Солдатами не рождаются, ими умирают

      Астория медленно, по часовой стрелке, помешивала палочкой из ясеня, чувствуя, как магия зелья вибрирует в древесине, атмосфера в подвальной лаборатории была тяжёлой, здесь пахло толчёным корнем мандрагоры, свежесобранным паутинником и едкой горьковатой пылью сушёных насекомых. И в этой едкой смеси Гринграсс впервые за долгое время почувствовала себя спокойно. Потому что Антонина Долохова больше не было рядом, он постоянно давил своим присутствием, а его вечный аромат перегара и пота не преследовал Асторию.       Она позволила себе глубоко вдохнуть, и лёгкие снова сжались от привычного спазма страха. Долохов в плену, слова эти за три дня ещё не обросли плотью реальности, они всё ещё были похожи на хрупкий, невероятный подарок, который боишься раздавить неловким движением.       Девушка отложила палочку и взяла скальпель с перламутровой ручкой, ловким, отработанным движением она отсекла от корня валерианы ровно три дюйма, как учил Рудольфус. «Точность, девочка. Размер имеет значение. Два с половиной — успокоительное, три — паралич, а три с половиной — мучительная смерть. Природа не прощает неточностей, а я и подавно».       Блондинка никак не могла перестать думать об исчезновении Долохова. Орден взял его, схватил в плен и сто процентов Пожирателя уже допрашивали. Что он может сказать? Что-то, что наведёт их на крестражи? Или про их с ним взаимоотношения? Нет, Долохов считал её своей вещью, он бы не стал делиться, его гордыня была её защитой.       Уголки губ дрогнули в чём-то, отдалённо напоминающем улыбку, Астория представила его в каменной клетке Ордена, без палочки, под взглядом тех, кого он презирал. Возможно, там была Грейнджер, как знала Гринграсс, Гермиона не останавливалась не перед чем и могла допрашивать с пристрастием.       Девушка бросила корень валерианы в котел, раствор вспенился, позеленел ещё ярче и начал издавать сладковатый, обманчиво-приятный аромат. Ещё несколько минут, и можно будет разливать.       В этой новой, зыбкой реальности было странно и легко, как будто с её плеч сняли тяжёлый, мокрый плащ, под которым она носила скрытые клинки. Теперь клинки остались, а плаща не было, было опасно и непривычно, но, чёрт возьми, как же это было приятно. Она выпрямилась, проводя тыльной стороной ладони по влажному лбу. Лаборатория была её территорией, царством запахов и тишины, и теперь, наконец, ничто не нарушало её границ.       — Астория, как твои успехи? — раздался у входа низкий, ровный голос.       Блондинка не вздрогнула. Шаги Рудольфуса Лестрейнджа были бесшумны, но его присутствие всегда предваряла волна холодного, сдержанного внимания, которое ощущалось в магическом поле комнаты, как лёгкое падение давления перед бурей.       Мужчина стоял в дверном проёме, окидывая лабораторию беглым, но ничего не упускающим взглядом. Его строгая мантия была безупречна, а лицо, как всегда, напоминало маску из старого, свечного воска ни морщинки, ни эмоции. Лишь голубые глаза, холодные и проницательные, скользнули по котлу, по её рукам, по аккуратно разложенным ингредиентам, вынося безмолвный вердикт.       — «Напиток живой смерти» почти готов, — ответила она, голосом таким же ровным, как и его. — Перешла к стадии стабилизации, ещё пять минут на слабом огне, и можно разливать.       Мужчина кивнул, сделав пару шагов вглубь, его суровый взор упал на остатки корня валерианы на разделочной доске.       — Три дюйма, идеально. Приятно видеть, что мои уроки не пропали даром, — он подошёл ближе, и Астория почувствовала знакомый запах, старых книг, дорогого мыла. — Многие считают зельеварение ремеслом. Это ошибка, я уверен, что это искусство управления хаосом. Одна неверная нота и симфония превращается в какофонию смерти.       — Я помню, — тихо сказала она. Одна неверная нота, как неверный взгляд или слово, сказанное не тому человеку.       Рудольфус склонился над котлом, небрежным жестом провёл рукой над паром, вдыхая аромат.       — Качество ингредиентов приемлемое, сок дремоносных бобов мог бы быть свежее, но ты компенсировала это временем варки. Разумно, — он отступил назад, скрестив руки на груди. Его взгляд снова остановился на ней, заставив внутренне напрячься. — Ты кажешься... сосредоточенной, в последние дни.       — В спокойной воде легче увидеть дно, — осторожно парировала Астория. — Лаборатория требует внимания. Отвлекающие факторы... мешают.       Уголок рта Рудольфуса дрогнул на миллиметр, было почти невозможно сказать, улыбка это или гримаса презрения.       — Отвлекающие факторы имеют свойство исчезать, — произнёс он тем же нейтральным тоном. — Иногда самым неожиданным образом. Вакуум, который они оставляют... он редко остаётся пустым. Природа, как я тебя учил, не терпит пустоты.       Мужчина смотрел на неё, и она понимала, он говорит о балансе сил в Розье, о том, что волки уже почуяли освободившееся место у кормушки.       — Я ценю тишину, — сказала она, встречая его взгляд. — Она позволяет слышать... другие звуки.       — Звуки? — Лестрейндж вопросительно приподнял бровь.       — Шёпоты, шорохи, слухи, — уточнила она, решаясь на небольшую атаку. — В зале говорят, что Алекто заполучила ценного пленника. Близнеца Уизли.       Лицо Рудольфуса осталось невозмутимым, но в его глазах что-то промелькнул холодный, профессиональный интерес.       — Алекто всегда была чрезмерно эмоциональна в своём рвении, — произнёс он, словно говоря о небрежной ученице. — Пытка — это инструмент, а не развлечение. Цель — информация, а не сувениры. Говорят, она уже успела лишить его глаза. Глупо, мёртвый, или, что ещё хуже, сломленный до состояния овоща пленник, бесполезен.       Астория почувствовала, как по спине пробежал холодок, мужчина сказал это так же спокойно, как комментировал её технику резки трав.       — Он что-то рассказал? — спросила она, стараясь, чтобы голос не дрогнул.       — Мало, стандартная информация о крестражах. Ничего, чего бы мы не знали. — Рудольфус помолчал, его взгляд стал отстранённым, будто он смотрел сквозь стены. — Он подтвердил кое-что другое. То, о чём мы догадывались. Мой брат... не вернётся, как и Амикус Кэрроу, — мужчина говорил это безразлично, как будто у него никогда не было тёплых чувств к собственному брату.       — Я... сожалею, — сказала Астория, потому что ничего другого сказать было нельзя.       — Не трать силы на бесполезные сантименты, — отрезал он, и его голос впервые за это время обрел стальной оттенок. Лестрейндж махнул рукой. — Рабастан знал риски, его смерть — это дань, которую мы все можем заплатить. Важно лишь то, что из этого извлечёт сторона, оставшаяся в живых. Орден становится отчаяннее, а отчаянные противники предсказуемы. Они, как правило, делают ошибки, — он повернулся, чтобы уйти, но на пороге остановился. — Твой «Напиток живой смерти», — сказал он через плечо. — Увеличь концентрацию настойки полыни на семь гранул. Для нашей новой реальности, может потребоваться более крепкий сон. И, Астория...       — Да?       — Наслаждайся тишиной, пока она есть, но не привыкай к ней. Скоро её нарушат и будь готова. Твои навыки могут потребоваться не только для зелий.       Он вышел, оставив её одну с кипящим котлом и тяжёлыми мыслями, лёгкость исчезла, испарившись, как пар над зельем. Её место заняла старая, знакомая тяжесть, ожидание новой бури. Котёл продолжал булькать, его монотонное шипение теперь казалось издевательством. «Наслаждайся тишиной, пока она есть». Слова Рудольфуса висели в воздухе, ядовитые, как испарения от ядовитого зелья.       Астория медленно опустилась на табурет, позволив спине сгорбиться под тяжестью невысказанного, а пальцы, только что такие ловкие и уверенные, теперь бессильно лежали на коленях. Игра, её вечная игра, она смотрела на аккуратные ряды склянок, на разложенные пучки трав, на свой отражение в полированной поверхности стола — бледное лицо, обрамлённое светлыми волосами, большие глаза, которые научились не выдавать ни единой искренней эмоции.       Она так устала, вычислять каждый взгляд, каждую интонацию, устала улыбаться, когда хотелось кричать, устала притворяться слабой, когда внутри всё сжималось в тугой, стальной пружине, устала быть «полезной девочкой» для Рудольфуса, «доступной красоткой» для Долохова, «молчаливой тенью» для всех остальных.       Кем она была на самом деле? Астория Гринграсс. Дочь, оставшаяся без семьи. Сестра, у которой больше её не было. Она сжала кулаки, чувствуя, как ногти впиваются в ладони, эта боль была реальной, единственной, что принадлежала только ей.       Мысль о Дафне, всегда тёплая и невыносимо болезненная, пронзила её с новой силой, она сбежала. Свалила от этого ада, от этой вечной маски, от необходимости каждую секунду быть настороже. Дафна выбрала свой фронт, свой способ сражаться, а она, Астория, осталась, её фронт был здесь, в этих проклятых стенах, её оружием были не заклинания, а ложь, притворство и яды.       И что же? Долохов исчез, и на его место уже выстроилась очередь других «хозяев». Рудольфус видел в ней инструмент, Алекто и ей подобные — либо угрозу, либо добычу.       Она снова представила Фреда Уизли, человека с выколотым глазом и Алекто «хвасталась» этим. В этом мире даже жестокость была показной, валютой в грязном торге за статус, ей стало физически плохо и она ощутила приступ тошноты.       Астория поднялась с табурета, её движения были резкими, механическими. «Увеличь концентрацию настойки полыни на семь гранул». Для кого этот «крепкий сон»? Для нового пленника? Для кого-то из своих, кто узнал лишнее? Или... для неё самой, в одну из тех ночей, когда кошмары становились реальнее яви?       «Твои навыки могут потребоваться не только для зелий». Что он имел в виду? Яды? Или нечто иное? Она была алхимиком, а не палачом, но Рудольфус стирал эти границы. Для него смерть была таким же ингредиентом, как и корень мандрагоры.

***

      Здесь стоял аромат дорогой кожи и лаванды, пятнадцатилетняя Астория, сжимала в руках складной дорожный несессер. Её мать, Элизабет Гринграсс, аккуратно укладывала в него флаконы с духами, движения были отточенными, но в них чувствовалась лихорадочная поспешность.       — Положи его в сундук, солнышко, — голос матери звучал натянуто, но юная Гринграсс не могла распознать эту фальшь. — И не забудь свою новую мантию, ту, синюю, в Испании вечера прохладные.       «Испания» — это слово витало в воздухе поместья последние несколько дней, тихое и спасительное, как волшебное слово. Поездка к сестре Элизабет, тёте Агате, внезапная и срочная. Никаких вопросов юная волшебница и не стала задавать. Астория кивнула, но не двигалась с места, она смотрела на мать: на её изящный профиль, на легкую дрожь в пальцах, поправлявших пробку на флаконе.       — Мама, а почему мы не можем написать Дафне? — выдохнула она, наконец, задав вопрос, который жёг её изнутри. — Хотя бы сказать, что мы уезжаем...       Элизабет настороженно молчала, её плечи напряглись, она медленно повернулась к дочери, и в её глазах Астория увидела такую боль, что сердце ёкнуло.       — Мы не можем, дорогая. Твоя сестра... твоя сестра сделала свой выбор, — в голосе матери прозвучали сокрушительные разочарование и горечь. — Она сбежала, оставила нас, тебя, со своей... подругой и навлекла на нас гнев таких людей, как Паркинсоны.       Астория сглотнула ком в горле, она помнила тот день. В её голове всё ещё стоял яростный шёпот отца, Эдриана Гринграсса, с Персеем Паркинсоном в кабинете. Астория не могла забыть, как Дафна, бледная как полотно, упаковывала вещи в Хогвартсе в их общей комнате, отказываясь встречаться с ней взглядом. Помнила, как кричала ей вслед, захлёбываясь слезами и обидой: «Ты мне больше не сестра! Я тебя ненавижу!»       Но ненависть была мимолётной, как летняя гроза, за ней пришла пустота и страх, и предательская тоска по старшей сестре, которая всегда знала, что сказать, всегда защищала её.       — Она предала нас, Астория, — едва слышно, но твёрдо сказала Элизабет, словно отгоняя собственные сомнения. — Предала свою кровь и мы должны быть умнее, мы должны выжить, — женщина взяла дочь за подбородок, заставив голубые глаза девочки-подростка подняться и взглянуть на мать.— Теперь у меня есть только ты. Поняла? Только ты.       Астория кивнула, чувствуя, как на глаза наворачиваются предательские слёзы. Она ненавидела себя за это и за то, что всё ещё скучала по Дафне, от этого девочка чувствовала себя безумно слабой.       — Я поняла, мама, — прошептала девочка.       Элизабет взглянула на дочь прежде, чем вышла из комнаты Астории. Девочка взяла несессер и пошла к двери, как вдруг снизу, из гостиной, донёсся грохот, сокрушительный удар, от которого задрожали стены люстры. Потом крик и умоляющий голос отца. Лёд пробежал по спине, несессер выскользнул из онемевших пальцев и с глухим стуком упал на ковёр.       — Мама? — испуганно прошептала Астория, выходя из своей комнаты, осторожно приоткрыв дверь.       Элизабет стояла, прижав руку ко рту, её глаза были полны чистого, животного ужаса. Она схватила дочь за руку и бесшумно отступила вглубь комнаты, к потайной двери в стене, за книжным шкафом, но было поздно.       На лестнице послышались тяжёлые, уверенные шаги целой группы людей. Сердце Астории колотилось так, что казалось, вот-вот выпрыгнет из груди. Она вырвалась из хватки матери и рванулась к выходу, её охватила внезапная, иррациональная уверенность, что там, внизу, случилось что-то ужасное с отцом, и она должна ему помочь.       — Астория, нет! — отчаянно прошептала Элизабет, но дочь уже выскользнула в коридор.       Блондинка замерла на верхней площадке лестницы, вцепившись в резные перила, сердце упало в пятки. Гостиная, некогда сиявшая элегантностью, была разгромлена. Люстра лежала на полу, рассыпав тысячи хрустальных осколков, с портретов предки смотрели испуганные, замершие лица.       В центре комнаты, на коленях, стоял её отец, Эдриан Гринграсс, его лицо было бледным, испачкано сажей и кровью из разбитой губы. Его изящные, аристократичные руки были скручены за спиной.       — Умоляю вас, — его голос, всегда такой твёрдый и властный, теперь был хриплым, полным отчаяния. — Делайте со мной что хотите, но отпустите Элизабет и мою младшую дочь. Они ни в чём не виноваты. Они ничего не знают!       Астория увидела, как какой-то мужчина тянет за предплечье её мать, что только была в комнате дочери. Женщину посадили рядом с мужем, Элизабет держалась с потрясающим достоинством, её спина была прямой, подбородок высоко поднят, но её глаза, полные ужаса, выдавали её.       Вокруг них полукругом стояли фигуры в чёрных мантиях и над всеми возвышалась она — Беллатрикс Лестрейндж. Её дикие глаза блестели в полумраке, а на губах играла безумная, сладострастная улыбка.       — Ни в чём не виноваты, Эдриан? — её голос был сладким, словно яд. — А разве не твоя жена растирала предательницу, которая сбежала? Разве не в твоих стенах она скрывала свой грязный план? Кровь предательства пачкает всех, даже невинных.       Астория не помнила, как пошла ближе к своим родителям, бросилась к матери, обвивая её руками, прижимаясь к её плечу.       — Мама!       — Астория, нет! Уходи! — закричал Эдриан, и в его глазах была всепоглощающая паника.       Беллатрикс медленно повернула голову, её сумасшедший взгляд скользнул по Астории, и её улыбка стала ещё шире.       — А вот и младшенькая, — прошеслела она. — Какая прелесть.       — Пожалуйста, — снова начал умолять Эдриан, его тело содрогалось от рыданий. — Она всего лишь ребёнок...       — Дети растут, — парировала Белла, и её палочка плавно описала в воздухе дугу. — И повторяют ошибки родителей.       — Авада Кедавра!       Зелёный свет ударил в упор, он был таким ярким, что на секунду ослепил Асторию и девочка зажмурилась. Она не увидела, как тело матери дёрнулось, Гринграсс только почувствовала, как оно внезапно обмякло и безвольно рухнуло на пол, выскользнув из её объятий.       Глухая, оглушительная тишина, в которой звенело только её собственное сердце. Астория смотрела на неподвижное лицо матери, на глазах, которые ещё секунду назад смотрели на неё с любовью и ужасом, а теперь были пусты и остекленели.       — Мама? — её собственный голос прозвучал чужим, тонким, как паутинка. — Мамочка? — потом из её горла вырвался звук, животный, горловой вопль абсолютного, всепоглощающего отчаяния. Она снова попыталась обнять мать, тряся её за плечо. — Вставай! Мама, вставай!       Сильные руки схватили её сзади и оттащили, Астория билась, царапалась, но её удерживали, будто щенка.       — Ну что, Эдриан? — голос Лейстрейндж прозвучал прямо над её ухом, она держала Асторию, прижимая к себе так, что перехватывало дыхание. Её пальцы впились в плечи девочки, словно стальные когти. — Твоя жена отправилась в самый лучший мир, разве нет? Хочешь последовать за ней? Или, может, хочешь, чтобы твоя маленькая девочка составила ей компанию? — она наклонилась к уху Астории, её горячее, пахнущее полынью и гнилью дыхание обожгло кожу. — Нельзя проливать столько чистой крови... зря, — прошипела она, и в её шёпоте была извращённая логика коллекционера. — Ты нам ещё пригодишься, девочка. У тебя, явно есть потенциал.       Астория не слушала, она смотрела на отца, мужчина смотрел на неё, и в его глазах не было уже ни мольбы, ни страха. Только бесконечная боль и смирение, он понимал, игра была проиграна.       — Где твоя старшая дочь, Эдриан? — сменив гнев на милость, сладко спросила Беллатриса. — Где спряталась Дафна? И та паршивая сучка Паркинсон, что сбежала с ней? Персей очень хочет поговорить со своей заблудшей овечкой.       — Я... я не знаю, — хрипло выдохнул Эдриан. — Клянусь, не знаю...       — О, я уверена, что ты вспомнишь, — улыбнулась Беллатриса и кивнула одному из стоявших рядом Пожирателей. — Яксли, Август, помогите мистеру Гринграссу освежить память. Только... поаккуратнее, он нам ещё нужен. Живым, пока что.       К Астории подошёл Рудольфус Лестрейндж, его лицо было бесстрастным.       — Отведи мисс Гринграсс в её комнату, — сухо приказал он одному из младших Пожирателей. — И запри.       Последнее, что увидела Астория, прежде чем её потащили вверх по лестнице, — это как Яксли поднял палочку, а её отец, Эдриан Гринграсс, зажмурился, готовясь к боли. И сквозь начинающиеся крики и звуки заклинаний, до неё донёсся его последний, сорвавшийся шёпот, полный стыда и отчаяния:       — Прости... моя девочка... прости...       Дверь в её спальню захлопнулась, щёлкнул замок. Астория рухнула на пол, прижимаясь спиной к дереву, и застыла, не в силах издать ни звука, пока внизу, этажом ниже, медленно и методично уничтожали всё, что она когда-либо любила.       Время потеряло смысл, оно растянулось в липкую, бесконечную ленту ужаса. Гринграсс сидела на полу, прислонившись к двери, и не могла остановить дрожь. Мелкая, судорожная, будто всё её тело превратилось в одну сплошную оголённую нерв, она обхватила колени руками, пытаясь сжаться в комок, стать меньше, незаметнее, исчезнуть.       Слёзы текли по её щекам ручьями, солёные и горячие, она вытирала их кулаками, но они появлялись снова, словно из неиссякаемого источника где-то глубоко внутри. Она прижимала ладони к ушам, пытаясь заглушить звуки, долетавшие снизу, но это было бесполезно, звуки проникали сквозь камень, сквозь дерево, прямо в её мозг.       Сначала приглушённые, яростные вопросы, потом сдавленный стон отца, а после резкий, обрывающийся крик, от которого кровь стыла в жилах, а ещё тихие, мерзкие шипящие звуки, от которых мурашки бежали по коже. «Круцио», она знала это заклинание, теперь Астория Гринграсс навсегда узнала и его звук.       Она молилась всем богам, о которых когда-либо слышала, чтобы это поскорее закончилось, чтобы это длилось вечно, потому что пока это длилось, её отец был ещё жив.       В какой-то момент крики стихли, сменившись зловещим, прерывающимся хрипом. Потом наступила тишина и от этого стало в тысячу раз страшнее. Неспешные и властные шаги на лестнице заставили её вздрогнуть и вжаться в дверь, они приближались. Не грубая поступь Яксли, а нечто более ужасное размеренное, неотвратимое.       Ключ повернулся в замке с оглушительно громким щелчком, дверь распахнулась, и в проёме возникли две фигуры, заслонившие свет из коридора. Беллатрикс Лестрейндж и Рудольфус, на его безупречной мантии было несколько чёрных пятен. Он смотрел на Асторию с холодным, научным интересом, как на редкий, ядовитый экземпляр в своей коллекции.       Беллатрикс же сияла, её тёмные, безумные глаза горели лихорадочным блеском, на губах играла умиротворённая, почти блаженная улыбка. Она медленно подошла и, не глядя, протянула руку назад. Рудольфус молча подал ей сложенный носовой платок, белый, чистый, абсурдный в этой бойне.       — Ну-ну, девочка, не надо так расстраиваться, — её голос был сладким, певучим. Она наклонилась и грубо, без капли нежности, вытерла Астории мокрое от слёз и соплей лицо, платок пах полынью и чужими духами. — Всё уже позади.       Астория застыла, не в силах пошевелиться, тело онемело от ужаса. Беллатрикс взяла её за подбородок, крепко сжав пальцами, заставив поднять голову, её взгляд, пронзительный и безумный, впился в залитые слезами голубые глаза Астории.       — Смотри на меня, — скомандовала она мягко, но так, что ослушаться было невозможно. — Ты осталась одна, твоя мать отправилась в лучшее путешествие. А твой отец... — она сделала театральную паузу, — твой отец был не очень сильным. Он не смог... вынести испытаний, но он успел кое-что понять. Он понял, что его место — на стороне Силы.       Астория чувствовала, как по её щекам снова текут слёзы. Отец... «Не смог вынести.» Что это значило? Он мёртв? Или... сломлен? Оба варианта были невыносимы.       — Но ты, — Беллатрикс провела большим пальцем по её скуле, и это прикосновение было похоже на скольжение змеи. — Ты сильная, я вижу это в твоих глазах. В этой чистой, благородной крови. Кровь Гринграссов не должна пропасть, мы о тебе позаботимся, — женщина отпустила её лицо и выпрямилась, снова обращаясь к Рудольфусу. — Она будет жить с нами, в Розье. Надо же кому-то присмотреть за наследницей такого древнего рода. И... обучить её, показать, где её истинное место.       — Как скажешь, Белла, — Рудольфус кивнул, его лицо оставалось каменным.       — Вставай, — снова приказала Беллатрикс, обращаясь к Астории, её тон не допускал возражений. — Ты больше не ребёнок. Детство кончилось, теперь ты часть чего-то большего, часть нашей семьи.       Астория медленно, на непослушных, ватных ногах, поднялась, она стояла, опустив голову, шмыгая носом, всё её лицо было в слезах и соплях и девочка была не в силах встретиться с ними взглядом. Всё, что она чувствовала, — это ледяную, всепоглощающую пустоту.       Беллатрикс удовлетворённо улыбнулась, приняв её оцепенение за покорность.       — Вот и хорошо. Рудольфус, позаботься о ней. У неё... большой потенциал, нельзя, чтобы он пропал даром, — брюнетка развернулась и вышла из комнаты, её чёрные мантии развевались, как крылья хищной птицы.       Рудольфус шагнул вперёд, он не предлагал ей руку и не утешал, мужчина просто ждал, пока она сделает первый шаг.       — Пойдём, — произнёс он ровным, лишённым эмоций голосом. — Твоя новая жизнь начинается.       Гринграсс послушно сделала шаг, потом другой. Она шла за ним по коридору, не оглядываясь на комнату, где всего несколько часов назад мечтала об Испании, она не смотрела в сторону лестницы, ведущей в гостиную. Астория просто шла, в логово волков. Девочка-подросток с мёртвым сердцем и голубыми глазами, в которых навсегда погас свет. Так Астория Гринграсс попала к Пожирателям, словно живой трофей, ценный ресурс и вечное напоминание о том, что происходит с теми, кто пытается сбежать.

***

      Выйдя из относительной тишины коридора в главный зал, Асторию ударил в лицо шквал звуков и запахов. Воздух, некогда наполненный ароматом полированного дерева и цветочных композиций, теперь был тяжёл от запаха дешёвого огненного виски, пота, дыма и чего-то кислого, возможно, рвоты или испорченной еды.       Новые хозяева поместья не особо заботились о поддержании былого лоска: гобелены, некогда гордость рода Розье, были наскоро приколоты к стенам, чтобы прикрыть зияющие трещины, через которые свистел ледяной ветер. Он гулял по залу, заставляя факелы плясать сумасшедшими тенями на лицах собравшихся, где-то в углу валялись обломки мраморной статуи, а на её пьедестале теперь сидели трое Пожирателей, швыряя кости.       Гринграсс замерла на пороге, чувствуя себя абсолютно голой, без защищающего присутствия Рудольфуса и Антонина, она была просто девушкой в слишком чистом платье, забредшей в волчье логово. Десятки глаз скользнули по ней, оценивающие, любопытные, голодные, она втянула голову в плечи, стараясь стать невидимкой, и быстро направилась к дальнему столу, где стояли кувшины с водой.       Она налила себе мутной жидкости, просто чтобы занять руки, и сделала глоток. Вода была ледяной и отдавала металлом, девушка стояла, спиной к стене, и пыталась дышать ровно, глядя в пол, ей нужно было лишь пережить этот момент.       — Ну, здравствуй, красавица! — раздался рядом хриплый, нарочито громкий голос.       Астория медленно подняла глаза, перед ней стоял Гойл-младший. Тот самый, что вечно ходил по пятам за Малфоем в Хогвартсе, теперь он был больше, грубее, его лицо расплылось от выпивки и вредной еды, от него пахло перегаром и немытым телом.       — Слышал, ты осталась без защиты, когда Долохова загребли, — он ухмыльнулся, оглядев её с ног до головы. Его взгляд был откровенным, как пинок. — Скучаешь, наверное, по своему мужчине?       Она не ответила, просто смотрела на него своими огромными голубыми глазами, в которых теперь была только пустота. Флиртовать? Улыбаться? Притворяться, что его внимание ей лестно? У неё не было на это сил, да и смысла. Гойл был ничем, пустым местом, от него нельзя было ждать ни защиты, ни полезной информации, ни даже элементарной безопасности. Он был угрозой, которую нужно было переждать, как внезапный порыв ветра из дыры в стене.       — Что, языка проглотила? — брюнет шагнул ближе, его грубые пальцы потянулись к её пряди волос.       Астория не отпрянула, она не сделала ничего, продолжая в тупую смотреть на него, и в её взгляде было полное, абсолютное безразличие, Гринграсс не ощущала ни злости, ни ярости, она лишь смотрела на него, как на мебель, на пятно на стене. Её молчаливое пренебрежение сработало лучше лучше любых слов. Гойл замешкался, его ухмылка сползла с лица, он ожидал испуга, слёз, может, высокомерной насмешки, но не этого.       — С ебанашкой какой-то связался, — проворчал он себе под нос, плюнул на пол рядом с её туфлями и, неловко отступив, пошёл прочь, к своей шумной компании.       Астория медленно выдохнула, одна угроза миновала, на смену ей придут другие. Она поставила кубок на стол, вода внутри ещё колыхалась. Блондинка окинула взглядом зал, вот здесь сидела Алекто Кэрроу, сгорбившись над картами, что-то яростно шепчет одному из приспешников Тёмного Лорда. Вот Яксли с грохотом ставит на стол очередную бутыль, затем чьи-то глаза, полные мрачного интереса, задерживаются на ней чуть дольше, чем нужно.       Она была одна, Рудольфус спас её от немедленной расправы, но бросил в этот ад на растерзание, чтобы она научилась выживать или чтобы сломалась.       Астория повернулась и медленно, не глядя по сторонам, пошла обратно в коридор, ведущий в её комнату и лабораторию, убежище, клетку. Каждый шаг отдавался в пустоте внутри, она не была дочерью Гринграссов, только лишь призраком в доме из ужастиков, и её единственной задачей теперь было — не дать ветру, свистящему из щелей, унести её окончательно.       Спустя несколько дней Астория сидела на подоконнике в нише, в стороне от самого пьяного гвалта, и наблюдала, её пальцы механически перебирали склянку с успокоительным зельем, которое она теперь носила с собой всегда. Именно тогда к ней подошёл он, с тяжёлой, уверенной поступью, тень накрыла её, и Астория медленно подняла голову. Корбан Яксли, массивный, как гора, с лицом, на котором застыло выражение тупой жестокости, но в его маленьких глазках светился расчёт, ведь он был тем, кто принимал решения, тем, чьё слово что-то значило.       — Гринграсс, — его голос был низким и хриплым, как скрип ржавых петель. — Слышал, ты руку набила в зельях.       Астория почувствовала, как внутри всё напряглось, но на лице появилась лёгкая, почти невесомая, настороженная улыбка.       — Рудольфус находит мою работу приемлемой, — ответила блондинка, опустив глаза с подобранной скромностью. — Стараюсь не подводить.       Яксли фыркнул, его взгляд скользнул по её фигуре, задержавшись на открытой шее.       — «Приемлемой»... У Лестрейнджа вкус, как у покойника. Скучный, — мужчина шагнул ближе, заблокировав её собой от остального зала. От него пахло дорогим табаком, дешевым виски и потом. — А мне вот интересно... Ты тут одна, пташка, без защиты, Долохов сгинул. А Рудольфус... он тебя приютил, но прикроет ли? Он растил тебя все эти три года, но способен ли защитить? — Корбан смотрел на неё, явно ожидая страха, неуверенности. Но Астория лишь чуть склонила голову набок, позволив улыбке стать чуть более заинтересованной.       — А разве мне нужна защита, Корбан? — она произнесла его имя нарочито медленно, растягивая звуки. — Я думала, среди... своих, все в безопасности.       Яксли хрипло рассмеялся.       — Наивная, здесь никто не может быть в безопасности, особенно такие... изящные вещи, — его толстый палец грубо провёл по её щеке.       Астория не отстранилась, внутри всё кричало, сжималось в комок отвращения. Но её лицо оставалось спокойным, она даже позволила себе сделать вид, что слегка смутилась, опустив ресницы. Он полезен, силён, глуп и до жути высокомерен, а этим можно прекрасно управлять.       — Может, я и наивная, — сказала она, глядя на него снизу вверх. — Но я умею быть благодарной, тем, кто этого заслуживает, — девушка сделала паузу, давая словам повиснуть между ними. — Например, я слышала, у вас бывают... проблемы со сном после рейдов. Возбуждение, тревога, у меня как раз есть одно зелье... лёгкое, успокаивающее. Без последствий наутро, могу приготовить, в знак добрых намерений.       Глаза Яксли блеснули, потому что он понимал пользу этой девчонки.       — Умная девочка, — прохрипел мужчина, и его рука опустилась с её щеки на плечо, сжимая его с такой силой, что она еле сдержала вздох. — Очень умная. Ладно, приготовь своё зелье. Посмотрим, на что ты способна, — Яксли отпустил её, его взгляд пообещал, что это не конец разговора. — А насчёт защиты... — он оглянулся через плечо, — можешь считать, что у тебя она теперь есть, пока ты будешь вести себя разумно.       Он ушёл, его массивная фигура расталкивала других Пожирателей, Астория осталась сидеть на подоконнике, её плечо горело от прикосновения. Она медленно выдохнула, чувствуя, как дрожь, которую она сдерживала, наконец вырывается наружу.       Гринграсс только что продала кусочек своей души, но купила себе время в аду, где училась жить все эти годы. В мире, где царил закон силы, это была хорошая сделка, она закрыла глаза, чувствуя вкус лжи на губах, но это и было вкусом выживания.

***

      Солнечный зайчик плясал на позолоте рамы над камином в гостиной поместья Гринграсс, стоял аромат свежескошенной травы с лужаек и сладкого грушевого варенья, которое варила на кухне эльфийка-служанка.       Астории было двенадцать, и она сидела на мягком пуфе, зажмурившись от удовольствия, пальцы Дафны, быстрые и ловкие, разделяли её волосы на пряди.       — Сиди смирно, торнадо, — ласково ворчала четырнадцатилетняя Дафна, придерживая её за плечо. — И не верти головой. Хочешь, чтобы коса была кривой, как у Миллисент Булстроуд?       — У неё не коса, у неё на затылке крысиный хвостик, — фыркнула Астория, но послушно замерла. Девочка обожала эти минуты, ритуал, который был только их. Дафна могла быть язвительной и высокомерной с другими, но с младшей сестрой её терпение казалось бесконечным. Она расчёсывала, заплетала, вплетала в волосы Астории тонкие серебряные ленточки, которые переливались на свету.       — Вот, — наконец проговорила Дафна, давая ей в руки маленькое зеркальце в перламутровой оправе. — Смотри.       Астория повертела головой, коса была идеальной — тугая, ровная, начиналась у самого темени и заканчивалась аккуратным хвостом, перевязанным лентой. Она сияла, как жидкое серебро.       — Красиво! — ахнула Астория, и её сердце распирала гордость. — Ты лучшая сестра на свете!       Дафна улыбнулась, её обычно холодные голубые глаза смягчились, она ласково потрепала Асторию по уже заплетённой голове.       — Конечно, я лучшая. А теперь, чем планируешь красоваться весь день? Опять засядешь за свои свитки?       — Может быть... — Астория надула губы, ведь для неё занятия были скучными.       — Скукотища, — заключила Дафна, будто бы читая мысли сестры, её глаза блеснули озорной искоркой. — Пошли на задний двор. Возьмём метлы.       Астория тут же встрепенулась, но в её глазах мелькнула тень неуверенности.       — Я... я ещё не очень хорошо получаются виражи. В прошлый раз чуть не врезалась в беседку.       — Именно поэтому мы и пойдём, — твёрдо сказала Дафна, уже таща её за руку из гостиной. — Потому что «не очень хорошо» — это не про нас. Гринграссы всё делают идеально или, по крайней мере, делают вид, — она подмигнула сестре.       Сёстры выбежали на залитый солнцем задний двор, Дафна схватила две тренировочные метлы из каморки и протянула одну Астории.       — Правило первое: не бойся высоты. Бойся упасть, но, если упадёшь, я тебя поймаю.       Девушки взлетели, сначала младшая Гринграсс держалась неуверенно, её пальцы впивались в древко метлы. Но Дафна летела рядом, ровно и спокойно, и её присутствие было надёжнее любого заклинания.       — Расслабься! — крикнула Дафна, когда они сделали круг над прудом. — Чувствуй метлу, а не командуй ей! Она чувствует твой страх!       Астория глубоко вдохнула и попыталась последовать совету, она представила, что метла — это продолжение её самой и постепенно, рывки сменились плавными движениями. Астория научилась немного наклоняться в поворотах, чувствуя, как ветер треплет её идеальную косу.       — Видишь? — Дафна подлетела так близко, что их плечи едва соприкоснулись, лицо старшей сестры сияло от гордости. — Ты можешь всё, что захочешь, Тори. Абсолютно всё, главное, не сомневаться.       Они парили в небе, два пятнышка на фоне бездонной синевы, внизу расстилалось их поместье — безопасное, прекрасное, вечное. Астория смотрела на смеющееся лицо сестры, на её развевающиеся белоснежные волосы, и чувствовала себя непобедимой. Потому что они были вместе, потому что у неё есть Дафна.       — Спасибо, — прошептала она, но слова унёс ветер.       Дафна и не нуждалась в словах, она просто улыбнулась, и в этой улыбке было всё: любовь, защита и обещание, что они всегда будут друг у друга, несмотря ни на что.

***

      Резкий хохот в зале Розье вырвал Асторию из воспоминания, она сидела на том же подоконнике, но теперь её волосы были распущены по плечам. Никто не заплетал ей кос и не звал её летать.       Девушка медленно подняла руку и коснулась виска, ей показалось, что она до сих пор чувствует лёгкое, уверенное прикосновение пальцев сестры.       «Ты можешь всё, что захочешь, Тори. Абсолютно всё, главное, не сомневаться».       Астория теперь сомневалась каждую секунду и всё, что у неё осталось от той жизни, — это призрачное ощущение косы, развевающейся на ветру, и горькое знание, что обещание было ложью. Эхо беззаботного смеха Дафны ещё звенело в ушах Астории, когда по залу пронёсся резкий, как удар кнута, голос:       — Гринграсс! Иди сюда!       Астория вздрогнула, обрывки солнечного воспоминания рассыпались в прах. Алекто Кэрроу стояла посреди зала, её худая фигура была напряжена, а глаза горели знакомым лихорадочным блеском, она смотрела прямо на Асторию.       Сердце блондинки упало, Алекто не сулила ничего хорошего, но ослушаться было нельзя. Она молча поднялась с подоконника и подошла.       — Мне нужно зелье, — выпалила Алекто, не глядя на неё, её пальцы нервно перебирали складки мантии. — Чтобы держать в сознании. Сильное, чтобы не отключался, ты понимаешь?       Астория слишком хорошо понимала, она кивнула, не в силах вымолвить ни слова.       — Тогда чего ты ждёшь? Тащи! — рявкнула Алекто.       Астория развернулась и побежала в свою лабораторию. Руки сами потянулись к нужным склянкам, «Бодроперцовое»... но усиленное. С примесью концентрата растопырника, чтобы заживлять самые критические раны, не давая пленнику умереть от кровопотери. Она работала на автомате, её пальцы дрожали, когда она отмеряла капли. Каждая клеточка тела кричала, чтобы она остановилась, чтобы разбить эти склянки, чтобы сделать что-то, что угодно, лишь бы не участвовать в этом. Но она не остановилась, она быстро приготовила зелье и понесла его Алекто.       Та выхватила флакон из её рук и коротко бросила:       — Идём за мной.       У Астории перехватило дыхание. Нет, только не это! Но ноги сами понесли её за яростно шествующей Алекто по тёмным коридорам, вглубь особняка, в ту его часть, куда она боялась даже заглядывать.       Кэрроу распахнула тяжёлую дверь, и волна вони ударила Асторию в лицо — запах пота, крови, мочи и страха, она замерла на пороге, не в силах сделать шаг.       Комната была маленькой и совершенно голой, если не считать цепи, прикованные к стене и человека, прикованного к ним.       Фред Уизли, его некогда весёлое, живое лицо было неузнаваемо. Распухшее, покрытое синяками и ссадинами, ярко-рыжие волосы слиплись от грязи и запёкшейся крови. И самое ужасное, что на месте левого глаза была всего лишь влажная, тёмная, пустая впадина. Края раны были неровными, рваными, будто глаз не просто выжгли, а вырвали.       У Астории подкосились ноги, желудок сжался в тугой, болезненный узел, и кислая желчь подкатила к горлу. Она судорожно сглотнула, пытаясь подавить рвотный позыв, мир поплыл перед глазами.       Алекто меж тем деловито подошла к пленнику, грубо влила ему в рот зелье. Он дёрнулся, подавился, но глотнул, через мгновение его единственный глаз, стеклянный от боли и истощения, прояснился. Он уставился в пустоту, не видя их.       — Вот видишь, — с каким-то извращённым удовольствием сказала женщина, оборачиваясь к Астории. — Работает, теперь он снова с нами. И мы можем продолжить нашу... беседу, — она повернулась обратно к Фреду, и её голос стал сладким и ядовитым.       — Ну что, Уизли? Готов рассказать, где твой братец-недоносок прячет свои игрушки? Или хочешь, чтобы я подарила тебе пару к твоему новому... аксессуару?       Астория не слышала больше ни слова, она стояла, вцепившись в косяк двери, и смотрела на эту пустую глазницу. Она видела в ней всё: смерть матери, сломленного отца, своё заточение, предательство Дафны, всю бессмысленную жестокость этого мира. Этот ужас был физическим, он разрывал её изнутри.       Она не помнила, как вырвалась из той комнаты, блондинка бежала по коридору, спотыкаясь, пока не наткнулась на глухую стену в самом тёмном его конце. Только там, прижавшись лбом к холодному камню, она позволила себе тихо, беззвучно рыдать, в то время как всё её тело сотрясали спазмы от сдерживаемой тошноты и ужаса. Она чувствовала запах крови на своих руках, хотя ничего на них не было. Этот запах был теперь внутри и, она знала, он останется с ней навсегда.       Астория плыла по коридорам, как призрак, гонимый ветром. Стены, освещённые трепещущим светом факелов, казались, наклонялись к ней, грозя раздавить. Звуки из зала, хриплый смех, звон стекла, доносились будто из-под толстой воды, искажённые и бессмысленные.       Единственным реальным ощущением была та самая пустота, невыразимо уродливая впадина во плоти живого человека. Она стояла у неё перед глазами, мерцая, как наваждение. Её мозг отказывался это принимать, но тело уже среагировало, в животе скрутило спазмом, горло сжалось.       Она добралась до своей комнаты, толкнула дверь плечом и, едва переступив порог, рухнула на колени перед своим ночным столиком. Руки сами нашли прохладный фаянс таза и её вырвало.       Сначала просто кислотой, обжигающей горло, потом водой, которую она пила в зале, затем всем, что было внутри остатками завтрака и обеда. Это было мучительно, судорожно, её тело изгибалось в попытке извергнуть наружу сам ужас, отпечатавшийся на сетчатке. Слёзы текли по её лицу, смешиваясь со слюной и рвотой, её трясло, как при лихорадке.       Когда спазмы наконец отступили, она, обессиленная, отползла от зловонной лужи и прислонилась спиной к кровати. Дыхание вырывалось прерывистыми, хриплыми всхлипами. Во рту стоял горький, отвратительный вкус, но это была её собственная, физическая реакция на тот кошмар, единственная правда в этом водовороте лжи.       Девушка провела рукой по лицу, смахивая слёзы, потом посмотрела на свои чистые пальцы. На них не было крови, но ей казалось, что она чувствует её — липкую, тёплую, чужую, кровь Фреда Уизли, её матери и отца.       Она закрыла глаза, но образ пустой глазницы жёг её изнутри ярче любого факела. Теперь она понимала Рудольфуса до конца, чтобы выжить здесь, нужно было не просто научиться варить зелья, а убить в себе всё, что может содрогнуться при виде вырванного глаза. Всё, что может захотеть помочь и заставить блевать.       Астория медленно поднялась на ноги, её колени дрожали, подошла к умывальнику, плеснула ледяной воды в лицо. Девушка посмотрела на своё отражение в потрескавшемся зеркале. Бледное лицо, мокрые от слёз и воды волосы, огромные испуганные глаза. Девочка, она всё ещё выглядела маленькой девочкой.       Но внутри что-то сломалось и перестроилось, страх никуда не делся, отвращение тоже, но к ним добавилось нечто новое — ледяная, безжалостная решимость. Она не хотела быть тем, кто приносит зелья для пыток или быть игрушкой для Яксли или мишенью для Гойла. Она хотела достаточно власти, чтобы никогда больше не видеть пустых глазниц. Столько власти, чтобы однажды посмотреть в глаза Алекто Кэрроу и не отвести взгляд.       Блондинка вытерла лицо рукавом, дрожь в руках постепенно утихла, взгляд в зеркале стал твёрже. Урок был усвоен, жесткость — это валюта в поместье Розье. И она, Астория Гринграсс, собиралась научиться ею платить.