот шрам на её щеке могли бы, наконец, перестать быть памятниками боли, а стать швами, сшившими их обратно вместе.       Джинни появилась в дверях кабинета быстрее, чем Гермиона ожидала, на её лице читалась типичная усталость, смешанная с лёгкой тревогой, её редко вызывали таким тоном.       — Ты звала? — спросила Джинни, замечая, что Гермиона стоит у стола, а не сидит за ним. Поза была собранной, но без агрессии.       — Да, садись, — Гермиона кивнула на стул, который несколько минут назад занимала Пэнси. Она сама осталась стоять, опёршись ладонями о край стола. — Речь о Паркинсон.       Джинни нахмурилась, села, готовая к обороне.       — Если это о попытке суицида, мы сделали всё возможное...       — Это не о том, — спокойно прервала её Гермиона, её голос был ровным, лишённым прежней надломленности. Он звучал как холодный, отлаженный инструмент. — Это о её текущем состоянии. Она под психотропными?       Джинни на мгновение замялась, затем кивнула.       — Стандартный протокол для таких случаев. Успокоительное и мягкий блокатор эмоций. Чтобы дать психике время на восстановление и предотвратить повторные попытки.       — Прекрати это, — сказала Гермиона просто, без возражений. Это был приказ.       Джинни уставилась на неё с неподдельным удивлением во взгляде.       — Гермиона, ты понимаешь, что говоришь? Без поддержки она может...       — Она может что? — Гермиона подняла взгляд, и в её глазах была только стальная уверенность. — Чувствовать? Страдать? Осознавать, где она находится и что с ней собираются сделать? Именно этого я и хочу, — шатенка выпрямилась и сделала шаг вперёд. — Эта химическая апатия — ещё одна форма пытки. Она не лечит. Она просто запирает её в стеклянном гробу. Мне не нужен послушный, безвольный овощ. Мне нужна она. Со всей её болью, её ненавистью и её отчаянием. Только так у нас есть шанс.       Джинни молчала, переваривая услышанное, в её глазах боролись профессиональный долг и понимание.       — Это опасно, — наконец выдохнула она. — Риск повторной попытки...       — С этим мы справимся, — парировала Гермиона. — Увеличь наблюдение, если нужно. Но я хочу, чтобы она была в своём уме. Полностью.       Грейнджер снова посмотрела на Джинни, и теперь в её взгляде промелькнула тень чего-то старого, почти сестринского.       — И ещё кое-что. Запястья, подлатай их. Не просто функционально, чтобы не кровоточили. Сделай так, как умеешь только ты. Убери это... это устрашающее напоминание. Пусть шрамы останутся, но пусть они будут просто шрамами, а не уродливыми рубцами.       Уизли долго смотрела на неё, а затем медленно кивнула. Она поняла, это был не просто каприз Грейнджер, а стратегия и частью этой стратегии было вернуть Пэнси Паркинсон её собственное, пусть и сломанное, «я».       — Хорошо, — тихо сказала Джинни, поднимаясь. — Я распоряжусь насчёт зелий. И... займусь её руками.       — Спасибо, — Гермиона кивнула, и это «спасибо» звучало как кодовое слово, подтверждающее их молчаливый союз.       Когда подруга вышла, Гермиона снова осталась одна, она подошла к тому месту, где сидела Пэнси, и провела ладонью по стулу, как будто ощущая остаточное тепло. Первый шаг был сделан, теперь она возвращала ей боль, потому что только пройдя через самое дно, можно было найти в себе силы, чтобы оттолкнуться и выплыть. Или, в их случае, чтобы пойти на смертельный риск и сжечь мосты дотла.