Солдатами не рождаются, ими умирают

      Гарри сидел в зале Совета, откинувшись на спинку стула, и чувствовал, как дерево впивается ему в лопатки. Он не смотрел на большую карту, разложенную на столе, потому что он её ненавидел. Ненавидел эти разноцветные булавки, обозначающие отряды, потери и подозрительную активность. Ненавидел тихие, усталые голоса, которые обсуждали их, как пешки.       — Источник проверен, — раздался ровный, холодный голос Малфоя. Он стоял у карты, его бледная рука указывала на точку в Уэльсе. — Временный лагерь. Не более тридцати человек. Защита стандартная, но есть брешь.       Гарри скрипнул зубами. Этот голос, всегда уверенный, всегда знающий всё наперёд, действовал ему на нервы сильнее, чем вопли Пожирателей.       — Брешь? — переспросил Кингсли. Его лицо было фасадом усталой решимости.       — Болото с юга, оно разъедает чары. Защита там тоньше, — Малфой говорил чётко, отстранённо, как будто читал доклад о погоде. — Ночной штурм. Основная группа — с севера, для отвлечения, вторая, малая — через болото. Застать врасплох, уничтожить командный центр и отступить.       Слово «уничтожить» повисло в воздухе, тяжёлое и неумолимое. В груди у Гарри что-то ёкнуло — горячая, колкая искра, он выпрямился.       — Меня включите? — спросил он. Его собственный голос прозвучал хрипло, будто он давно не пользовался им.       В комнате на мгновение воцарилась тишина. Рон, сидевший напротив, уставился на стол. Гермиона закрыла глаза, будто молясь о терпении.       — Нет, Гарри, — Кингсли посмотрел на него, и в его взгляде не было злобы, только бесконечная усталость. — Ты останешься здесь.       — Я не мальчик, которого нужно прятать! — Гарри ударил кулаком по столу, заставив подпрыгнуть несколько булавок. — Я могу сражаться! Я должен сражаться!       — Твоя жизнь стоит больше, чем один лагерь Яксли, — голос Кингсли не дрогнул. — Ты — символ. Тот, за кем они идут, мы не можем рисковать тобой.       «Символ». Это слово жгло сильнее любого проклятия. Он был не человеком, не солдатом — он был штандартом, который нужно нести впереди войска, беречь от грязи и крови.       — Так пусть я и буду этим символом на поле боя, а не здесь, в этой дыре! — прошипел он.       — Решение окончательное, Поттер, — Кингсли отвёл взгляд, снова глядя на карту. Обсуждение было закончено.       Поттер откинулся на спинку стула, дыхание сбилось. Он смотрел, как Малфой с тем же ледяным спокойствием продолжал раскладывать тактику, как Рон кивал, внося поправки, как Гермиона что-то записывала в пергамент. Они были командой, машиной по ведению войны, а он был гвоздём, забитым в стеклянную клетку. И с каждым днём стекло казалось ему всё теснее.       Голоса в Зале Совета стали отдалённым гулом, словно доносились из-под толщи воды. Гарри больше не слышал тактических раскладок Драко, не видел карту. Он смотрел на трещину в каменном столе перед собой — тонкую, чёрную, уходящую куда-то вглубь.       «Символ.» Это слово отдавалось в нём тупой болью. Они сделали из него знамя, которое нужно беречь от ветра. Заперли в золотой клетке, пока другие умирали за её пределами. Он вспомнил Сириуса, Дина. Вспомнил всех, кого не смог спасти. А теперь он должен был сидеть сложа руки и позволять другим рисковать за него?       Его взгляд скользнул по лицам. Рон. Его лучший друг, ставший солдатом. В его глазах была решимость, но и тень усталости, которой не должно быть у двадцатилетних.       Гермиона. Её ум был теперь холодным оружием. Она вычисляла, взвешивала, приносила в жертву пешки на этой шахматной доске. Иногда ему казалось, что девочка, сражавшаяся за свободу домовых эльфов, умерла где-то в этих катакомбах.       Малфой. Цинник. Расчётливый стратег, его партнер. Он был полезен, но глядя на него, Гарри чувствовал, как что-то внутри закипает. Драко мог действовать. Ему доверяли миссии, а «великому Гарри Поттеру» было позволено лишь подписывать приказы и улыбаться толпе.       Парень не заметил, как совещание подошло к концу. Кингсли ударил палочкой по столу, объявляя перерыв. Стулья заскрипели, Гарри поднялся, его движения были резкими, налитыми свинцом. Он видел, как Гермиона собирает свои бумаги, направляясь к выходу. Он нагнал её в узком коридоре, за пределами Зала. Камни здесь были сырыми и холодными.       — Гермиона.       Грейнджер обернулась, на мгновение удивлённая. Он не стал тратить слова, его пальцы обхватили её запястье. Кожа была прохладной, а кость хрупкой под его пальцами. Он сжал сильнее, чем нужно, но она не отдернула руку.       — Мы можем поговорить? — его голос прозвучал низко и сдавленно, больше похожий на рычание.       Шатенка секунду изучала его лицо, его сжатые челюсти, горящий взгляд. В её глазах мелькнуло что-то — усталое понимание? Раздражение? И она коротко кивнула.       — В мой кабинет.       Он отпустил её запястье, и друзья пошли по коридору. Он шёл следом, глядя в её спину, она не оглядывалась. Тишина между ними висела тяжёлой пеленой, словно они несли на плечах всю тяжесть этой проклятой войны.       Друзья вошли в кабинет. Дверь закрылась, отсекая гул коридоров. Здесь пахло пылью, табачным дымом, старым пергаментом и горьким чаем. Гермиона, не глядя на него, подошла к небольшому шкафчику, достала две стеклянные стопки и бутылку с золотистой жидкостью.       — Выпьешь? — её голос был ровным, безжизненным. Она налила, не дожидаясь ответа, и протянула одну ему. Пальцы их едва коснулись. Он почувствовал лёгкую дрожь в её руке.       Гарри залпом опрокинул стопку, огонь растёкся по горлу, но не смог прогнать холод внутри.       — Пэнси дали две недели, — выдохнул он, глядя на пустую стопку. — Две недели, Гермиона. И всё. Неужели тебя это не волнует?       Брюнет наконец посмотрел на неё. Она стояла, прижав ладони к краю стола, костяшки пальцев побелели. Её спина была к нему, прямая и негнущаяся, как всегда. Но он видел, как напряглись её плечи.       — Что ты хочешь от меня услышать, Гарри? — её голос прозвучал тихо, но в нём зазвенел опасный, сдерживаемый месяцами, металл. — Что я должна рыдать? Умолять Кингсли о пощаде? Она сделала свой выбор.       — Она сбежала от них! — его голос сорвался, стал громче. — Она не сражалась за Волдеморта! Её родители…       — Я знаю, кто её родители! — она резко обернулась. Глаза, которые обычно видели всё, теперь были полны хаоса и боли. — Я знаю о ней всё, Гарри! Всё! — Грейнджер оттолкнулась от стола и сделала шаг к нему. — Я знаю, как она смеётся, когда счастлива. Знаю, что шепчет во сне. Знаю шрам у неё на колене, который она получила, когда мы убегали от Филча на шестом курсе. Я знаю, как пахнут её волосы!       Голос её дрогнул, и она замолчала, сглотнув, будто давясь собственными словами. Внезапная тишина в кабинете стала оглушительной.       — А теперь я знаю, что подписываю ей смертный приговор, — она прошептала, и в её глазах не было ничего, кроме пустоты. — И я не знаю, что чувствовать. Ненавидеть её за то, что она появилась снова? Ненавидеть себя за то, что не могу её спасти? Или просто… ничего. Потому что если я позволю себе чувствовать это, я сломаюсь. И мы все умрём, — шатенка снова повернулась к столу, схватила свою стопку и так же, как он, залпом выпила. Рука дрожала так сильно, что стекло звенело об её зубы. — Так что да, Гарри. Меня это волнует, но это не изменит ровным счётом ничего.       Девушка поставила стопку, и её пальцы потянулись к пачке сигарет, лежавшей среди бумаг. Движения были резкими, отточенными. Она прикурила от кончика палочки, глубоко затянулась, и дым вырвался из её ноздрей облаком раздражения и усталости.       — Ты не понимаешь, — сказал Гарри, глядя, как табачный дым клубится под низким потолком. — Ты, Рон, все… выходите. Видите небо, даже если это задымлённое небо над руинами. Чувствуете ветер. Я… — он зашёлся коротким, безрадостным смешком. — Я за три года не сделал и шага за пределы этой проклятой базы. Я, как картины Блэков, — призрак, запертый в стенах собственного дома.       Он видел, как дрогнул пепел на конце её сигареты. Подруга даже не смотрела на него.       — Эта вылазка… — Поттер подошёл ближе, голос стал тише, но от этого лишь напряжённее. — Это не героизм, Гермиона. Это не побег. Это… глоток воздуха. Единственный шанс не сойти с ума. Я не могу больше сидеть здесь и ждать, пока мне принесут очередной отчёт о потерях. Ждать, когда принесут известие о том, что одного из вас не стало.       Парень умолк, дав ей проглотить его слова. Она снова затянулась, и на секунду огонёк сигареты осветил её лицо — осунувшееся, с тёмными кругами под глазами, но всё такое же непоколебимое.       — Ты думаешь, я не знаю, что такое чувствовать себя в ловушке? — её голос был сиплым от дыма. — Моя ловушка не в стенах, Гарри. Она здесь, — она ткнула сигаретой в свой собственный висок, резким, почти яростным жестом, едва не подпалив каштановые волосы. — В каждом решении, в каждом приказе, в каждой бумажке, которую я подписываю. Я добровольно заперла себя в этом аду, потому что кто-то должен это делать. И если я сломаюсь, всё рухнет, — Грейнджер посмотрела на него наконец, и её взгляд был тяжёлым, как свинец. — И твоя жажда глотка воздуха может стоить нам всего. Понимаешь? Не только твоей жизни. Всего.       Гарри резко отшатнулся, будто она его ударила. Воздух в кабинете снова накалился, но теперь в нём висела не боль, а ярость.       — «Может стоить всего»? — он фыркнул, и это прозвучало грубо и горько. — Ты сейчас говоришь, как Макнамара. Как тот, кто сжигал деревни «ради высшего блага». Мы воюем с Пожирателями, а ты начинаешь звучать так же!       — Не смей! — она бросила сигарету на каменный пол и резко затушила её каблуком. В её глазах вспыхнул огонь, который Гарри не видел давно. — Не смей сравнивать меня с ними! Я здесь не для философских дебатов о морали! Я здесь, чтобы убедиться, что завтра у нас будет еда, что у наших раненых есть зелья, что мы не идём в ловушку из-за какой-то недостоверной информации! А ты… ты говоришь о «глотке воздуха»! — шатенка сделала шаг вперёд, и теперь они стояли нос к носу. — Знаешь, что такое «глоток воздуха» для меня, Гарри? Это пять часов непрерывного сна! Это возможность не видеть во сне лица людей, которых я отправила на смерть! Это чашка чая, который не пахнет кровью и порохом! Но я не получаю и этого! Потому что так надо! Потому что иначе всё рухнет!       — А я что, по-твоему, прошу отпуск на тропический остров? — парировал он, не отступая. — Я прошу сделать то, для чего меня готовили! Сражаться!       — А я прошу тебя быть умнее! — выкрикнула она, и голос её наконец сорвался, выдав всю накопленную усталость и отчаяние. — Мир не вращается вокруг того, чего ты хочешь, Гарри! Никогда не вращался! Ты хотел жить с родителями? Хотел, чтобы Сириус был жив? Хотел, чтобы Снейп оказался героем, а Дамблдор — обычным стариком? Не всегда получаешь то, что хочешь! Никто из нас не получает!       Друзья тяжело дышали, глядя друг на друга — два измученных солдата в каменном мешке, затерявшие общие воспоминания где-то между детством и войной.       Гарри первый отвёл взгляд. Гнев схлынул так же внезапно, как и накатил, оставив после себя лишь горький осадок и ледяную пустоту. Он понял, что они говорят на разных языках. Он говорил о свободе, она о выживании.       Молодой человек молча развернулся и вышел из кабинета, не сказав больше ни слова. Дверь закрылась с тихим, но окончательным щелчком. Гермиона осталась стоять одна, глядя на скомканную пачку сигарет и две пустые стопки. Её руки снова задрожали. Она сжала их в кулаки, но это не помогло.       Гарри шёл по коридору, не видя ничего перед собой. Отголоски её слов — «Не всегда получаешь то, что хочешь!» — звенели в ушах, сливаясь в оглушительный набат. Каждый нерв в его теле был натянут до предела, каждая мышца горела от бессильной ярости.       Он шел, запинаясь, в свою каморку, которую он называл комнатой. Дверь с силой захлопнулась, эхом отозвавшись в каменных стенах. Воздух здесь был спёртым и неподвижным, пахнущим пылью и одиночеством.       «Вот оно. Моё королевство. Четыре стены, за которые меня не выпускали три года.»       Сжатые кулаки сами по себе взметнулись и с размаху врезались в грубую, холодную каменную кладку. Удар. Тупой, костоломный звук. Острая, разрывающая боль в суставах. Он дёрнул руку назад, кожа на костяшках была содрана, выступила алая кровь, смешиваясь с серой пылью камня.       Гарри не почувствовал облегчения. Только новую, яростную боль, которая была хотя бы реальной, хотя бы его собственной. Поттер прислонился лбом к шершавой, холодной стене, зажмурившись. Перед глазами плясали багровые пятна. Он снова сжал окровавленный кулак, чувствуя, как кровь медленно стекает по пальцам.       Они были правы. Все они были правы. Он был мальчишкой, который бьётся в истерике, когда не получает свою игрушку. Его «глоток воздуха» мог потопить их последний хлипкий плот. Он ненавидел их за эту правду. Но больше всего он ненавидел себя — за то, что не мог с этим смириться. Гарри остался стоять так, в тишине и полумраке, прижавшись окровавленной рукой к стене, как к стене своей тюрьмы.

***

      Боль разбудила его раньше будильника. Тупая, назойливая пульсация в сбитых костяшках. Гарри лежал на спине, вглядываясь в швы каменного потолка над койкой. Трещина справа стала чуть длиннее, он отмечал это каждое утро, словно вел летопись собственного заточения.       Поттер поднял руку, самодельный бинт из порванной простыни был пропитан кровью и пылью, превратившись в жесткий, грязный кокон. Физическая боль была настоящей и честной. В отличие от той, что разъедала изнутри — смутной, ядовитой, от которой не спасали ни стены, ни охрана, ни его божественный статус Символа.       Он встал, движения были отточены годами жизни в этой каменной коробке. Умылся ледяной водой, не глядя на свое отражение в потускневшем осколке зеркала. Призрак с зелеными глазами, ему не нужно было видеть его снова.       Пальцы нащупали под койкой шелковистую прохладу. Мантия-невидимка. Не реликвия, не память об отце, а просто инструмент. Ключ к воле, единственный, что у него остался.       Поттер накинул её на плечи, и он растворился. Стены коридора проплывали мимо, смазанные, незначительные. Он был тенью, скользящей по лабиринту, который когда-то называл домом. Его мысли текли по накатанной колее, глухие и тяжелые.       «Три года. Тысяча девяносто пять дней. Ни одного шага за пределы. Ни одного глотка настоящего воздуха, только переработанные заклинаниями потоки в вентиляции. Они держат тебя, как самое ценное оружие в арсенале — чистое, начищенное, бесполезное.»       Гарри прошел мимо двух бойцов, чинивших проводку. Они спорили о чем-то бытовом, о пайке, их голоса были хриплыми от утреннего кашля и дешевых сигарет. Обычная, грязная, настоящая жизнь, которая текла мимо него, не задевая.       «Они идут на смерть. Рон. Гермиона. Малфой. А ты… ты идешь в столовую, на совещание, в свою нору, чтобы ждать. Всегда ждать.»       Он свернул в более широкий тоннель, ведущий к старому месту сбора. Шум голосов становился громче. Приглушенный, лишенный энтузиазма гул. Гарри замедлил шаг, его дыхание под мантией стало чуть чаще. Вот он — его побег, единственный шанс перестать быть памятником самому себе и снова стать человеком, который может что-то сделать, пусть и ценой всего.       Гарри замер в дверном проеме, невидимый, поглощенный хаотичной картиной перед вылазкой. И тут он увидел Драко, он стоял чуть в стороне от всех, прислонившись к груде ящиков с амуницией. Внешне — всё та же ледяная маска аристократа. Но Гарри, знавший каждую микроскопическую трещинку в этом лице и видел другое.       Заметил, как длинные пальцы Драко нервно перебирали пряжку на его мантии. Не быстрые, суетливые движения, а медленные, будто он проверял её прочность в сотый раз. Видел легчайшее напряжение в уголке его губ, почти незаметную складку, которая появлялась только тогда, когда он пытался подарить Гарри уверенную улыбку в темноте их комнаты и у него не получалось.       И самое главное — его глаза. Пепельно-серые, обычно такие насмешливые и холодные, сейчас были пристально устремлены на дверь. Он не смотрел на Гермиону, сверяющую последние данные, не следил за Роном, проверяющим обоймы. Он       будто ждал, что дверь откроется, и в последнюю секунду появится он. Гарри. Как сумасшедший, который обязательно явится на свой расстрел.       «Он знает,» — с внезапной, параноидальной обжигающей ясностью подумал Гарри. «Черт возьми, он знает, что я что-то задумал. Он всегда знает.»       Вспомнилась их ночь. Вернее, те несколько минут до того, как лечь спать, когда Драко, сидел на краю его койки. Он не говорил ничего пафосного, не умолял остаться. Блондин просто взял его избитую руку аккуратно, обходя окровавленный бинт — и прижал её к своему виску. Горячая кожа, ровный пульс. И тихий, безвоздушный шёпот, который никто, кроме Гарри, не должен был услышать:       — Если ты сейчас сделаешь что-то идиотское, я тебя сам придушу. Понял?       Гарри не ответил. Он лишь повернул голову и губами коснулся его запястья. Это был и поцелуй, и клятва, и предательство, уже совершённое в мыслях.       И сейчас, наблюдая за ним со стороны, Поттер впервые за сегодняшнее утро почувствовал не ярость, а острое, тошнотворное чувство вины. Оно было острее боли в руке и более горьким унижением от заточения. Потому что он видел — Драко боится не за операцию, он боится за него.       Кто-то из команды окликнул Малфоя. Тот мгновенно оторвал взгляд от двери, фасад безразличия щёлкнул на место.       — Я не глухой, — его голос прозвучал ровно и холодно. — Идите, готовьтесь.       Но Гарри поймал последний, быстрый, отчаянный взгляд, который Драко всё же бросил на пустой дверной проём. Взгляд, в котором не было ни капли льда, одна сплошная тревога.       И Гарри, невидимый под мантией, сделал шаг вперёд, навстречу порталу, сжимая окровавленный кулак. Он шёл навстречу своему глотку воздуха, зная, что делает это за спиной единственного человека, для кого этот воздух не значил ровным счётом ничего без него.       Группа сбилась вокруг портала — старого дорожного конуса, облезшего и ничем не примечательного.       — Похоже на мусор, который магглам лень убрать, — проворчал Рон, с отвращением разглядывая конус.       — В отличие от твоего лица, он выполняет полезную функцию, — не поднимая глаз от проверки обмундирования парировал Драко. Его пальцы привычным движением щелкнули замком на портупее. — И выглядит, надо признать, лучше.       Рон повернулся к нему, челюсть напряглась.       — А знаешь, Малфой, иногда я думаю…       — Поздравляю. Надо же, и у тебя бывают проблески интеллекта, —Малфой наконец посмотрел на него, и в его серых глазах вспыхнули знакомые Гарри острые искры, смесь раздражения и скуки. — Сообщи, если потребуется помощь, чтобы этот процесс пошёл активнее.       — Хватит! — голос Гермионы прозвучал резко, разрывая воздух, как удар хлыста. Она стояла, сжимая в руке сводку, её лицо было бледным и напряжённым. — Можете вы хотя бы на пять минут заткнуться?       Люпин, выглядевший на многл лет старше своих лет, тяжело вздохнул.       — Пора. Группа, на выход!       Один за другим они стали прикасаться к конусу, исчезая. Рон, бросивший на Драко последний гневный взгляд. Гермиона, шагнувшая вперёд с видом человека, идущего на эшафот.       Драко задержался на секунду. Его взгляд скользнул по пустому пространству у двери — туда, где стоял Гарри. В его глазах на мгновение мелькнуло что-то неуловимое — тревога? Предчувствие? И он резко развернулся, исчезая в портале следом за остальными.       Гарри, невидимый, сжал окровавленный кулак под мантией. Воздух вокруг сгустился, наполнившись запахом озона и невысказанных слов. Он сделал шаг вперёд, почувствовал под пальцами шершавую, пыльную поверхность конуса.       И мир провалился у него под ногами.       Мир вывернулся наизнанку в вихре цвета и звука, затянув в канализационную трубу вселенной. Гарри выпал на другом конце, как выброшенный мусор, едва успев сгруппироваться. Его плечо больно стукнулось о что-то мокрое и скользкое.       — Блять!       Это был не его голос. Рон, отряхиваясь, поднимался с колен из лужи непонятной жижи. В воздухе повис густой, сладковато-гнилостный запах болота и чего-то химического.       — Макароны, просто блядские макароны, — Терри Бут хрипло выругался, отплевывая рвоту. — Каждый раз одно и то же. Чувствую, будто меня в блендере прокрутили.       Гермиона, бледная, но собранная, уже встала, отряхивая с брюк комья липкой грязи.       — Тихо! — её шипение прорезало воздух. — Вы тут не в дурдоме, чтобы так орать.       Драко поднялся последним. Его движения были плавными, но на идеально подогнанном мундире теперь красовалось грязное пятно. Он с холодным отвращением стряхнул с перчатки что-то зелёное и слизистое.       — Превосходно, — его голос был тихим и ядовитым. — Меня всегда манила перспектива искупаться в дерьме. Спасибо, что осуществили мечту, Уизли. Ты, наверное, чувствуешь себя здесь как дома.       Рыжий резко обернулся к нему, сжимая палочку.       — А знаешь, Малфой, твою ебливую рожу...       — Заткнитесь, оба! — Люпин встал между ними, его лицо искажено усталой яростью. — Следующему, кто издаст звук, я сам разнесу ебало! Двигаемся!       Гарри, невидимый, прислонился к мокрому стволу дерева, переводя дух. Адреналин ярости сменился леденящим страхом. Это был не героический поход, это было погружение в ад. И он, как призрак, последовал за ними прямиком в самое пекло. Тишина, наступившая после окрика Люпина, была густой и звенящей, все понимали — следующий конфликт может стоить жизни.       — Ведёшь, Малфой, — коротко бросил Ремус, окинув блондина тяжелым взглядом.       Драко кивнул, не глядя ни на кого. Его лицо снова стало маской холодной концентрации. Он стряхнул с перчаток остатки грязи, и его пальцы сомкнулись на рукояти палочки, словно ища точку опоры в этом болоте неопределённости.       — Держитесь левее, — его голос прозвучал тихо, но отчётливо, разрезая сырой воздух. — Там тверже.       Парень двинулся вперёд, и отряд, как привязанный, потянулся за ним. Драко шёл не быстро, но с пугающей уверенностью, его взгляд скользил по местности, считывая невидимые другим знаки. Он обходил участки, казавшиеся прочными, и указывал на, казалось бы, сухие кочки, которые на поверку оказывались зыбучими трясинами.       — Стоять, — он резко поднял руку, и группа замерла. Его палочка указал на безобидную на вид лужу. — Там глубина под два метра и что-то шевелится.       Рон, шедший сзади, сглотнул, судорожно сжимая свою палочку. Он не сказал ни слова, но его взгляд, устремлённый в спину Драко, потерял часть былой ненависти, сменившись на испуг.       Гермиона шла, не сводя глаз с карты в своей голове, сверяя каждый его шаг с теорией. И вынуждена была признать — его план был безупречен. Он знал каждую кочку, каждый ручей, каждую ловушку, которую приготовило это проклятое болото.       Гарри, невидимый, шёл по их следам, и в его груди бушевали противоречивые чувства. Гордость за него, страх за него и горечь от осознания, что именно Драко, а не он, сейчас ведёт их через ад, потому что он единственный, кто знает дорогу. Он был координатором этой миссии, и теперь нёс на своих плечах тяжесть ответственности за каждую жизнь в этом отряде.       Драко не оглядывался. Он вёл их глубже, в зловещий полумрак, где с болота начинали подниматься клубы холодного тумана, скрывая путь вперёд и стирая следы пути назад. Отряд замер на краю чахлого леса, за которым угадывался силуэт старой овчарни. Воздух перед ними струился, словно над раскалённым камнем — марево магического барьера.       — Защита, — тихо констатировал Драко, не отрывая взгляда от невидимой стены. — Стандартный набор, но с поправкой на местность. Анти-аппарирование, сигнальные руны.       Ремус кивнул, его взгляд нашёл Билла Уизли, который уже снял рюкзак и доставал странные инструменты, напоминавшие не то хирургические инструменты, не то приборы для вскрытия сейфов.       — Твоя очередь, Билл.       Старший Уизли, его лицо изрезанное шрамами, полученными в бою с Грейбеком, молча двинулся вперёд. Он не был похож на того улыбчивого старшего брата, которого помнил Гарри. Сейчас это был профессионал, делающий чёрную работу.       Он присел на корточки перед маревым искажением, его пальцы в тонких кожаных перчатках повели в воздухе сложный узор. Он не колдовал в привычном смысле, он взаимодействовал. Его палочка еле-еле светилась магией, лишь издавая тихий, похожий на жужжание звук, когда он касался невидимых нитей защиты.       — Руна тревоги... привязана к колебаниям земли, — бормотал он себе под нос, его движения были точными и выверенными. — Обхожу... Идиотский узел, тупой, как пробка. Сейчас.       Раздался тихий щелчок, и один из участков барьера померк, потом ещё один. С парня капал пот, работа требовала невероятной концентрации. Одна ошибка — и они все взлетят на воздух или вызовут орду пожирателей.       — Фокус смещён на западный сектор, — его голос был хриплым от напряжения. — Есть слабое место... вот тут. Минута, не больше.       Он провёл палочкой по последнему, самому толстому энергетическому каналу. Раздался звук, похожий на лопнувшую струну, туманная пелена перед ними дрогнула и... исчезла. Путь был открыт, Билл отполз назад, вытирая лоб рукавом, его дыхание было тяжёлым.       — Снял. Но они могли почувствовать всплеск. У нас мало времени.       Люпин мрачно кивнул, его взгляд встретился с взглядом Малфоя.       — Готовы?       Отряд, затаив дыхание, пересек невидимую прежде границу. Воздух снова обрел привычную плотность, но теперь в нем висело ожидание взрыва и буквально через несколько секунд он раздался.       Но не одиночный, с севера, откуда должна была атаковать отвлекающая группа, грянул оглушительный грохот. Земля под ногами содрогнулась, и в небо взметнулся столб пламени и щепок — работа Фреда и Джорджа, заложивших у оснований сторожевых вышек что-то очень мощное и совсем не одобренное уставом.       — Бомбарда! — крикнул Люпин, и его заклинание врезалось в стену овчарни, вырывая кусок гнилого дерева.       Двери распахнулись, из них повалили фигуры в масках. Защелкали затворы, воздух пронзили первые вспышки зеленого света.       — Импедимента! — парировала Гермиона, и первый пожиратель полетел назад, словно его ударил невидимый кулак.       — Круцио! — прозвучал хриплый крик из-за угла, и один из бойцов Ордена, Терри Бут, свалился на землю с душераздирающим воплем, извиваясь в муках.       Гарри, невидимый, сжимал свою палочку так, что пальцы немели. Он видел, как Рон швырнул «Редукто» в группу пожирателей, теряющих строй. Один из них, не успев поднять щит, взвыл, падая с развороченным плечом.       Драко не кричал, он двигался с холодной эффективностью, его заклинания были быстрыми и точными.       — Империо! — донеслось откуда-то справа. Это была Тонкс? Гарри видел, как один из пожирателей вдруг развернулся и начал палить в своих же, с тупой улыбкой на лице.       Это был не благородный поединок, это была бойня. С обеих сторон, зелёные вспышки «Авады Кедавры» мелькали всё чаще. Орден отвечал тем же. Заклинания, за которые сажали в Азкабан, теперь были стандартным арсеналом. Круциатус сковывал врагов, давая другим сделать решающий выстрел, Империус превращал их же солдат в оружие.       Поттер стоял, парализованный. Он был готов к бою, но не к этому хаосу, не к этому снятию всех масок, где «добро» и «зло» палили друг в друга одинаковыми смертоносными заклинаниями. Гарри знал, что Орден использовал непростительные заклинания, но никогда не видел этого воочию. Он видел лицо Гермионы — бледное, решительное, и видел, как её губы шептали «Круциатус», чтобы остановить пожирателя, замахивавшегося на раненого бойца.       Хаос достиг апогея, когда из глубины горящей овчарни вывалились две новые фигуры. Яксли, его свирепая морда искажена гримасой ярости, и Долохов, с его вечной ухмылкой психопата, нашедшего свою игровую площадку.       — Они сожгли мою овчарню, сволочи! — проревел Яксли, и его палочка выплюнула в толпу ослепительно-желтое заклинание, от которого трое бойцов Ордена отлетели назад с дымящейся плотью. И в этот момент всё и пошло наперекосяк.       Рон, прикрывавший отход раненого, не успел среагировать. Багровый луч проклятия угодил ему прямо в ногу. Раздался нечеловеческий вопль — заклинание не просто резало, оно прожигало плоть и нервы бешеным жаром, Уизли рухнул, корчась в агонии.       — Рон! — закричала Гермиона, но её тут же прижали огнём. Двое оперативников, не теряя хладнокровия, под градом заклятий оттащили его в укрытие.       И тогда случилось неизбежное. Один из взрывов, сотрясавших землю, вырвался слишком близко. Ударная волна отшвырнула Гарри, и он, пытаясь удержать равновесие, рванул мантию. Шелковая ткань соскользнула с плеч и упала в грязь, на секунду всё замерло.       — ПОТТЕР! — это был не крик, а рык торжества и ненависти, сорвавшийся с губ Яксли. Все взгляды — и пожирателей, и членов Ордена — устремились на него. Он стоял на открытом месте, беззащитный и окончательно реальный. Инстинкт, отточенный годами войны, сработал быстрее мысли.       — Экспеллиармус! — его голос сорвался, но заклинание вырвалось мощным потоком, выбив палочку из руки ближайшего пожирателя.       Но его уже окружали. Зелёный свет «Авады Кедавры» просвистел в нескольких сантиметрах от уха, ему было не до благородства и принципов.       — Круцио! — выкрикнул Гарри, и его палочка, привыкшая к защитным заклинаниям, выплюнула багровый луч. Он угодил в женщину в маске, и она с визгом свалилась на землю, дергаясь в конвульсиях. Он не испытывал удовлетворения, только леденящую пустоту, это было просто и эффективно.       Долохов, смеясь, палил в него очередью «Круциатусов». Гарри отбивался щитами, чувствуя, как они трещат под напором.       — Империус! — закричал он, поймав в прицел другого пожирателя. Тот затряс головой, пытаясь бороться, но его рука с палочкой медленно повернулась в сторону Долохова.       Поттер, очевидно, стал мишенью и, чтобы выжить, ему пришлось стать таким же монстром, как и они. Он палил «Круциатусами», отбрасывал врагов «Редукто», пытаясь пробиться к своим. Он больше не был символом, брюнет был дичью, загнанной в угол и отчаянно пытающейся выжить, пачкая душу в кровавой грязи.       Вихрь боя закрутил его с новой силой. С каждой отражённой «Авада Кедаврой», с каждым выкрикнутым «Круцио» внутри Гарри что-то отмирало, оставляя лишь холодный, острый как бритва инстинкт выживания. Его мантия лежала в грязи в паре метров, накрыв труп пожирателя, мысль была молниеносной.       — Акцио Мантия-невидимка! — он крикнул заклинание, едва успев нырнуть от очередного зелёного луча.       Шелковистая ткань рванулась к нему, выскользнув из-под тела. Гарри поймал её на лету и, не прекращая движения, сунул за пазуху, под куртку. Он снова был уязвим, но теперь хотя бы мог драться, не будучи живой мишенью.       Он окинул взглядом поле боя, картина была мрачной. Половина пожирателей лежала неподвижно в неестественных позах. И тут он увидел это. Тонкс, её волосы стали ядовито-рыжими от злости, в яростной дуэли с Долоховым. Пожиратель смеялся, паля очередью заклятий, но Нимфадора была быстрее. Она сделала обманное движение, и когда Антонин ринулся вперёд, её палочка описала резкую дугу.       — Ступефай!       Красный луч ударил Долохова прямо в грудь. Его ухмылка застыла, глаза остекленели, и он рухнул на землю как подкошенный.       — Свяжите его! — крикнула Тонкс, и двое бойцов Ордена произнесли заклинание, блокируя обездвиженное тело.       Но триумф был недолгим, с другой стороны, из-за горящих обломков, появился Яксли. Он не был один, его мощная рука сжимала руку Фреда Уизли, выкрученную за спину. Близнец Уизли был без сознания, его лицо залито кровью из раны на голове.       Бой замер, все поняли: они потеряли одного, но захватили другого и цена этого обмена была неизвестна. Гарри стоял, тяжело дыша, чувствуя, как кровь стынет в жилах. Они выжили в этой бойне. Но победа снова ускользнула, оставив после себя горькое послевкусие потерь и новую, ещё более опасную неопределённость.       Яксли медленно оглядел руины. Горящие обломки овчарни, тела его людей, втоптанные в грязь. От его свирепого отряда остались лишь трое — какие-то молчаливые иностранцы в потертых мантиях, их лица скрыты капюшонами. Бежать было некуда и незачем.       — Хватит, — его хриплый голос прозвучал с ледяным спокойствием, куда более страшным, чем ярость. — Уходим, — мерзко усмехнулся, глядя на бойцов Ордена, замерших с поднятыми палочками.       — Я позабочусь о вашем щедром подарке, — он бросил последний взгляд на бесчувственное тело Фреда, и с громким хлопком исчез, увлекая пленника за собой. Трое оставшихся пожирателей последовали за ним, оставив после себя лишь запах гари и серы.       Наступила оглушительная тишина, нарушаемая только треском огня и стонами раненых. И тут что-то в Драко сорвалось, он ринулся через поле, не обращая внимания на трупы и выбоины, и с силой вцепился в воротник куртки Гарри.       — О чём ты, блять, думал?! — его голос был хриплым шепотом, полным такой чистой, неподдельной ярости, что Гарри отшатнулся. Пальцы Драко впились в ткань, тряся его. — Твою мать, Поттер! Ты мог умереть! Ты мог... — Малфой не договорил, сжав челюсти. В его глазах, обычно таких холодных, плясали демоны — страх, гнев, бессилие.       Гарри, всё ещё оглушённый боем и собственными поступками, не нашёл что ответить. Он просто смотрел на него, чувствуя, как дрожат руки Драко.       — Не время для ваших дешёвых драм, — голос Гермионы прозвучал резко. Она стояла рядом, её лицо было пепельным, а взгляд пустым и усталым. Она смотрела на них, но словно не виделa. — Выяснять отношения будете в штабе, — её слова были лишены всяких эмоций. Она повернулась, глядя на оперативников, уже окружавших связанного Долохова. — Приведите в чувство и готовьте к допросу. Все, кто может ходить, помогают раненым. Мы уходим через пять минут, — Грейнджер бросила последний взгляд на Гарри и Драко, в котором была не просто усталость, а что-то сломленное. — Сейчас не время для истерик. Нам ещё предстоит разобраться с этим бардаком. Со всем этим.

***

      Дверь в каморку Гарри с силой захлопнулась, едва не сорвавшись с петель. Замок щёлкнул с резким, окончательным звуком. И тут же, в тесном, душном пространстве, всё напряжение, вся ярость и страх, сдерживаемые на поле боя, вырвались наружу.       — Ты совсем ебанутый? — голос Драко не был громким. Он был низким, вибрирующим от сдержанной ярости. Его глаза, казалось, излучали фосфоресцирующий свет в полумраке. — Ты сознательно надел эту чёртову тряпку и пошёл на самоубийственную вылазку!       — Мне нужно было выйти отсюда! — парировал Гарри, его собственная ярость, приглушённая стыдом, снова поднялась в горле. — Я не могу сидеть здесь, как украшение на полке, пока все… — брюнет не успел договорить.       Быстрое, резкое движение перед его глазами заставило моргнуть. Громкий, сухой хлопок ладонью по его щеке оглушил тишину комнаты. Гарри отшатнулся, больше от неожиданности, чем от боли, кожа горела.       — Не смей, — прошипел Драко, его рука всё ещё была занесена для второго удара, пальцы сжаты в невыносимой ярости. — Не смей говорить мне про «украшение». Ты видел, что там творилось? Ты видел, что мы там делали? Это не героическая сказка, это бойня! И ты, своим идиотским героизмом, чуть не стал её главным трупом!       — А что я должен был делать?! — закричал Гарри, отчаянно жестикулируя. — Смотреть, как вас убивают? Ждать, когда мне принесут твоё тело? Я не выдержу этого!       — А ты думал, я выдержу? — голос Драко внезапно сорвался, в нём появилась трещина, обнажившая ту самую боль, что пряталась за гневом. — Думал, я смогу, если мне принедут тебя? Ты! Ты — эгоистичный ублюдок, — последние слова он произнёс почти беззвучно, но они вонзились острее любой пощёчины.       Парени стояли друг напротив друга, тяжело дыша — два измученных, испуганных человека, выплеснувших свою боль друг на друга. Гнев выдохся, оставив после себя лишь горькое, тяжёлое понимание: они оба боялись. Боялись потерять друг друга и этот страх делал их жестокими.       Гарри медленно поднял руку, прикоснувшись к горящей щеке. Он смотрел на Драко, на его сведённые скулы, на дрожащие ресницы, на сжатые кулаки.       — Мне нужно было выйти, — снова сказал Поттер, но теперь его голос был тихим и сломленным. — Я сходил с ума.       Драко закрыл глаза, сделав глубокий, прерывистый вдох. Когда он открыл их снова, ярости в них почти не осталось, лишь бесконечная усталость.       — В следующий раз, когда захочешь свести счёты с жизнью, — сказал он хрипло, — предупреди. Я предпочту быть рядом, чтобы либо остановить тебя, либо пойти вместе с тобой. Понял?       Гарри не нашёл слов. Все аргументы, все оправдания сгорели в огне этой пощёчины и обнажившейся боли. Он видел всё ту же трещину в каменном потолке, но сейчас она казалась шрамом, который прошил их обоих насквозь.       Брюнет шагнул вперёд, его движение было грубым, отчаянным и безраздельно правдивым. Он схватил Драко за линию челюсти, пальцы впились в напряжённую кожу, и притянул его к себе, заглушив всё оставшееся между ними пространство жёстким и яростным поцелуем.       Это не была нежность, это был голод. Исповедь на языке соли, крови, грязи и пепла. Гарри впивался в него, как тонущий в единственную соломинку, пытаясь выпить из этих губ жизнь, которую сам же чуть не отдал. Драко на мгновение застыл, всё ещё напряжённый, а потом ответил с той же дикой силой, вцепившись пальцами в его куртку, сминая ткань, прижимая его к себе так, будто хотел вдавить в самую глубь, подальше от всех войн и смертей.       Они дышали друг в друга, короткие, прерывистые выдохи, смешанные со вкусом ярости и абсолютного, животного облегчения — ты жив, я жив, мы здесь. Когда они наконец оторвались, чтобы перевести дух, лбы их всё ещё были прижаты друг к другу.       — Твоя щека горит, — хрипло прошептал Драко, его дыхание обжигало губы Гарри.       — Стоило того, — Гарри выдохнул, его голос был сиплым.       Малфой фыркнул, но звук вышел сдавленным. Он откинулся назад, всё ещё не отпуская воротник его куртки.       — И, для ясности, — его серые глаза сверкали в полумраке, — тебе пиздец от Кингсли, придурок.       Гарри усмехнулся — коротко, беззвучно, впервые за этот бесконечный день.       — Знаю.       Парни вышли из комнаты Гарри, плечом к плечу, всё ещё заряженные током невысказанного. Они шли в сторону медблока, чтобы проверить раненных. Воздух в коридоре казался густым и тяжёлым, пропитанным запахом антисептика, крови и тревоги. Дверь в медотсек была приоткрыта. Оттуда доносились приглушённые голоса и прерывистое, хриплое дыхание людей, борющихся с болью.       Внутри царила напряжённая, выстраданная тишина. Гермиона стояла у стены, вцепившись пальцами в собственные локти, её взгляд был прикован к зашторенной койке. Лицо её было маской, но по дрожи в сжатых челюстях было ясно, что её фасад вот-вот треснет.       Рядом с ней, у самой двери в процедурную, металась Джинни. Её рыжие волосы были растрёпаны, а на щеках горели яркие пятна гнева и беспомощности.       — Это мой брат! — её шёпот был резким и полным ярости. — Я имею право ему помочь!       Андромеда Тонкс, стоявшая на пороге, как суровый страж, покачала головой. Её лицо, обычно спокойное, сейчас было жёстким от усталости и ответственности.       — Нет, Джинни. Не в этот раз. Проклятие, что наложили на Рона, выжигает нервы. Нужна не сила, а ювелирная точность. Твои эмоции… — она сделала паузу, подбирая слова, — они сейчас не помощник, они — помеха.       За спиной Андромеды, в глубине палаты, у койки Рона, стояли Нарцисса и Дафна Гринграсс. Они работали молча, их движения были синхронными и отточенными. Нарцисса, бледная, но собранная, держала его ногу в стабилизирующем поле, а Дафна, её лицо было сосредоточным и пустым, тонким лучом своей палочки выжигала остатки тёмной магии из обугленной плоти. Воздух над раной дрожал от жара.       Вся группа замерла в ожидании — Гарри и Драко в дверях, Гермиона у стены, Джинни, всё ещё кипящая от бессилия. Они были просто зрителями в этой тихой драме, разворачивающейся под скупым светом ламп. Исход был неизвестен, а единственным звуком, нарушающим тишину, было тяжёлое, прерывистое дыхание Рона и тихие, деловитые шаги лекарей, сражающихся за его жизнь. Прерывистое дыхание Рона и тихие приказы лекарей лишь подчеркивали тишину.       Уизли не находила себе места. Она металась от стены к двери и обратно, ее пальцы бессознательно комкали край мантии, а взгляд то и дело устремлялся к занавешенной койке с немым вопросом и яростью.       — Он... сильный, — неуверенно начала Гермиона, но голос ее предательски дрогнул, и она замолчала, снова вцепившись в свои локти.       — Да, — отозвался Гарри, чувствуя жгучую неловкость. Он хотел сказать что-то ободряющее, но все слова казались пустыми и фальшивыми на фоне того, что происходило за занавеской. — Он... Рон, он всегда выкарабкивается.       Джинни резко обернулась к ним, и в ее глазах стояли слезы гнева, которые она отчаянно сдерживала.       — Выкарабкивается? — ее голос сорвался на высокую, дрожащую ноту. — Его нога... вы видели его ногу? Она выглядела как... как обугленное полено! — рыжая снова отвернулась, сгорбив плечи, и прошептала так тихо, что это было едва слышно. — Я не могу просто стоять здесь. Я не могу...       Драко, до этого молча наблюдавший с каменным лицом, неожиданно сделал шаг вперед. Он не смотрел на Джинни, его взгляд был устремлен куда-то в пространство.       — Моя мать, — произнес он ровным, лишенным эмоций тоном. — Она одна из лучших, если кто-то и сможет вытащить его из этого... так это она.       Это была сухая, безличная констатация факта, но в ней была странная доля правды, которая, казалось, на мгновение остудила пылающую ярость Джинни. Она не ответила, лишь сглотнула и снова уставилась в пол, но ее плечи чуть-чуть расслабились.       Неловкость снова повисла в воздухе, еще более густая. Они исчерпали свой скудный запас утешений. Осталось только ждать. И в этом ожидании не было ничего, кроме страха и чувства полнейшей беспомощности.