Солдатами не рождаются, ими умирают

      Сознание вернулось к Пэнси медленным, тягучим всплытием со дна. Первым делом она почувствовала холод, вечный, въедливый холод сырого камня, впитывающий в себя всё тепло. Он просачивался сквозь тонкую ткань робы, заставляя мышцы ныть острой, знакомой болью. Потом — запах, затхлость, плесень и едва уловимая, но невыносимая вонь мочи из угла, где находилось отверстие стока.       Брюнетка не открывала глаза, оттягивая момент. За веками стояли образы вчерашнего допроса, не красный свет заклинаний и не боль, а лицо Гермионы. Искажённое не гневом, а чем-то худшим — пониманием и состраданием. От этого Пэнси становилось плохо по-настояшему.       Железный лязг засова в двери заставил её вздрогнуть. Щель под дверью осветилась, и внутрь грубо протолкнули металлическую миску. Та с грохотом проехала по полу и ударилась о её ногу. Содержимое — серая, слизистая каша с комками, частично выплеснулось на камень. От неё пахло прокисшим молоком и пропавшими продуктами.       Месяц назад её бы от этого вырвало. Две недели назад — она бы с отвращением отшвырнула миску, сейчас ей было похуй.       Она медленно, костьми, подобралась, взяла миску. Пальцы автоматически нащупали желобок, где откололся кусок края. Ела она не ложкой, её тут не полагалось, а зачерпывая густую массу двумя пальцами. Вкуса не было, вернее Паркинсон внушила себе это, она ощущала только текстуру липкую, противную. Она глотала, не жуя, чувствуя, как холодная слизь сползает по пищеводу в пустой, сведённый спазмом желудок. Выживание — это не подвиг, а привычка, грязная, унизительная, доведённая до автоматизма.       «Она видела Дафну», — прозвучало у неё внутри, и пальцы на миске сжались так, что костяшки побелели. «Вломилась в самый последний, самый грязный угол. Увидела нас... ругающихся, плачущих. Забрала и это, не оставила ничего святого».       Брюнетка поставила пустую миску обратно в угол. Рука сама потянулась протереть губы, но она остановила себя, пусть пахнет этой блевотиной, пусть все знают, во что они её превратили. Потом мысленно вернулась к другому визиту. Не вчерашнему, а тому, что был пару дней назад.       Драко, он стоял в дверях её камеры, в своём безупречном, несмотря на подземелье, плаще. Его лицо было маской холодной вежливости, но в глазах она прочла то же выгорание, что чувствовала сама.       «Пэнси, — сказал он без предисловий. — Хватит упрямиться, вступи в Орден, давай информацию. Это твой единственный шанс».       Девушка тогда не просто отказала. Из неё вырвался хриплый, животный звук.       «Вам всем похуй, да, Малфой? — прошипела она, поднимаясь с пола. — Вам лишь бы воевать. В двадцать лет решать, кому жить, а кому — сдохнуть в подвале. Вы все, блять, с ума сошли. И ты тоже».       Малфой не стал спорить, только чуть заметно дрогнул его подбородок, он развернулся и ушёл. Она ненавидела его в тот момент. Ненавидела Гермиону. Ненавидела отца. Ненавидела всю эту ебучую войну, которая сломала их жизни, превратив в палачей, солдат и пушечное мясо.       Пэнси снова легла на пол, свернувшись калачиком, и уставилась в потолок, покрытый чёрной плесенью. Он был похож на карту неизвестной, уродливой страны. Страны, из которой не было выхода.       Лежать на полу было больно, но вставать — означало подчиниться их распорядку, их правилам. А она уже отвыкла подчиняться, девушка закрыла глаза, и холод камня под щекой стал другим, полированным тёмным деревом — полом в кабинете отца.

***

      Полированное чёрное дерево паркета отражало отсветы камина, словно стоячая вода в тёмном озере. Воздух был густым, тяжёлым — пахло воском для мебели, выдержанным виски и невысказанной угрозой. Пэнси стояла посреди кабинета отца, спина вытянута в струну, подбородок поднят. Правильно. Всегда правильно.       Персей Паркинсон медленно обходил её, бесшумно ступая по ковру. Его тёмная мантия была безупречна, лицо, будто высечено из мрамора, и только в серых глазах, холодных и пронзительных, жила нечеловеческая внимательность.       — Защити свой разум, дочь, — его голос был ровным, без единого намёка на отеческую нежность, он скорее напоминал скрежет камня. — Это твоя крепость или твоя тюрьма, выбор за тобой.       Его палочка, длинная и тёмная, из чёрного дерева с серебряной инкрустацией, коснулась её виска. Лёгкое, почти ласковое прикосновение. Пэнси сглотнула, изо всех сил выстраивая в голове стену, белый шум и пустоту.       — Легилименс.       Удар был не физическим, это было вторжение. Острый, жгучий ледорум ворвался в её сознание, не оставляя следов, но выжигая всё на своём пути. Он не искал мыслей — он искал слабости, трещины и он нашёл.       Мелькнул образ — потрёпанный переплёт «Убить пересмешника», спрятанный под половицей. Вспышка страха, острой, детской паники, что он вот-вот узнает. А потом — боль. Та самая, от его прошлого «урока», когда он заставил её держать «Круцио» до потери сознания, чтобы «познать силу, которой она должна служить».       Её барьер, хрупкий, как стекло, треснул с тихим, звонким звуком, который был слышен только ей. Её вырвало, резко, без предупреждения. Позорная лужа расплылась на идеальном лакированном паркете у её ног. Она стояла на коленях, трясясь, слёзы и слюна капали на отражение её унижения.       Мужчина не двинулся с места, не повысил голос.       — Боль — твой единственный честный учитель, — произнёс он, и его голос звучал, как приказ. — Страх отточит твой разум, сделает тебя сильной. Слабость — порок. Сострадание — болезнь. Ты будешь солдатом Тёмного Лорда, ты должна быть крепче стали, — Персей подождал, пока её рыдания перейдут в прерывистые всхлипы. — Иначе ты — никто, — заключил он, и в этих словах не было злобы. Была лишь холодная, неоспоримая констатация факта. — Ничто.       Пэнси, всё ещё стоя на коленях, пыталась поднять голову, вытереть лицо.       — Встань.       Она заставила дрожащие ноги подчиниться, поднялась, пошатываясь. И тогда он поднял палочку. Не для того, чтобы ударить, а для урока и самое ужасное, что он искренне верил в это.       — Круцио.       Это было не то яростное, дикое проклятие, каким бросались в бою. Это было выверенное, хирургически точное воздействие. Дозированная агония, достаточная, чтобы каждое мышечное волокно свело судорогой, чтобы горло сжалось немым криком, чтобы сознание помутнело от белой, режущей боли, но не отключилось. Она рухнула на пол, скрючившись, её тело выгнулось в неестественной дуге.       Паркинсон старший безмолвно наблюдал, пока судороги не стали слабеть, оставляя после себя лишь глухую, ноющую боль в каждой клетке.       — Встань, — повторил он, и в его голосе впервые прозвучала тонкая, стальная нить нетерпения. — У падших солдат нет будущего, только позорная смерть. Встань.       И она встала. Каждый мускул кричал, зрение застилала пелена, но она встала. Юная девушка встретила его взгляд. И в тот миг, сквозь боль и унижение, она дала себе клятву. Он хочет солдата? Он его получит, но этот солдат однажды повернёт своё оружие против самого генерала.       После кабинета отца с его мраком и болью, будуар матери казался другим миром — ярким, пахнущим дорогими духами и пудрой, но оттого не менее чужым и бездушным. Солнечный свет, пропущенный через тяжёлые шёлковые шторы, мягко освещал хрустальные флаконы на туалетном столике. Пруденс Паркинсон сидела в кресле, её поза была воплощением изящной неги, а пальцы с идеальным маникюром перебирали нитку жемчуга.       Пэнси стояла перед ней, всё ещё чувствуя в мышцах отголоски вчерашнего «урока». Она пыталась придать своему лицу то же холодное, отстранённое выражение, что было у отца.       — Твоя поза всё ещё выдаёт в тебе плебейку, Пэнси, — голос матери был сладким, как сироп, но с примесью концентрированного уксуса. — Спина прямее, плечи расправлены, ты — Паркинсон, помни об этом.       Пэнси молча подчинилась.       — Отец говорит, твои успехи в окклюменции... приемлемы, — Пруденс сделала небольшую паузу, давая понять, что это высшая похвала. — Но не стоит увлекаться этими мужскими занятиями. Есть вещи куда более важные.       Женщина отложила жемчуг и взяла в руки веер, медленно обмахиваясь.       — Ты приближаешься к тому возрасту, когда девушка из нашей семьи должна думать о будущем, о замужестве, — её глаза, холодные и проницательные, как у ястреба, оценивающе скользнули по фигуре дочери. — Малфой, Нотт... Возможно, Забини, если его род поправит своё состояние. Твой отец уже ведёт переговоры, это твой долг, твоя судьба.       Пэнси чувствовала, как по спине бегут мурашки. Не от страха, а от растущего внутри возмущения.       — Судьба? — не удержалась она, и голос её прозвучал резче, чем она планировала. — Выбирать между тремя фамилиями, как между породами собак?       Пруденс не моргнула глазом, её улыбка стала немного напряжённой.       — Не будь ребёнком, Пэнси. Род, статус, состояние — вот что имеет значение. Всё остальное... — она легонько взмахнула веером, словно отгоняя надоедливую муху, — ...глупости. Сентименты, они для тех, у кого нет настоящей власти.       «Глупости». В этом слове было всё: и её боль в кабинете отца, и её страх, и её тайные слёзы, и те самые книги, что она прятала под половицей. Всё, что делало её ею, для матери было всего лишь досадной помехой на пути к «настоящей власти» — власти, измеряемой в галлеонах и генеалогических древах.       — Я не хочу быть разменной монетой, — тихо, но чётко сказала Пэнси.       Пруденс наконец оторвала взгляд от своего веера и уставилась на дочь. В её зелёных глазах не было гнева, было лишь лёгкое, брезгливое разочарование, как если бы она увидела пятно на своём идеальном платье.       — Мы все — разменные монеты, дорогая, — её голос стал острым, как лезвие бритвы. — В великой игре наших семей. Одни — золотые, другие — серебряные. Твоя задача — быть самой ценной монетой в кошельке Паркинсонов. А не... — она снова взмахнула веером, — жалкой медяшкой, которую стыдно показать за столом. Тебя будут оценивать по твоей крови, твоим связям и твоей способности произвести на свет наследников. Всё, остальное не имеет ни малейшего значения, запомни это.       Она отвернулась, сигнализируя, что разговор окончен. Пэнси стояла, сжав кулаки, чувствуя, как жар стыда и гнева заливает её лицо. Она была для них вещью, красивой, дорогой куклой на выданье. Или, для отца — отточенным клинком, никто не видел в ней Пэнси.       И в тот миг, глядя на безупречный профиль матери, она поняла, что сбежит. Не только от Пожирателей и войны, она сбежит от них всех, от этой системы, где у человека не было ценности, кроме той, что ему назначали род и статус.

***

      Вернувшись из воспоминаний в леденящую реальность камеры, Пэнси почувствовала не боль, а странное, горькое облегчение. Теперь она понимала, она была не предателем крови, а была дезертиром. Она сбежала с поля боя, где сражались не за идеалы, а за власть, и где солдатами и разменными монетами были дети.       Её пальцы, лежавшие на холодном камне, непроизвольно пошевелились, вспоминая иное прикосновение — шершавую бумагу тайком перелистанных страниц. Не «История чистокровных семей», а книги, купленные в маггловских лавках. «1984» Оруэлла. «Бунтующий человек» Камю. «Миф о Сизифе».       Они были её тайным оружием против мира, в котором её растили. В «1984» она увидела не просто диктатуру, а отражение своего дома — тотальный контроль, переписывание истории, где долг и преданность системе были высшей добродетелью. «Любовь — это оружие врага», — говорил отец. «Любовь — это бунт», — читала она у Камю. Бунт против абсурда, против бессмысленного насилия, против предназначения, навязанного ей при рождении.       А «Миф о Сизифе», он стал для неё откровением. Они все были Сизифами. Отец, катящий камень верности Тёмному Лорду. Мать, катящая камень светских условностей. Сама война была этим бесконечным, абсурдным подъёмом камня на гору, чтобы он снова скатился вниз, унося с собой жизни. И она просто отказалась катить, сошла с этой проклятой горы. В этом был её бунт, её свобода. Она нашла смысл не в достижении вершины, а в самом отказе.       И тогда, в этом хаосе бегства и абсурда, она увидела её, Гермиону Грейнджер. Не как гриффиндорскую зазнайку, не как символ враждующей стороны, а как самый яркий, самый яростный интеллект, который она когда-либо встречала. Она наблюдала за ней на уроках, как та сражалась в спорах, её ум работал с такой скоростью и точностью, что захватывало дух. Гермиона не просто зубрила, она мыслила, оспаривала, сомневалась, искала. Она была живым воплощением того самого бунтующего духа, той самой жажды познания, которую Пэнси находила в своих запретных книгах.       Паркинсон нравилось не её лицо, не её моральное превосходство. Ей нравился её мозг блестящий, острый, не знающий покоя. В Гермионе она видела родственную душу — другого бунтаря, пусть и на своей стороне баррикад. Девушку, которая тоже отказывалась принимать мир таким, каким его преподносили, и яростно искала свои ответы. Пэнси влюбилась в этот пытливый, ни перед чем не преклоняющийся интеллект. Ей казалось, что он один способен понять ту внутреннюю вселенную, которую она выстроила вопреки всему — миру отцовского насилия и материнского презрения.       Ирония теперь была горькой, как полынь, тот самый ум, который она так обожала, теперь работал на систему. Стал частью машины, которая перемалывала судьбы, оправдывая пытки «высшей целью». Гермиона стала тем, против чего они обе, как казалось Пэнси, должны были бунтовать.       Она снова закрыла глаза, но теперь не чтобы увидеть прошлое. Чтобы спрятаться от настоящего, от того факта, что её великий побег привёл её сюда, в каменный мешок, на допрос к той, чей ум она когда-то боготворила, и кто теперь сломал последние остатки её воли, вломившись в её память.       Побег оказался таким же абсурдным, как и та война, от которой она бежала, просто другой формой бессмысленного страдания. Паркинсон позволила себе вновь отвлечься, чтобы вспомнить Хогвартс.

***

      Весна врывалась в щели заброшенного класса на третьем этаже, где когда-то учили прорицания. Пыль, поднятая их приходом, плясала в лучах тёплого солнца, пробивавшихся через запылённые витражи. Здесь был аромат старого дерева, воска и сладковатого аромата, цветущего где-то за окном дурманящего куста.       Девушки стояли посреди комнаты, где время, казалось, остановилось. Гермиона, с раскрасневшимися щеками и чуть растрёпанными волосами, с тревогой смотрела в окно.       — Слушай, мне правда надо идти, — прошептала она, но её пальцы сплетались с пальцами Пэнси, противореча собственным же словам. — СОВ через месяц, а я даже не начала повторять трансфигурацию Макгонагалл, а Рон…       Пэнси не дала ей договорить, она притянула её к себе, и поцелуй заглушил тревожный лепет. Он был не таким яростным, как на башне, а более глубоким, уверенным, поцелуем, который говорил: «Здесь и сейчас есть только мы».       — Рон подождёт, — выдохнула Пэнси, отрываясь на секунду, её губы скользнули по уголку рта Гермионы, затем по линии челюсти, заставляя ту вздрагивать. — Макгонагалл переживёт. А твои СОВ, — она с лёгкостью подняла Гермиону и посадила её на край массивной дубовой парты, пыль облаком взметнулась вокруг, — никуда не денутся.       Гермиона ахнула от неожиданности, но не сопротивлялась. Её руки сами собой обвили шею Пэнси, когда та вплотную подошла и встала между её расставленных ног.       — Это безответственно, — пробормотала Гермиона, но её глаза уже блестели иным, не учебным блеском, а голос потерял всякую убедительность.       — Абсолютно, — без тени сожаления согласилась Пэнси, её руки скользнули вверх по бёдрам Гермионы, ощущая тонкую шерсть гриффиндорской мантии и мышечное напряжение под ней. — Но чертовски приятно. К тому же, — она прикоснулась лбом ко лбу Гермионы, их дыхание смешалось, — я видела, как ты пялилась, на похожую на эту парту последнюю неделю. Признавайся, представляла, как я тебя на неё брошу?       Гермиона фыркнула, отчего их носы соприкоснулись.       — Я представляла, как ты разобьёшь себе лоб об неё, пытаясь повторить тот трюк с левитацией, которым ты хвасталась на днях.       — Врёшь, как дышишь, Грейнджер, — брюнетка укусила её за мочку уха, заставив вздрогнуть. — Ты смотрела на неё с тем же видом, с каким обычно смотришь на особо сложное уравнение. Как на проблему, которую нужно решить. Ну так что? Решила?       — Я всё ещё собираю данные, — с напускной серьёзностью ответила Гермиона, её пальцы медленно расстёгивали верхние пуговицы мантии Паркинсон, обнажая ключицы. — Гипотеза требует практической проверки.       — О, научный подход, — Пэнси закрыла глаза на секунду, наслаждаясь прикосновением. — Одобряю, и каковы твои первоначальные наблюдения?       — Наблюдаемый субъект, — Грейнджер поцеловала её в основание горла, чувствуя, как под кожей учащённо бьётся пульс, — проявляет признаки высокомерия и излишней самоуверенности.       — Естественно, — выдохнула Пэнси, её руки скользнули под мантию Гермионы, нащупывая рёбра, тонкую ткань рубашки. — А ещё?       — А ещё… — Гермиона замолчала, когда пальцы брюнетки нашли застежку её лифчика. — А ещё… он чертовски отвлекает от подготовки к экзаменам.       Пэнси рассмеялась тихим, счастливым смехом, который был слышен только им двоим в этой пыльной комнате.       — Это и есть главная функция, — прошептала она, возвращаясь к её губам. — Отвлекать, заставлять забыть, хотя бы ненадолго.       На этот раз Гермиона ответила на поцелуй без тени сомнения, позволив миру с его экзаменами и войнами окончательно раствориться в тепле весеннего солнца и прикосновениях той, что стала её самым сладким и самым опасным побегом. Её пальцы, ещё минуту назад неуверенно теребившие пуговицы, теперь двигались с новым, жадным энтузиазмом. Она сбросила с плеч Пэнси её мантию, и та упала на пыльный пол бесформенным тёмным облаком. Её губы находили своё отражение на коже Паркинсон, у ключицы, на плече, в ложбинке между грудей, чертя карту их общих тайн, пока та лишь запрокидывала голову, издавая тихие, сдавленные звуки одобрения, её пальцы впивались в волосы Гермионы, спутывая их ещё сильнее.       И вдруг, посреди этого нарастающего хаоса, Грейнджер замерла, она оторвалась, её губы были влажными и распухшими от поцелуев, а в глазах, помутневших от страсти, вспыхнула знакомая, острая искра любопытства.       — Постой, — выдохнула она, её дыхание было частым и тёплым на коже Пэнси. — Патронус. Какой у тебя патронус?       Пэнси, всё ещё находясь в плену ощущений, медленно открыла глаза. Вопрос прозвучал так неожиданно, так неуместно и так по-гриффиндорски прямолинейно, что она на секунду опешила.       — Что? — прошептала она, пытаясь вернуть себе дар речи.       — Твой патронус, — настаивала шатенка, её взгляд стал пристальным, аналитическим, будто она изучала редкое магическое явление. — Я никогда не видела его. Я даже не знала, что ты умеешь его вызывать. Покажи мне, пожалуйста.       Страсть ушла, сменившись странным, напряжённым ожиданием. Пэнси почувствовала, как по её спине пробежал холодок. Она отстранилась, делая шаг назад, её лицо стало закрытым.       — Гермиона, не сейчас, — она попыталась вернуть лёгкость, но в голосе прозвучала фальшь. — Это не самое подходящее время для уроков по ЗОТИ.       — Именно сейчас, — Гермиона не отступала. Она слезла с парты, её взгляд был настойчивым. В нём читалось не только любопытство, но и потребность — узнать её, Пэнси, до самого конца. Увидеть ту часть, которую Паркинсон, возможно, скрывала даже от себя. — Я хочу его видеть, хочу узнать.       Пэнси заколебалась, она отвернулась, сжав кулаки. Вызвать патронус всегда было для неё болезненным. Это требовало вытащить наружу то, что она годами прятала за маской цинизма и высокомерия. Светлое воспоминание. А что у неё было по-настоящему светлого? Все её счастливые моменты были отравлены либо страхом перед отцом, либо сознанием собственного лицемерия.       — Экспекто Патронум... — прошептала она нерешительно, поднимая палочку. Свет на кончике дрогнул, выбросив клуб бледного, бесформенного тумана, который тут же рассыпался.       — Думай о счастливом воспоминании, — тихо подсказала Гермиона, наблюдая за ней с нежностью. — О самом сильном.       Пэнси закрыла глаза, отчаянно пытаясь найти опору в прошлом. Детские игры с Дафной? Нет, слишком много грусти. Первый полёт на метле? Нет, отец сказал, что это была её обязанность. И тогда, сквозь толщу лет, проступило другое. Относительно недавнее, которое случилось в начале учебного года, тот самый поцелуй на Астрономической башне. Ощущение свободы, риска, и того, как её разум и сердце бились в унисон с другим, столь же ярким, существом.       — Экспекто Патронум! — она вскинула палочку, на этот раз её голос прозвучал твёрже.       Из кончика её палочки вырвалась струя серебристого света. Она была не такой ослепительной, как у Драко, не такой грациозной, как у Гермионы. Она была плотной, цепкой, живой, свет сгустился, извиваясь в воздухе, и принял форму.       Гремучая змея, она была великолепной и одновременно пугающей. Её длинное, мускулистое тело переливалось жидким серебром, а на конце хвоста висела призрачная погремушка, готовая в любой момент издать предупреждающий треск. Змея проплыла по воздуху, описывая вокруг них защитный круг, её плоская голова была гордо поднята, а глаза, состоящие из чистого света, смотрели на Гермиону с холодным, нерушимым достоинством.       Грейнджер застыла, заворожённая, она смотрела не на потенциальную угрозу, а на совершенство этой формы. На её скрытую силу, грацию и смертоносную красоту. Это был не просто патронус, а это был портрет души Пэнси Паркинсон.       — Змея, — прошептала Гермиона, и в её голосе не было осуждения, только понимание. — Гремучая змея, это идеально.       Пэнси стояла, опустив палочку, её грудь тяжело вздымалась. Она чувствовала себя обнажённой. Более обнажённой, чем минуту назад, когда её возлюбленная пыталась раздеть. Она показала ей самую свою уязвимую, самую истинную часть.       — Да, — хрипло выдохнула брюнетка, глядя, как её патронус медленно растворяется в солнечном свете, оставляя после себя лишь лёгкое серебристое свечение в воздухе. — Это я, не размазня-зайчик и не лебедь. Змея, всегда настороже. Всегда готова предупредить, а если потребуется, то ужалить, разочарована?       Гермиона медленно покачала головой. В её глазах светилось что-то новое — глубокая, безоговорочная признательность.       — Нет, — тихо сказала она. — Ни капли.       И в этот момент Пэнси поняла, что этот странный, неуместный вопрос и этот показанный патронус связали их куда сильнее, чем все предыдущие поцелуи.       Пэнси всё ещё чувствовала себя голой, но теперь в этом была не только уязвимость, но и странное облегчение. Она смотрела на шатенку, которая не отводила взгляда, и в её глазах не было ни страха, ни осуждения.       — Ну что ж, — Паркинсон сделала шаг вперёд, её голос приобрёл лёгкий, вызывающий оттенок, чтобы скрыть остатки смущения. — Теперь твоя очередь, Грейнджер. Показывай, я тоже хочу знать, какое счастливое воспоминание греет душу нашей лучшей умнице Хогвартса.       Уголки губ Гермионы дрогнули в лёгкой улыбке. Она не стала ни отнекиваться, ни скромничать — её любовь к магии и к демонстрации знаний всегда была сильнее любых условностей. Она уверенно подняла свою палочку.       — Экспекто Патронум! — произнесла она чётко, без тени сомнения.       Из кончика её палочки хлынул поток ослепительно-белого света, такой яркий и чистый, что на мгновение он затмил солнечные лучи, пробивавшиеся сквозь пыльные окна. Свет сразу же начал сгущаться, обретая очертания.       И вот, в воздухе перед ними закружилось изящное, длинное существо с блестящей шкуркой, переливающейся серебром. Оно было гибким, стремительным и невероятно живым. Выдра, она кувыркалась в воздухе, играя с невидимыми потоками магии, её весёлые, умные глазки-бусинки сверкали, а длинный хвост вилял с беззаботной радостью.       Паркинсон застыла, наблюдая за этим воплощением чистого, ничем не омрачённого счастья. Выдра была озорной, умной, дружелюбной и невероятно милой. Совершенный контраст её собственной, холодной и опасной змее. Брюнетка медленно выдохнула, и в её голосе прозвучала не насмешка, а нечто вроде уважения.       — Выдра, — констатировала она. Её взгляд скользнул с патронуса на Гермиону. — Подходит тебе. Умная, быстрая, обожает воду и, наверное, до смерти любит сложные головоломки. Какое же у тебя там воспоминание? Первая прочитанная книга?       Гермиона улыбнулась, следя за тем, как её патронус резвится в солнечном луче.       — Не совсем, — ответила она задумчиво. — Это... это было, когда мне было девять. Я прочла свою первую «взрослую» книгу по астрономии, без картинок. Я не всё поняла, но... я сидела у себя в комнате, и вдруг всё сложилось в голове. Я поняла одну из формул. Ощущение было, будто ключ вошёл в замок, и целая вселенная открылась передо мной. Одинокая, но бесконечно прекрасная.       Грейнджер говорила тихо, и Пэнси слушала, заворожённая. Это было так на неё похоже, самое счастливое воспоминание — не о друзьях, не о семье, а о моменте интеллектуального прорывам, о моменте, когда её разум слился с вселенной.       — Одиночество, — прошептала Пэнси, глядя на резвую выдру. — Но счастливое.       — Да, — согласилась Гермиона. — Таким оно и было. До... — она не договорила, но её взгляд сам закончил фразу: до тебя.       Девушки стояли молча, глядя на два парящих в воздухе воплощения их душ — одно, игривое и светлое, другое — скрытное и смертоносное. Две половинки одного целого, такие разные и такие идеально подходящие друг другу.

***

      Неожиданно дверь в камеру открылась и вошли двое. Резкий удар магии по рукам заставил её вздрогнуть, магические наручники сами сомкнулись на её запястьях с тихим щелчком, леденя кожу и блокируя доступ к силе. Такие же заковали её лодыжки, заставив передвигаться мелкими, шаркающими шажками.       — Двинешься не туда — получишь, — буркнул один из оперативников, грубо толкая её в спину.       Её повели по знакомому лабиринту коридоров. Она ждала поворота к допросной, но вместо этого её грубо развернули и почти втолкнули в другую дверь.       И её обоняние, привыкшее к запаху плесени, крови и страха, уловило нечто иное. Табак, алкоголь, пыль от старых бумаг. Это был кабинет Грейнджер.       Это было настолько неожиданно, что на секунду сбило её спесь. Она замерла на пороге, пытаясь осмыслить этот новый поворот. Что это? Новая тактика? Более изощрённая пытка воспоминаниями?       Гермиона стояла у своего стола, спиной к двери. Она обернулась, её лицо было бледным, с тенями под глазами, но выражение... не офицерское. Что-то сломленное и решительное одновременно.       Грейнджер молча жестом отпустила охранников. Те ушли, притворив дверь, в тишине кабинета Пэнси услышала лишь тяжёлое, немного сбитое дыхание Гермионы и собственный стук сердца.       Гермиона подошла, она молча протянула руки к магическим наручникам на запястьях Пэнси. Пальцы Гермионы дрожали, когда она нащупала замочную скважину и тихо прошептала контрзаклинание, приложив палочку. Металл разомкнулся с тихим щелчком и упал на пол. Затем она освободила её ноги.       Пэнси потерла онемевшие запястья, не в силах скрыть удивление, её мозг лихорадочно искал подвох.       — Что, Грейнджер? — её голос прозвучал хрипло, но язвительность вернулась сама собой, как защитный рефлекс. — Решила попробовать метод «доброго следователя»? Или просто хочешь трахнуть меня на своём столе, для ностальгии? Так сказать, вернуться в золотые деньки?       Она окинула взглядом заваленный бумагами стол, пепельницу, доверху заполненную окурками. Здесь пахло ей — Гермионой и войной.       Грейнджер не ответила на колкость, она молча повернулась к столу, взяла с него что-то, завёрнутое в пергамент, и протянула Пэнси. Это был сэндвич, настоящий, из свежего хлеба, с прослойкой мяса и зелени.       Пэнси хотела отказаться, хотелось швырнуть это ей в лицо с гневной тирадой о том, что она не собака, которую можно приручить подачкой. Но её тело, её желудок, сведённый от голода и нервного перенапряжения, предали её.       Рука сама потянулась и схватила сэндвич. Она откусила, потом ещё и ещё. Она ела жадно, почти не жуя, давясь, чувствуя, как по щекам сами собой текут слёзы — не от эмоций, а просто физиологическая реакция истощённого организма на настоящую, человеческую еду. Она старалась не смотреть на Гермиону, униженная этой своей животной слабостью.       Когда она проглотила последний кусок, Гермиона уже держала в руках две стопки и бутылку огневиски. Она молча налила и одну из них протянула Пэнси.       Та взяла, их взгляды встретились над краями стопок. Девушки не произнесли ни слова, они обе опрокинули напиток одним движением. Алкоголь обжёг горло, ударил в голову, согрел изнутри.       Гермиона достала пачку сигарет, прикурила одну, вторую — протянула Пэнси. Та взяла дрожащей рукой, глубоко затянулась. Дым, смешиваясь с алкоголем, на секунду затуманил остроту реальности.       Девушки стояли и молча курили, как курили когда-то после секса в заброшенной комнате или Гриффиндорской спальни, глядя в потолок и чувствуя себя единственными двумя людьми в мире, кто понимает друг друга.       Паркинсон выдохнула струйку дыма и наконец посмотрела прямо на Гермиону. В её глазах не было ни ненависти, ни насмешки, только невыносимое изнеможение, выстраданное недоумение.       — Почему? — тихо спросила она. — Почему всё это? Еда, выпивка, сигареты? В чём подвох?       Гермиона опустила взгляд, изучая тлеющий кончик своей сигареты. Когда она заговорила, её голос был надтреснутым шёпотом, полным такой безысходности, что у Пэнси сжалось сердце.       — Потому что у тебя осталось мало времени, — выдохнула Гермиона. — И я... я хочу поговорить с тобой. Просто поговорить. И мне стыдно, что я использовала Круциатус на тебе. Прости.       Грейнджер медленно опустилась в свой кресло за столом, жестом приглашая Пэнси сесть напротив. Та, после секундного колебания, грузно устроилась на стуле, чувствуя, как дрожь в ногах понемногу утихает. Дым от их сигарет медленно поднимался к потолку, сплетаясь в призрачные кольца.       Тишина затягивалась, становясь неловкой, Гермиона внимательно смотрела на Пэнси, её взгляд скользнул по её лицу, задержавшись на свежем синяке на скуле.       — Это... — она кивнула в сторону синяка, — новые, от вчерашних? Или... — она не договорила, но вопрос повис в воздухе: «Или тебя избили уже после моего допроса?»       Пэнси фыркнула, выпуская дым.       — Что, беспокоишься о состоянии своего имущества? — её голос был хриплым, но насмешка вернулась. — Не волнуйся, твои палачи стараются. Бьют аккуратно, чтоб не испортить товарный вид, всё по протоколу.       Она видела, как дрогнули губы Гермионы, но та промолчала, сделав ещё одну затяжку. Пэнси почувствовала странное, горькое удовлетворение, ещё одна маленькая победа в этой бесконечной войне, которую они вели друг с другом.       — Я знаю, — тихо начала Гермиона, глядя куда-то мимо неё, в стену, заваленную картами, — что ты чего-то не договариваешь. Там, в своих воспоминаниях, я это чувствовала. Есть что-то, что ты видела, слышала. Не обязательно о Пожирателях, обо всём этом... — она сделала неопределённый жест рукой, охватывая всё — войну, Орден, их сломанные жизни.       Пэнси смотрела на неё, и внезапно вся её бравада, всё её напряжение куда-то ушли. Осталась лишь чудовищная, всепоглощающая усталость. Бессилие от бегства, от страха, от необходимости постоянно быть начеку, от этой вечной борьбы, в которой не могло быть победителей.       Брюнетка горько усмехнулась, глядя прямо в глаза Грейнджер. Её голос прозвучал ровно, без злобы, почти с вызовом.       — Так используй сыворотку правды, Грейнджер, — девушка откинулась на спинку стула, разведя руки в стороны в показном, бессильном жесте капитуляции. — Влей её в меня, и покончим с этим. Вытащи всё, что хочешь. Я уже... — она замялась, ища нужное слово, и нашла его, — устала. Устала от этой хуйни. От твоих игр, от своих игр, от всего.       Паркинсон выдохнула, и из неё будто вышло последнее сопротивление. Она сидела перед Гермионой не как враг или пленник, а как человек, дошедший до крайней черты. И в её глазах читалась не ненависть, а просьба. Просьба положить конец этому мучительному марафону.       Гермиона замерла, сигарета застыла у её губ. Она видела эту тотальную капитуляцию. И, кажется, впервые за все эти дни, увидела за пленницей Паркинсон — просто Пэнси. Измученную, сломленную девушку, которую когда-то любила и это зрелище оказалось страшнее любого её сопротивления.       Гермиона замерла на мгновение, её взгляд стал острым, аналитическим. Она изучала Пэнси, ища ложь, театр, любую уловку. Но увидела лишь пустоту и бездонную усталость. Та самая усталость, что жила и в ней самой.       Медленно, практически церемонно, Гермиона поднялась, её движения были отточенными, лишёнными суеты. Она отвернулась и направилась к запертому шкафчику с реагентами в углу кабинета. Спиной к Пэнси, она сосредоточенно подбирала ключ или шептала заклинание, её внимание было полностью поглощено задачей. Доверие? Глупость? Или очередной расчёт? — Так или иначе, она на несколько секунд оставила Пэнси без присмотра.       И в эти секунды Пэнси ожила, её апатия исчезла, сменившись доисторическим, животным инстинктом выживания. Её глаза, острые и быстрые, как у вороны, метнулись по столу. Бумаги, папки, пепельница... И там, рядом с тяжёлой чернильницей, лежал нож для вскрытия конвертов. Небольшой, с тонким, острым как бритва лезвием, и массивной ручкой.       Время замедлилось, движение её руки было обманчиво плавным. Она не схватила, а будто просто провела ладонью по столу, и нож исчез. В следующее мгновение она уже сидела прямо, одна рука лежала на колене, другая — непринуждённо опустилась к щиколотке, поправляя несуществующую складку на грязной робе. Холод металла коснулся кожи, когда она просунула узкое лезвие в пространство между грубой тканью штанины и голенью своего потрёпанного ботинка. Острие больно впилось в плоть, но эта боль была сладким обещанием. Обещанием контроля и конца, который она выберет сама.       Брюнетка убрала руку и снова облокотилась на спинку стула, приняв прежнюю позу истощённой капитуляции. Её лицо снова стало маской безразличия. Но внутри всё пело от адреналина. У неё было оружие, пусть маленькое, жалкое, но её. Ответ на любую сыворотку, на любой допрос, на милость Гермионы или жестокость Кингсли.       Гермиона обернулась, держа в руках небольшой пузырёк с прозрачной жидкостью. Её взгляд скользнул по Пэнси, но не задержался, ничто не выдавало произошедшего.       — Готова? — тихо спросила Гермиона, и в её голосе слышалось не радость, а какая-то странная, траурная торжественность.       Пэнси кивнула, глядя ей прямо в глаза. Глубоко в зрачках, за маской усталости, теперь пряталась сталь.       — Давай покончим с этим, — уверенно сказала она, глядя напротив в карие глаза.       Гермиона медленно подошла, пузырёк с бесцветной жидкостью зажат в её пальцах. Воздух в кабинете сгустился, наполнившись невысказанным. Пэнси не отводила взгляда, её поза была расслабленной, но каждый мускул был напряжён до предела. Холод лезвия у щиколотки был якорем, напоминанием о её последнем козыре.       — Запрокинь голову, — тихо сказала Гермиона. Её голос был низким, почти ласковым, и от этого по спине Пэнси пробежали мурашки.       Она медленно подчинилась, обнажив горло в жесте, который мог быть и капитуляцией, и вызовом. Её взгляд был прикован к лицу Гермионы, к её губам, к тени ресниц на бледной коже.       Гермиона приблизилась, так близко, что Пэнси почувствовала её тепло, уловила знакомый, сводящий с ума запах — чернил, дыма и чего-то неуловимого, что было просто ею. Пальцы Гермионы коснулись её подбородка, чтобы зафиксировать голову. Прикосновение было лёгким, невесомым, но оно обожгло, как раскалённое железо. Это было первое человеческое, не несущее боли прикосновение за долгие недели и исходило оно от неё.       Пэнси сглотнула, чувствуя, как по всему телу разливается предательское тепло. Её дыхание участилось, она ненавидела себя за эту реакцию, за эту физиологическую память тела, которое помнило другие прикосновения этих пальцев. Помнило ласки, страсть, шёпот в темноте.       Гермиона тоже дышала неровно, пальцы дрожали, она приставила пузырёк к губам Пэнси. Их взгляды были сцеплены в смертельной схватке, где смешались боль, ненависть и та самая искра, которую не смогли убить ни время, ни предательство, ни война.       — Пей, — прошептала Гермиона, и её голос сорвался.       Пэнси открыла рот. Холодное горлышко пузырька коснулось её губ. Она чувствовала дыхание Гермионы на своей коже, видела расширенные зрачки, в которых читалась та же буря. В этом мгновении не было палача и жертвы. Были две девушки, связанные слишком сложной историей, стоящие на краю пропасти, в которую одна из них сейчас должна была толкнуть другую.       Паркинсон сделала глоток. Сыворотка была безвкусной, холодной и скользкой, она потекла по горлу, и мир начал медленно расплываться по краям. Но прежде чем окончательно потерять контроль, Пэнси увидела, как по щеке Гермионы скатилась единственная, быстрая, едва заметная слеза.       И это зрелище было горче любой лжи, острее лезвия, спрятанного в её ботинке, и страшнее действия сыворотки.       Сыворотка правды подействовала почти мгновенно. Мутная пелена затянула сознание Пэнси, смывая последние барьеры. Её тело обмякло в кресле, взгляд стал отсутствующим, устремлённым в пустоту. Голос, когда она заговорила, был плоским, лишённым всяких интонаций.       — Слухи... — начала она, и слова полились сами собой. — Все только слухи. В баре в Праге... болтали, что Тёмный Лорд ищет союзников на Балканах. Старые семьи, тёмные культы. Говорили, что предлагает им территории, после победы. Но имена, никто не знал имён. Просто... болтовня пьяных магов и таких же пьяных беглецов, — брюнетка замолчала, её веки дрогнули. — В Берлине... слышала, что Волдеморт, что он стал другим. Не человеком, не призраком. Что-то... среднее. Ходят слухи, что он ищет древнюю магию... старше Хогвартса. Но это сказки, страшилки, чтобы пугать детей и таких как я.       Гермиона слушала, не двигаясь, её лицо было каменным. Это была та самая бесполезная информация, клубок из намёков и сплетен, который нельзя было проверить.       И тогда Пэнси сказала нечто, от чего Гермиона застыла.       — А ещё, я видела Беллу, — голос Пэнси оставался ровным, но в нём проскользнула тень чего-то живого — первобытного страха. — Это было в Мюнхене. Я работала там уборщицей, под оборотным. Она вошла в бар с двумя другими. Я... я чуть не обосралась тогда, — Пэнси замолчала, словно переживая тот момент заново. — Она что-то искала, не людей, информацию. Про какой-то артефакт. Я слышала, как она говорила... «чаша не может быть единственной». Они ушли, так и не заметив меня. Я потом, три дня тряслась. Боялась, что она почувствует, что узнает.       Это была первая конкретная деталь. Но и она была бесполезной. «Мюнхен», «артефакт», «чаша» — всё, что они и так знали или не могли проверить.       Пэнси умолкла, она сидела, безвольно облокотившись на стул, её рассказ иссяк. Она выложила всё, что имело хоть какую-то тень ценности. И это было ничто — пыль, слухи и детский страх перед тёткой-психопаткой.       Гермиона медленно выдохнула, в её глазах не было разочарования. Была лишь тяжёлая, безысходная уверенность в том, что она уже знала. Пэнси не скрывала ничего важного. Она была просто измученной девушкой, которая бежала так долго, что единственное, что у неё осталось — это страхи и чужие сплетни.       Сыворотка правды доказала лишь одно: Пэнси Паркинсон была пуста и для Кингсли пустота была хуже, чем враг.       Действие сыворотки начало ослабевать, плёнка перед глазами Пэнси стала редеть, и первое, что она увидела, — это лицо Гермионы. Близкое, искажённое болью и какой-то странной, почти отчаянной надеждой.       Тишина в кабинете была оглушительной. И сквозь неё прозвучал вопрос, который перерезал всё — войну, допросы, предательство. Шёпот, полный такой незащищённости, какой Пэнси никогда не слышала от Гермионы.       — Ты... всё ещё меня любишь?       Воздух вырвался из лёгких Пэнси, словно от удара. Вопрос повис между ними, раскалённый и невыносимый, всё её существо взбунтовалось.       «Нет. Нет, блять, конечно нет. Ты меня пытала. Ты сломала меня. Ты — часть машины, которая уничтожила мою жизнь.»       Брюнетка молчала, её взгляд был прикован к карим глазам Гермионы, она искала в них ложь, расчёт, манипуляцию, но видела только ту же самую рану и пустоту, что была в ней самой. И тогда её тело среагировало раньше разума. Зубы с силой впились во внутреннюю сторону щеки. Боль, острая и чистая, пронзила туман сыворотки, она почувствовала солоноватый, медный вкус крови, наполнивший рот. Это был якорь, последний рубеж её воли против магии, против правды, против самой себя.       Паркинсон сглотнула кровь, её губы дрогнули, она хотела выплюнуть это «да» вместе с кровавой слюной, с презрением, с ненавистью. Но то, что вырвалось наружу, было всего лишь тихим, сдавленным выдохом, больше похожим на стон.       — Да.       Это прозвучало не как признание, а как поражение. Капитуляция самого закалённого её ядра, потому что даже сквозь всю боль, предательство и горечь, это и была единственная правда, которую не смогла убить война. Та самая, что жила где-то глубоко, под обломками её сломанной жизни. Пэнси опустила голову, не в силах больше выдерживать этот взгляд. Капля крови выступила на её разбитой губе и медленно скатилась вниз, оставляя алый след на бледной коже. Пэнси Паркинсон сейчас почувствовала себя по-настоящему проигравшей, но не Ордену, не бывшей возлюбленной, а себе самой.       Тишина повисла на волоске после того хриплого, сдавленного «да», а потом в Пэнси что-то оборвалось. Та самая плотина, что сдерживала всё эти недели: страх, боль, ярость, тоска, рухнули с оглушительным треском. Она не просто заплакала, её тело содрогнулось от рыданий, беззвучных, выворачивающих наизнанку. Брюнетка подняла на Гермиону залитое слезами лицо, и в её глазах пылала отчаянная, дикая боль.       — Сука... Грейнджер, — её голос сорвался, слова рвались наружу сквозь рыдания, — ты помнишь? Ты вообще помнишь, как мы любили? Не саму идею нашей любви, а чувство? — Пэнси не ждала ответа, она выплёскивала наружу яд, который отравлял её изнутри. — Помнишь, как мы прятались в Выручай-комнате? Как пахло старыми книгами и нашими духами? Как ты смеялась, когда я щекотала тебя? А потом... потом мы лежали, и ты рассказывала мне о звёздах. И я слушала и думала — боже, какой же у неё ум. Какой ёбаный, прекрасный ум.       Пэнси всхлипнула, вытирая лицо грязным рукавом, размазывая слёзы и кровь по щеке.       — А ты помнишь, как мы говорили о будущем? Не о войне, не о долге! О нашем! О том, чтобы уехать куда-нибудь, где пахнет морем, где можно просто жить. И ты говорила, что будешь писать книгу. А я... а я буду продавать что-нибудь в своей лавке и злиться, что ты слишком много работаешь, — болезненно-худое тело Паркинсон снова содрогнулось от нового приступа рыданий. — А теперь... теперь что? Ты сидишь там, по ту сторону стола, и решаешь, жить мне или умереть. А я сижу здесь и до сих пор помню, как пахли твои волосы. Это же пиздец! Это ёбаный пиздец, Гермиона!       Пэнси замолчала, опустив голову на руки, её плечи тряслись. Все её защитные барьеры — сарказм, гнев, равнодушие, — были сметены этой лавиной выстраданной правды, она была эмоционально голая, сломанная и по-прежнему безумно влюблённая и в этом была вся безумная трагедия и прелесть их невыносимо тяжелой истории.       Гермиона сидела, будто парализованная. Слова Пэнси били в неё, как молотки, от каждого всплывало воспоминание, такое яркое, такое живое, что перехватывало дыхание. Запах их общих духов в Выручай-комнате, ощущение тёплой кожи Пэнси под пальцами, звук её смеха. И когда Пэнси, сражённая рыданиями, опустила голову, Гермиона наконец сдвинулась с места, она обошла стол и опустилась перед ней на колени, её собственное лицо было мокрым от слёз.       — Я помню, — её голос был надтреснутым шёпотом. Она протянула руку, медленно, давая Пэнси возможность отстраниться, и коснулась её волос — спутанных, грязных, но всё тех же. — Я помню каждую секунду. Помню, как ты щекотала меня. Помню, как рассказывала тебе о Сириусе и Андромеде, — шатенка сглотнула комок в горле, её пальцы мягко перебирали пряди. — И я помню тот разговор, о море, о лавке. Я... я до сих пор иногда думаю об этом. Когда ночью не могу уснуть, представляю, как бы это было.       Гермиона замолкает, закрывая глаза, будто пытаясь удержать этот призрачный образ.       — А потом... — её голос срывается, она несколько раз моргает, чтобы остановить слёзный поток, — потом я сделала выбор. И думала, что он правильный, что я спасаю мир. А в итоге... — она смотрит на сломленную Пэнси, на её грязную робу, на синяки, — в итоге я помогаю его уничтожить, по кусочкам, начиная с нас. И да, — выдыхает она, смотря Пэнси прямо в глаза, — это ёбаный пиздец, самый настоящий.       Гермиона, всё ещё стоя на коленях, смотрела на Пэнси, а та, утирая слёзы тыльной стороной ладони, вдруг коротко фыркнула.       — Помнишь, — голос её был сиплым от слёз, но в нём пробивалась знакомая искорка, — как ты в первый раз попробовала тот огневиски, что я стащила у Снейпа? Скривилась так, будто откусила лимон.       Уголки губ Гермионы дрогнули в слабой, но настоящей улыбке.       — А ты сказала, что я «недостаточно испорчена для хорошего алкоголя», — прошептала она. — И потом целый час объясняла мне, как правильно его пить.       — А ты делала вид, что слушаешь, а сама смотрела на мои губы, — Пэнси выдавила из себя подобие усмешки. Её грудь всё ещё вздымалась от остаточных всхлипов, но это воспоминание было островком света в кромешной тьме.       — Потому что они были гораздо интереснее, — тихо призналась Гермиона.       Девушки замолчали, и на секунду в кабинете, пропахшем войной, будто повеяло тем самым прошлым — пьяным, безрассудным, безумно счастливым.       Но для Пэнси это была лишь краткая передышка, пока её губы растягивались в улыбке, а голос шутил, внутри её разворачивалась чёрная, бездонная пустота. Она смотрела на Гермиону, на её улыбку, и понимала — это призрак. Мираж того, что они навсегда потеряли, эти смешные истории были, словно цветы на могиле, красиво, горько и бесполезно. Ничто уже не могло вернуть того времени, ничто не могло отменить тех выборов, что привели их сюда — одну на коленях на холодном полу, другую — в кресле, с ножом, спрятанным в ботинке, и с смертным приговором над головой.       И тогда Гермиона, словно почувствовав эту пустоту, эту отчаянную тоску, сделала нечто простое и от того — оглушительное, она медленно протянула руку и накрыла своей ладонью её сжатую в кулак руку.       Прикосновение было шоком, Пэнси ощутила тепло, живое, человеческое тепло, которого она была лишена так долго. Оно обожгло сильнее любого заклинания, Пэнси вздрогнула, её пальцы непроизвольно разжались под этим прикосновением. Это было похоже на спасение, будто утопающему кинули спасательный круг. Это ощущение, что она не одна в этом ледяном вакууме, что есть ещё кто-то, кто помнит, кто чувствует ту же боль.       Паркинсон не смотрела на Гермиону, она уставилась на их руки — свою, исхудавшую, в синяках, и Гермионы — сухую, с потёртыми пальцами, но тёплую, твёрдую, настоящую. И это простое прикосновение значило в тот момент больше, чем все слова, все признания и все воспоминания на свете. Оно было мостом через пропасть, хрупким, ненадёжным, но единственным.       Гермиона медленно, не отпуская её ладони, потянулась к пачке сигарет на столе. Движение было плавным, ритуальным, она достала две, ловко зажала их в губах, чиркнула зажигалкой и прикурила обе одним движением. Дым заклубился в пространстве между ними, тогда она отпустила руку Пэнси и протянула ей одну из тлеющих сигарет.       Паркинсон взяла, пальцы её всё ещё слегка дрожали. Она сделала глубокую затяжку, закрыв глаза, позволяя дыму заполнить лёгкие, вытесняя остатки слёз и тяжести. Грейнджер наблюдала за ней, куря свою сигарету, в её взгляде была странная смесь нежности и горькой иронии.       — Это же ты научила меня курить, — тихо сказала она, выпуская струйку дыма. — Помнишь? Рядом с Чёрным озером, пока мы кидали в него камни. Говорила, что это «успокаивает нервы и портит здоровье — идеальное занятие для бунтарей».       Пэнси фыркнула, уголки её губ дрогнули в подобии улыбки, голос был хриплым от дыма и слёз:       — А ты кашляла, как чахлый котёнок. Говорила, что это «отвратительная и нерациональная привычка, не стоящая потраченного времени», — она покачала головой, смотря на сигарету в своих пальцах. — А теперь, посмотри на нас.       «Посмотри на нас». Две девушки, сидящие в подземном кабинете, заваленном отчётами о смерти, с сигаретами в руках и всей тяжестью мира на плечах. Ученица и учитель. Следователь и пленник. Враг и возлюбленная. Девушки курили молча, дым смешивался, стирая границы между ними. Это был уже не просто табак, а был дым их прошлого, их ошибок, их сожалений. И в этой тишине, в этом простом совместном ритуале, было больше понимания, чем во всех допросах и разговорах.       Сигареты догорели, Гермиона медленно раздавила окурок в переполненной пепельнице, её движения вновь стали точными, офицерскими. Магия момента рассеялась, как дым.       — Мне надо работать, — тихо сказала она, не глядя на Пэнси. Её голос снова был ровным, но в нём слышалась тяжесть.       Она поднялась и, не встречаясь взглядом, взяла магические наручники, Пэнси молча протянула руки. Холод металла снова сомкнулся на её запястьях, но на этот раз это прикосновение было не таким жёстким. Гермиона задержала руку на секунду дольше необходимого, её пальцы слегка сжали запястье Пэнси — нежно, почти как прощание, затем она отошла и нажала кнопку вызова.       Дверь открылась, вошли двое оперативников — те же самые, что приводили её, их лица выражали скучающее равнодушие.       — В камеру, — коротко бросила Гермиона, отворачиваясь к столу, будто изучая бумаги.       Оперативники грубо взяли Пэнси под руки и поволокли из кабинета. Дверь захлопнулась, оставив Грейнджер одну с призраком их разговора и вкусом дыма на губах.       В коридоре атмосфера сменилась мгновенно.       — Ну что, красотка, набеседовалась? — один из них, коренастый брюнет, толкнул её плечом в спину.       — А ты бы выебал Грейнджер? — второй, помоложе, с хищным лицом, громко спросил у своего напарника, будто Паркинсон и не было рядом.       — Конечно, ага! — коренастый похохотал. — Ты видел её фигуру? Под этой мантией там, наверное, огонь. Наверняка, сука, холодная, как лёд, но сиськи-то никуда не денешь.       — Как думаешь, её вообще кто-то ебёт? — продолжал молодой, его голос был полон гнусного любопытства. — Может, её долбит Поттер? Или этот выродок Малфой? А может, они её вдвоём? По очереди, чтобы наша умная начальница не зазнавалась.       Пэнси шла, стиснув зубы, стараясь не слушать. Каждое слово било по нервам, раскалённым после разговора с Гермионой, эти ублюдки обсуждали её... ту, с которой она только что делила сигарету и самые сокровенные воспоминания, эти мрази пачкали это грязью.       — Молчишь, аристократичная шлюха? — коренастый толкнул её сильнее. — Или завидуешь? Хочешь, чтобы и тебя так же обсудили?       Это стало последней каплей, Пэнси резко дернулась, пытаясь вырваться.       — А может, твоя мама — шлюха, которая обожает групповушки? — выкрикнула она, поворачивая голову к молодому оперативнику, её голос звенел от ярости и отчаяния, звук отскакивал от стен. — Поэтому ты так и фантизируешь о своей начальнице? Унаследовал склонности?       Эффект был мгновенным, лицо молодого оперативника исказилось от звериной ярости.       — Ах ты, гнида слизеринская!       Он с силой отшвырнул её от себя в стену. Удар головой о камень оглушил её, прежде чем она успела опомниться, оба набросились на неё — кулаками, ногами, всей грубой силой, на которую были способны.       — Будем учить тебя уму-разуму, мразь! — рычал коренастый, всаживая удар ей в живот.       Пэнси скрючилась, пытаясь защитить голову руками, скованными наручниками. Удары сыпались на её спину, рёбра, почки, хлюпающие звуки, её собственные хрипы, их тяжёлое дыхание и мат — всё смешалось в огненном вихре боли. Она не кричала, девушка лишь хрипела, захлёбываясь кровью, что хлынула у неё из носа и разбитой губы. Паркинсон хотела бы защитить Гермиону, но защищала последние остатки своего достоинства, которое они пытались растоптать вместе с её телом.       Избиение длилось недолго, но показалось вечностью, когда они отступили, она лежала на холодном камне, не в силах пошевелиться, вся исполосованная болью.       — Вставай, отброс, — прошипел молодой оперативник, пиная её ногой в бок. — И быстрее.       Парни потащили её по коридору, оставляя за собой кровавый след. Сознание Пэнси плавало, но одно она понимала ясно: та хрупкая ниточка, что на мгновение связала её с Гермионой, была порвана, снова остались только боль, ненависть и холод камеры.       Дверь темницы захлопнулась с оглушительным, финальным стуком. Пэнси не донесли, а просто швырнули внутрь, и она грузно рухнула на каменный пол, не в силах смягчить падение. Боль от свежих побоев пронзила всё тело ярким, огненным шквалом, она лежала, не двигаясь, прислушиваясь к удаляющимся шагам. Потом наступила тишина, та самая, что была гуще и страшнее любого шума.       Минуту. Две. Она просто дышала, чувствуя, как каждый вдох отдаётся болью в рёбрах. Потом, медленно, будто противясь, она перекатилась на спину, в зелёных глазах стояли слёзы, но она не дала им пролиться. Вместо этого её пальцы, дрожащие и окровавленные, потянулись к щиколотке.       Холод металла обжёг кожу, она вытащила крошечный нож. Тот самый, что лежал на столе Гермионы, небольшой, с тонким, как жало, лезвием. Он блестел в тусклом свете, пробивавшемся через решётку в двери. Паркинсон подняла его перед лицом, разглядывая. Это была не отмычка, не оружие для побег, в этом застенке, напичканном чарами, он был бесполезен для всего, кроме одного.       Пустота внутри неё была абсолютной. После всплеска ярости, после стыда, после той душераздирающей, невыносимой близости с Гермионой — не осталось ничего. Ни страха, ни надежды, даже гнев выгорел, оставив после себя лишь холодный осадок. Брюнетка провела подушечкой пальца по острию. Резкая боль, и на коже выступила капля крови. Настоящая, но не та, что текла из носа после ударов, а та, что она выбрала сама.       «Зачем?» — эхом отозвался в пустоте её разума вопрос. Зачем она украла его? Чтобы защититься? Смешно. Чтобы совершить побег? Фантастика. Чтобы... чтобы вот так? Лежать на грязном полу и смотреть, как её кровь сливается с засохшими пятнами чужой?       Паркинсон гипнотизировала взглядом лезвие, и в нём, как в кривом зеркале, отражалась вся бессмысленность её существования. Бегство. Страх. Пытки. Мгновение почти-прощения. И снова — боль, унижение и вот этот каменный пол. Круг замкнулся. Исхода не было, ни того моря, о котором они мечтали, ни лавки, ни даже вражды, которая хоть как-то оправдывала бы это существование. Была лишь эта гниющая, зияющая пустота и этот нож.       Брюнетка сжала рукоять так, что костяшки побелели, лезвие дрожало в её руке, оно было таким лёгким и таким бесконечно тяжёлым. Оно было концом, единственным выходом из лабиринта, в котором не было ни выигрыша, ни выхода, только бесконечные, одинаковые стены из боли. Паркинсон закрыла глаза, прижимая холодный металл к своему запястью. Не было ни страха, ни сожалений. Была лишь всепоглощающая, тотальная усталость и тихий, беззвучный вопрос, обращённый в никуда: «И это всё?»