Солдатами не рождаются, ими умирают

      Гермиона вошла первой, её взгляд сразу нашел койку в углу, отгороженную серой занавеской. Дафна Гринграсс стояла рядом, её пальцы быстро и профессионально складывали окровавленные бинты. Она встретилась с Гермионой взглядом, и в её глазах не было ничего, кроме усталой пустоты, профессиональной констатации факта.       — Крововостанавливающее и снотворное, — тихо, без эмоций, сообщила Дафна, смотря за спину Гермионы. — Но он не хочет спать, отказался.       Она кивнула в сторону столика с пузырьками, взяла свой поднос с окровавленными инструментами и вышла, бесшумно скользнув между Гарри и Джинни.       И тогда они все увидели, Рон лежал, прислонившись к подушкам, лицо серое, в крупных каплях пота. Его глаза были открыты, но взгляд казался стеклянным, устремлённым куда-то в узоры на потолке. Одеяло было наброшено на него, и его левый бок и правая нога образовывали привычный, пугающе знакомый контур. А вот с левой стороны одеяло резко обрывалось, опадая на матрас ровно там, где должно было быть бедро.       Гарри замер на пороге, его рука бессознательно сжала край занавески. Рыжая, шагнувшая было вперёд, резко остановилась, будто наткнувшись на невидимую стену. Из её горла вырвался короткий, подавленный звук.       Драко, стоявший сзади всех, не изменился в лице. Он лишь медленно перевёл взгляд с пустоты под одеялом на лицо Рона, а потом на Гарри, оценивая урон, как всегда. Но его рука, что была в кармане, сжалась так, что ноготь большого пальца впился в ладонь.       Первой пришла в себя Гермиона. Она сделала шаг, потом ещё один, её сапоги глухо стучали по каменному полу. Она подошла к койке и посмотрела на Рона.       — Сука, — едва слышно выдохнула она. В этом слове не было злобы. Только сокрушительная, вселенская усталость и признание поражения. Признание того, что война снова забрала своё, и на этот раз навсегда.       Уизли медленно перевёл на неё взгляд. Его губы дрогнули в попытке улыбнуться, отчего получилась жуткая, кривая гримаса.       — Эй, — его голос был хриплым, рваным. — Гермиона, не переживай. Теперь... теперь мне не придётся покупать разные носки. Экономлю, понимаете? — он попытался рассмеяться, но это превратилось в короткий, болезненный кашель.       Джинни фыркнула, но звук вышел больше похожим на всхлип. Она подошла к другой стороне кровати и схватила его руку, сжимая её так, будто боялась, что его унесёт невидимым течением.       — Идиот, — прошептала Уизли, и слёзы, наконец, потекли по её лицу, оставляя блестящие дорожки на запылённой коже. — Ты конченый идиот, Рон.       Поттер подошёл к изголовью, он не смотрел на отсутствующую ногу, не могу туда взглянуть, взор был устремлен только в глаза Рону.       — Фред, — хрипло проговорил Рон, встретившись с ним взглядом. В его глазах читался немой вопрос и готовность к худшему.       — Жив, — тут же отрезал Гарри, голосом, не терпящим возражений. — Мы его найдём. Обещаю.       Это была ложь, отчаянная и необходимая. Но все в этой комнате, включая Рона, сделали вид, что верят. Драко, так и не подойдя ближе, проговорил с своего места, его тембр голоса был нейтральным:       — Современные протезы, Уизли, почти не отличаются от настоящих. Магические, с обратной связью, будешь бегать быстрее Поттера.       Рон коротко кивнул, закрыв глаза. Казалось, эта сухая, практичная информация успокоила его больше, чем все обещания и слёзы.       Гермиона стояла и смотрела на него. На его сжатую ладонь в руке Джинни, на его лицо, искажённое болью и попыткой шутить. И в её голове, поверх этого горя, поверх вины, поверх усталости, чётко и методично, как гул барабанов перед казнью, стучало: «Две недели. Четырнадцать дней. Две недели. Четырнадцать дней». Этот отсчёт был её личным проклятием, долгом, приговором. И глядя на искалеченного друга, она понимала — цена за любую информацию, уже заплачена. И она должна идти и собирать долги.       Грейнджер наблюдала за ним. Неподвижная, как каменная глыба, в то время как внутри всё превращалось в вихрь. Она пыталась поймать взгляд Рона, найти в его стеклянной мути хоть что-то знакомое — насмешку, упрямство, удивление. Но видел он сейчас что-то своё, что-то далёкое, куда им с их словами не дотянуться.       Нужно было что-то сказать. Обязательно. Какое-то правильное, тёплое, сильное слово, которое склеит осколки, остановит кровь, вернёт плоть и кость под это уродливо провисшее одеяло. Она всегда знала, что говорить.       «Держись, Рон». Нет. Глупо. Бессмысленно. За что держаться? За обрубок?       «Всё будет хорошо». Ложь. Наглая, ядовитая ложь. Ничего хорошего уже не будет. Никогда.       «Мы с тобой». А что это меняет? Её присутствие не отрастит ему ногу. Её слова не вырвут Фреда из лап Пожирателей.       В голове стоял шум из мыслей, её внутреннего голоса и воспоминаний. Звенело так, что хотелось закричать, чтобы заглушить этот внутренний вой. Она слышала, как Джинни что-то шепчет, слышала ровный, бесстрастный голос Малфоя о протезах, слышала собственное сердцебиение — громкое, неровное. Но всё это было как будто из-за толстого стекла. А сквозь этот стеклянный барьер пробивался другой звук. Чёткий, металлический, как стук затвора винтовки.       «Тринадцать дней. Двенадцать дней и двадцать три часа. Двенадцать дней и двадцать два часа»       Этот отсчёт наслаивался на хриплое дыхание Рона, на биение его сердца, которое она почти физически чувствовала в воздухе. Каждый удар — тик, каждый его вздох — так. И с каждым тик-таком время, данное ей Кингсли, таяло. Искалеченный друг здесь, в этой комнате, был жутким напоминанием: чтобы остановить это, чтобы никто больше не терял ног, не терял братьев, она должна идти туда, в сырую комнату с единственной лампой.       К Пэнси.       Образ Паркинсон — бледной, с синяками, но с тем же дерзким вызовом в глазах — на мгновение проступил поверх измождённого лица Рона. Гермиона моргнула, и видение рассеялось, оставив после себя вкус пепла и железа на языке.       Она чувствовала, как её маска — собранного офицера Грейнджер, даёт трещины. Прямо сейчас, под взглядами самых близких людей. Её пальцы, спрятанные в карманах плаща, дрожали. Она сжала их в кулаки, короткие ногти впились в ладони, пытаясь болью вернуть себе контроль. Вернуть ту холодную, безэмоциональную ясность, что позволяла ей выживать все эти годы.       Она открыла рот, не зная, что выйдет. Вышел лишь сдавленный, сорвавшийся звук, нечто среднее между стоном и покашливанием.       — Рон... — снова начала она, и имя прозвучало хрипло и неуверенно.       Друг медленно перевёл на неё взгляд, и в его глазах на секунду проступило что-то вроде понимания. Не того дурацкого геройства, что он пытался изобразить, а простой, человеческой, животной боли. И в этом понимании было прощение, которого она не заслуживала. И это прощение обожгло её сильнее, чем любая ненависть.       «Она не знает ничего о Пожирателях,» — пронеслось в её голове, чистый, ледяной луч логики, пробивающий хаос.       «Сука», — снова подумала она, но на этот раз это относилось к ней самой.       Шатенка не могла больше здесь находиться. Этот запах боли, это прощение в глазах Рона, этот отсчёт в её голове — всё это сводило её с ума. Ей нужно было сбежать отсюда здесь и сейчас.       Гермиона заставила себя сделать последнее, что могла. Она подошла к койке, её движения были деревянными, будто она управляла чужим телом, как кукловод. Она протянула руку и сжала ладонь Рона, его пальцы были холодными.       — Держись, — выдохнула она, и это прозвучало как самое беспомощное слово на свете.       Шатенка наклонилась, и ее губы коснулись его вспотевшего лба. Кожа была влажной и горячей. Этот жест был прощанием, благодарностью, извинением — всем сразу и ничем конкретным.       Потом она выпрямилась, не глядя больше на своих друзей, и вышла за занавеску, покидая медотсек. Её шаги по коридору были быстрыми и резкими, пока она не зашла за первый же поворот, в глухую, нишу, скрытую от посторонних глаз.       И тут ее накрыло. Стена будто бы обрушилась. Воздух вырвался из легких коротким, судорожным всхлипом. Она прислонилась спиной к холодному камню, пытаясь вдохнуть, но горло сжалось, не пропуская кислород и спёртый воздух. Сердце колотилось где-то в висках, громко, бешено, выбивая тот самый проклятый ритм: тринадцать-дней-двенадцать-дней-одиннадцать-дней. Перед глазами поплыли пятна — пустота под одеялом, стеклянный взгляд Рона, воображаемые синяки на лице Пэнси.       Грейнджер сжала голову руками, пытаясь выдавить из себя этот ужас, но тело не слушалось, предательски сокращаясь быстрой, мелкой дрожью. Она скользила по стене вниз, на холодный пол, не в силах удержаться на ногах. Это была животная и неконтролируемая паника.       — Ma chère?..       Голос прозвучал как сквозь толщу воды. Гермиона не сразу поняла, что он обращен к ней. Кто-то опустился перед ней на колени, сквозь мутную пелену она увидела серебристые волосы, тонкие черты лица.       Флёр.       Она не задавала глупых вопросов. Не спрашивала «что случилось?». Блондинка просто взяла её ледяные, дрожащие руки в свои и прижала их к чему-то твердому и прохладному — к собственной груди.       — Дыши, — тихо, но уверенно приказала Флёр. — Дыши со мной. Смотри на меня.       Голос Делакур был якорем. Гермиона, захлебываясь, попыталась сфокусироваться на ее лице, на спокойных голубых глазах.       — Вдох, — Флёр сделала медленный, глубокий вдох, заставляя Гермиону инстинктивно повторить. Выдох был сдавленным, прерывистым. — Ещё. Plus lentement.       Одна рука Флёр продолжала держать её ладони, а другая легла ей на спину, между лопаток, твердо и тепло. Это прикосновение было уверенным. Оно будто говорило: «Я здесь. Ты не развалишься. Я не дам».       — Они сломали тебя, — прошептала Флёр, и в её голосе не было жалости, а лишь горькое понимание.       Гермиона закрыла глаза, и по её щекам, наконец, потекли слезы одновременно от эмоционального истощения и переизбытка чувств. Она не могла позволить себе плакать там, в палате, не могла позволить себе дрогнуть перед Пэнси. Но здесь, в полумраке коридора, в руках девушки, которая видела её крах и не отвернулась, она могла. Позволить себе эту минутную слабость.       Гермиона опустила лоб на плечо Флёр, и та молча приняла её тяжесть, продолжая гладить ее спину ровными, размеренными движениями, пока рваное дыхание Гермионы понемногу начало выравниваться, а счётчик в голове на секунду затих, заглушенный простым человеческим теплом.       Дрожь понемногу отступала, сменяясь ледяной, вымотанной пустотой. Дыхание выравнивалось, подчиняясь ритму, который задавала рука Флёр на ее спине. Гермиона медленно подняла голову, её щеки были мокрыми, а веки тяжёлыми.       Она отвела взгляд, внезапно ужасно смущённая этой вспышкой слабости, этим вторжением в личное пространство девушки, у которой и своих забот хватало.       — Спасибо, — выдохнула она, голос все еще хриплый и сорванный. Она попыталась отвести руки, но Флёр на секунду задержала их в своих, давая ей окончательно успокоиться. — И прости. Я не хотела... отвлекать тебя.       Делакур лишь покачала головой, её взгляд был мягким, но серьезным.       — Ты не мешаешь, Гермиона. Мы все несем одно бремя. Просто некоторые не позволяют себе испытывать эмоции. Слёзы — это нормально.       Француженка легко поднялась на ноги, не отпуская рук Гермионы, и помогла встать ей. Ноги немного подкашивались, но теперь земля снова чувствовалась под ногами.       — Ты куда? — спросила Флёр, всё ещё держа её за локоть, как будто боялась, что Гермиона снова рухнет.       Гермиона мотнула головой в сторону глухого конца коридора, где находился её кабинет.       — Работа. Отчёты.       Грейнджер знала, что Флёр не верит этому, но та лишь кивнула.       — Я провожу тебя.       Девушки медленно пошли по коридору. Флёр не поддерживала её открыто или навязчиво, но шла так близко, что их плечи чуть соприкасались, готовая в любой момент подхватить. Это молчаливое сопровождение было красноречивее любых слов.       У двери своего кабинета Гермиона остановилась и повернулась к ней.       — Я... всё. Спасибо еще раз.       Делакур смотрела на нее несколько секунд, её проницательный взгляд, казалось, видел все трещины на ее душе, весь тот ужас, что сводил с ума «самую умную ведьму её возраста». Она не стала ничего больше говорить, давать советов или утешений.       Вместо этого она мягко взяла Гермиону за подбородок, наклонилась и поцеловала в щеку. Губы были теплыми, а кожа пахла чем-то легким, цветочным — призраком другого мира, мира без сырости катакомб и запаха крови.       — Береги себя, ma chère, — снова прошептала она, как тогда в кабинете. И, развернувшись, ушла, её шаги тихо затихли в полумраке коридора.       Гермиона осталась стоять у двери, прикосновение к щеке горело, как единственное теплое пятно в ледяном море ее отчаяния. Оно было и утешением, и напоминанием. Напоминанием о чем-то хрупком, что все еще могло существовать, о чем-то, что она должна была защитить. Шатенка глубоко вдохнула, и её рука потянулась к ручке двери.       Дверь захлопнулась с тихим, но окончательным щелчком, отсекая девушку от внешнего мира, оставляя в подарок лишь гулкую, давящую тишину, в которой отдавался громкий стук собственного сердца. Гермиона прислонилась спиной к шероховатому дереву, позволив телу на мгновение обмякнуть, пока холодная поверхность двери проникала сквозь ткань мантии, пытаясь охладить огонь, пылавший у неё внутри. Она зажмурилась, но даже за закрытыми веками продолжали стоять образы — призрачные, навязчивые, выжженные на сетчатке болью и чувством вины.       Она оттолкнулась от двери и медленно, механически, пересекла комнату, её сапоги глухо стучали по каменному полу, нарушая зыбкое спокойствие кабинета. Движения были выверенными, отточенными долгой практикой — пальцы сами нашли в ящике стола смятую пачку и обычную зажигалку, что когда-то ей подарил Гарри. Первая затяжка оказалась горькой и спасительной; едкий дым заполнил легкие, на секунду затуманив сознание, перебив вкус крови и страха, застрявший комом в горле. Она курила с отчаянной жадностью, будто это был не никотин, а глоток чистого, неиспорченного воздуха, способный вернуть её к жизни.       Затем рука потянулась к знакомой бутылке с огневиски, стоявшей в углу стола — верному спутнику бессонных ночей и тяжёлых решений. Она не стала церемониться с бокалом, отпив прямо из горлышка, и грубый, обжигающий алкоголь медленно пополз вниз по пищеводу, разливаясь по животу тлеющим жаром, бессильным растопить ледяную глыбу, вросшую в самое нутро. Девушка стояла, оперевшись ладонями о край стола, и курила, и пила, и смотрела в потолок, не видя ни трещин, ни теней, а лишь калейдоскоп проклятых воспоминаний, сменявших друг друга с безжалостной чёткостью.       Перед её внутренним взором проплывал Рон — бледный, с испариной на лбу, с пустотой под одеялом там, где должна были его нога, а его попытка улыбнуться выглядела жуткой гримасой, криком души, которую уже сломили. Затем возникал Фред — его судьба была чёрной дырой, бездной неизвестности, где его могли пытать, ломать, унижать, а они, его друзья, были бессильны что-либо изменить, и эта беспомощность жгла сильнее огня. И над всем этим парил призрак Пэнси — её бледное, исхудавшее лицо, свежие синяки на запястьях, немой укор во взгляде и украденные поцелуи в лунном свете Астрономической башни, которые сейчас казались не спасением, а самой изощрённой пыткой. И где-то на фоне этого хаоса — Долохов, сломленный и окровавленный, с которым в это самое время работал Билл, и эта мысль вызывала новый виток тошноты, ведь каждый из них, прикасаясь к жестокости, терял часть себя.       Она сделала ещё одну затяжку, потом новый глоток огневиски, пытаясь смешать дым и спирт в нечто, способное заткнуть дыру в душе, но получалась лишь удушающая, горькая смесь, подчеркивающая одиночество. Её разум, всегда бывший главным оружием шатенки, острый и аналитический, теперь буксовал, выдавая лишь обрывки мыслей, не находя выхода из лабиринта, где каждый путь вёл к боли и предательству.       С резким, полным агрессии и ненависти движением она потушила сигарету, вдавив окурок в пепельницу с такой силой, что та жалобно зазвенела. Она снова подняла бутылку, но рука предательски дрогнула, и Гермиона, с силой выдохнув, поставила её на место. Ни дым, ни алкоголь не могли дать ей того, чего она так отчаянно искала — забвения или ответов. Они лишь сильнее оттеняли пустоту, зияющую внутри, и тяжесть выбора, что давила на плечи, как плащ, сшитый из тяжёлого металла.       И тогда, выпрямив спину, она открыла глаза. В них не осталось и следа недавней паники, лишь холодная, отполированная до блеска решимость, твердая, как сталь, и острая, как опасная бритва. Мгновение слабости прошло, его смыли слёзы и выжег огневиски.       Передышка закончилась. Грейнджер развернулась и вышла из кабинета, и её шаги теперь были твердыми, без тени сомнения. Она шла вершить правосудие или предательство. В её мире они давно стали синонимами.       Коридор встретил её сыростью и гулкой, зловещей тишиной, в которой лишь издалека доносились приглушенные шаги патруля и разговоров. Воздух, пахнущий влажным камнем, пылью и слабым, едва уловимым ароматом зелий из медблока, показался ей внезапно кристально чистым после удушья собственных мыслей.       Шатенка не спешила, её шаги по каменным плитам были размеренными, неторопливыми, каждый стук каблуков отдавался в тишине четким, металлическим эхом, будто отмеряя последние секунды перед точкой невозврата. Она шла, выпрямив спину, её взгляд, устремленный вперёд, был лишен всякого выражения.       Впереди, у развилки коридоров, замер у стены дежурный оперативник, молодой парень с поникшим лицом, на котором застыла привычная маска отстраненности. Увидев её, он чуть выпрямился, пальцы нервно перебирали рукоять палочки.       Гермиона остановилась перед ним, её голос, когда она заговорила, прозвучал низко и ровно, без единой нотки эмоций, будто она отдавала приказ о доставке канцелярских принадлежностей, а не человека.       — Приведите Паркинсон в допросную. Сейчас же.       Она не стала ждать ответа, не смотрела ему в глаза, чтобы прочесть в них осуждение, страх или, что было бы еще невыносимее, понимание. Произнеся эту короткую, роковую фразу, она вновь тронулась в путь, продолжая своё неспешное, похоронное шествие по коридору.       Грейнджер не оглядывалась, чувствуя, как за её спиной оперативник резко оживает и устремляется прочь, его торопливые шаги быстро затихают в лабиринте подземелья. Теперь они оба были шестеренками в механизме, который она сама и запускала.       Её путь лежал в ту самую комнату с единственной лампой и тяжёлой дверью, где пахло страхом, потом и отчаянием. С каждым шагом стены вокруг, казалось, сжимались, а воздух густел, наполняясь незримым ожиданием предстоящей встречи. Она шла навстречу своему долгу, своей боли, своему призраку. И в этой неторопливой, полной мрачного достоинства походке было нечто более страшное, чем любая ярость или отчаяние, — безмолвное, неотвратимое принятие судьбы. В какой-то степени Гермиона Грейнджер была фаталисткой.       Дверь в допросную закрылась за ней, и Гермиона осталась одна в знакомой давящей тишине. Комната была такой же, как всегда: голая каменная стена, стол, два стула, единственная лампа, отбрасывающая резкие тени. Воздух стоял спёртый, пахло озоном от недавно применённых защитных чар и подспудным страхом, въевшимся в камни.       Подойдя к столу, девушка положила на него свою палочку, поставив её точно параллельно краю. Затем расстегнула и сняла плащ, повесив его на спинку стула. Под ним оказалась простая тёмная рубашка, на плече которой тускло поблёскивал вышитый символ Феникса. Каждое движение было ритуальным, идеальным, будто тело действовало само по протоколу. И это было попыткой создать видимость контроля там, где внутри всё было перевёрнуто с ног на голову.       Гермиона стояла и ждала, уставившись на свою палочку, слушая, как её собственное сердце отстукивает ровный, неумолимый ритм. Время в комнате текло иначе, медленно и вязко.       Наконец, снаружи донеслись шаги — тяжёлые, грубые, и один лёгкий, шаркающий. Щёлкнули замки, дверь со скрипом отворилась.       Двое оперов, безликих в своих мантиях, ввели Пэнси Паркинсон и грубо усадили её на стул напротив стола. Руки Пэнси были скованы за спиной магическими оковами, глушившими любые попытки применить магию.       Грейнджер не смотрела на неё, пока оперативники не вышли, и дверь снова не захлопнулась. Только тогда она медленно подняла взгляд.       Пэнси сидела, чуть ссутулившись, но в её позе читалась не сломленность, а скорее усталое, вызывающее напряжение. На ней была серая роба — безразмерная футболка и такие же свободные штаны из грубой ткани, одежда заключённого, стиравшая всякую индивидуальность. Но даже это не могло скрыть её острых черт и насмешливого, пусть и уставшего, взгляда.       Грейнджер заметила свежие синяки. Жёлто-лиловый разлился у неё на скуле, другой отпечатался на тонкой кисти руки, что была за спиной. Гермиона замерла, её взгляд на секунду зацепился за эти отметины. «Кто?» Кроме неё, к Пэнси никто не приходил, Грейнджер лично подписала данный приказ. Значит, кто-то из охраны или она «споткнулась» по дороге в камеру.       Пэнси заметила этот взгляд. Её губы растянулись в кривой, безрадостной ухмылке.       — Что, Грейнджер? — голос был хриплым, но издевательские нотки в нём звучали громко и чётко. — Переживаешь, что твою игрушку помяли без твоего разрешения? Не волнуйся, ещё цела. Всё самое интересное на месте, — брюнетка намеренно скрестила ноги под столом, сделав непристойный намёк.       — Сука, — выдохнула Гермиона. Но в этом слове не было ни гнева, ни отвращения. Оно прозвучало, как констатация факта, усталое и обречённое.       — О, да, — Пэнси усмехнулась шире, обнажив зубы. — Твоя сука. По крайней мере, так раньше было, не помнишь? А теперь ты тут вся в своей ебучей мантии героя, а я… — она дёрнула плечом, — я в этом дерьме. Но знаешь что, Гермиона? От твоей мантии уже воняет трупами, кровью и дерьмом. А от меня — просто потом. Так что, может, я ещё не в самой худшей позиции, — Паркинсон откинулась на спинку стула, насколько позволяли кандалы, и её взгляд стал тяжёлым, изучающим. — Ну что, офицер? С чего начнём сегодня? Снова полезешь в мою башку, чтобы посмотреть, как я трахаюсь с тобой в воспоминаниях? Или сразу перейдём к делу и ты начнёшь меня бить? Выбор, блять, богатый.       Грейнджер делала вид, что не слушает все эти грязные слова, что слетали с губ её бывшей возлюбленной. Она постаралась сосредоточиться, снова прячась за свой ледяной фасад.       — С кем из Пожирателей ты поддерживала связь после побега? — голос Гермионы прозвучал ровно, как отлаженный механизм, выбиваясь из гулкой тишины. — Когда ты в последний раз видела своих родителей?       Пэнси фыркнула, её взгляд скользнул по потолку с преувеличенной, театральной скукой.       — О, родители... милые люди. Мамаша, наверное, до сих пор фантазирует о моем замужестве с Тео или моим дружком Драко, пока папаша пытает кого-то в подвале. Семейные традиции, знаешь ли. А я была занята, карьера, саморазвитие, сама понимаешь.       — Не шути со мной, Паркинсон, — холодно предупредила Гермиона, её пальцы сомкнулись на рукояти палочки.       — А что мне ещё делать? — внезапно резко парировала Пэнси. — Плакать? Умолять? Я уже проходила это, нет ничего скучнее.       Гермиона не ответила, она резко подняла палочку.       — Легилименс!       Сознание шатенки, остро и цепко, словно коготь хищной птицы, вонзилось в разум Пэнси. Но наткнулось не на твёрдый щит окклюменции, а на нечто иное — на бурлящий, стремительный поток, который не отталкивал, а затягивал, подкидывая обрывки, картинки, ощущения. Пэнси не сопротивлялась, она сама будто вела её. Видения нахлынули, сменяя друг друга с головокружительной скоростью, как кадры дешёвого фильма.       Уборщица. Запах хлорки, режущий нос. Пол в общественном туалете где-то во Франции, липкий от чьих-то экскрементов. Руки в рваных, резиновых перчатках, спина ноет от постоянного сгибания. Унижение, холодное и привычное, как утренний кофе.       Водитель такси. Ночные улицы Берлина, мелькающие огни. Вечно настороженный взгляд в зеркало заднего вида. Грубые, пьяные пассажиры, чаевые-гроши, которые приходилось прятать в ботинок. Постоянный страх, что в следующей машине окажется не маггл, а Пожиратель или член Ордена под прикрытием, который сможет узнать её под оборотным зельем.       Горничная. Пыльные комнаты дешёвых чешских хостелов. Посторонний пот на простынях, сперма, кровь, чужие волосы в раковине, использованные презервативы. Мольбы оставить чаевые, взгляд, устремлённый в пол, чтобы не встретиться с глазами тех, кто смотрит на тебя как на мусор.       Бармен. Липкая стойка бара в Амстердаме, запах перегара, пива, травки и сигарет. Грязные шутки, приставания, которые приходилось игнорировать, стиснув зубы, потому что иначе — увольнение, а за ним голод и улица.       Города мелькали, как открытки: Париж, Берлин, Прага, Амстердам, Афины, Рим... Профессии менялись, лица под оборотным зельем тоже. Но одно оставалось неизменным, единственной точкой опоры в этом калейдоскопе выживания.       Дафна. Вот они вдвоём в крошечной комнатке с протекающей крышей, ютятся на одной кровати, делясь скудным теплом. Дафна, бледная и уставшая, спит, положив голову на плечо Пэнси. Та неподвижна, её рука обнимает подругу, а взгляд устремлён в потолок, полный немой ярости и решимости. Шёпот Пэнси, едва слышный в памяти: «Я никого не боюсь, пока ты со мной».       Потом они делят ломоть чёрствого хлеба, и Пэнси отдаёт лучшей подруге большую часть, делая вид, что не голодна.       Затем они принимают душ под ледяной водой, и Паркинсон, стиснув зубы, первая подставляет плечи под обжигающе холодные струи, чтобы Гринграсс досталась хоть капля теплее.       Это не была романтика, это была верность. Близость лучших подруг, родственных душ и платонической любви. Единственный островок человечности в океане дерьма, через который они пробивались.       И сквозь все эти видения, сквозь боль и унижения, Гермиона чувствовала насмешливый, чуть ли не торжествующий посыл Пэнси: «Смотри, Грейнджер. Смотри, какую жизнь я выбрала вместо тебя. И знаешь что? Я ни разу не пожалела. Потому что там, с ней, я оставалась человеком. А ты? Кем ты стала здесь, в своих чистых катакомбах?»       Гермиона с силой вырвалась из разума Паркинсон, отшатнувшись назад. Она тяжело дышала, сердце колотилось где-то в горле. Перед глазами всё ещё стояли образы — вечно усталое лицо Дафны и насмешливый взгляд Пэнси, наблюдающий за ней из глубины её же собственных воспоминаний.       Паркинсон сидела, слегка побледнев, из носа у неё струилась тонкая струйка крови, что была платой за манипуляции с разумом. Но на её губах играла та самая, знакомая до боли, язвительная ухмылка.       — Ну что? — прошептала она, облизывая окровавленную губу. — Нашла то, что искала, офицер? Увидела всех моих «сообщников»? Они все там, в моей голове: уборщики, официанты, бармены, водители, прохожие, постояльцы. Хочешь, покажу их снова?       Грейнджер слегка пошатнулась, она почти не слышала, что говорила ей Паркинсон. Гул собственных мыслей снова занял её разум. Слова Кингсли прозвучали в её памяти с ледяной ясностью, заглушая даже отзвуки увиденных унижений: «Если она бесполезна — ликвидируем». Они висели в воздухе допросной, незримым, но самым настоящим оружием, направленным на Пэнси и на неё саму. Гермиона сглотнула ком в горле, пытаясь вернуть голосу былую твердость.       — Хватит игр, Пэнси. Один факт, всего один, я не прошу от тебя чего-то сверхъестественного. Имя, место, дата. Что-нибудь, что я могу проверить. Ты действительно хочешь умереть из-за гордости?       Пэнси рассмеялась, коротко и сухо.       — Умирать я не хочу. Но, видимо, у меня мало выбора. Разве что... — она наклонилась вперед, ее кандалы звякнули. — Ты можешь меня отпустить. Ну знаешь, по-старинке, как в маггловских сказках, что наверняка тебе читала мама.       — Ты знаешь, что это невозможно, — сквозь зубы прошипела Гермиона. Отчаяние подступало к горлу. Она должна была попробовать достать из неё хоть что-нибудь. Она резко взмахнула палочкой, произнося заклинание:       — Флиппендо!       Заклинание было намеренно ослабленным. Оно не швырнуло Пэнси о стену, а лишь резко откинуло ее вместе со стулом назад. Стул грохнулся на пол, Пэнси ударилась головой о камень, глухо ахнув и закрыв глаза. Это был не крик боли, а скорее звук ярости и унижения.       «Почему? Почему ты заставляешь меня это делать?» — кричал внутренний голос Гермионы, в то время как ее рука с палочкой оставалась неподвижной. Она смотрела, как Пэнси, стиснув зубы, пытается подняться, волоча за собой стул. В её глазах не было страха. Только ненависть и разочарование.       — Что дальше, Грейнджер? — хрипела Пэнси, с трудом поднимаясь на колени. — «Круцио»? Давай, попробуй. Покажи мне, чему ты научилась, служа своим новым хозяевам.       Это было выше её сил, Гермиона больше не думала, не анализировала. Она действовала на чистом, отчаянном порыве, желании докопаться до сути, до той правды, что могла бы все изменить. Она снова вскинула палочку, и на этот раз в ее голосе прозвучала не холодная команда, а сдавленная мольба.       — Легилименс!       И на этот раз Пэнси не повела её по коридорам своей памяти, полным лишений. Она распахнула перед ней дверь в их общее прошлое. Не для того, чтобы манипулировать, а чтобы ударить. Нанести этой выскочке Грейнджер последний, самый болезненный удар.       Астрономическая башня. Ночь, прохладный ветерок треплет непослушные волосы шатенки. Они стоят рядом, плечом к плечу, глядя на звезды. Неловкое молчание. Потом Пэнси поворачивается. Её взгляд серьезен, без привычной насмешки.       — Надоело притворяться, что я тебя ненавижу, — тихо говорит она и целует её. Первый поцелуй. Нежный, робкий, полный вопроса и надежды. Вкус ее губ — сладкий, как запретный плод. Гермиона помнит, как замерло сердце, как тело отозвалось всем своим существом.       Поздно вечером в библиотеке. Девушки нашли укромное место за библиотечными стеллажами. Прижимаются друг к другу, шепчутся, смеются над каким-то замечанием Снейпа. Пэнси целует её шею, и Гермиона закидывает голову, позволяя ей это, чувствуя, как по телу разливается тепло. Они прячутся от всего мира, создавая свой собственный, хрупкий и прекрасный.       Их первая ночь вместе. Не в роскоши, а в той самой гриффиндорской спальне на Рождественских каникулах на пятом курсе. Дрожащие пальцы, сбрасывающие мантии, стыдливый восторг, нежные прикосновения, которые говорили больше, чем слова. Потом — страсть, дикая и всепоглощающая. Пэнси и Гермиона не просто занимались сексом. Они любили друг друга, в этих воспоминаниях не было ни капли насмешки или игры. Только чистая, беззащитная нежность и всепоглощающее чувство, что ты, наконец, нашел свое место в мире. Девушки и вправду любили, как могли безумно, глубоко, отчаянно.       Гермиона вырвалась из ее разума с оглушительным внутренним криком. Она отпрянула от стола, её грудь вздымалась, по лицу текли слезы, которых она даже не ощущала. Она смотрела на Пэнси, сидящую на полу в серой робе, с кровью на губе и синяком на виске, и видела ту самую девушку с Астрономической башни. Девушку, которую она когда-то любила (любит?). Пэнси смотрела в ответ, и в зелёных глазах не было торжества. Только бесконечная, всепоглощающая усталость и печаль.       — Вот и все, Гермиона, — тихо сказала она. — Вот и все, что у меня есть. Никаких Пожирателей, никаких секретов. Только это, решай сама, что с этим делать.       Грейнджер стояла, не в силах пошевелиться, разрываясь между долгом офицера и криком своего разбитого сердца. Слова Кингсли «ликвидируем» звучали теперь не как приказ, а как приговор ей самой.       Слёзы всё ещё ядовито текли по её лицу, горячие и предательские, оставляя солёные дорожки на пыльной коже. Гермиона смахнула их грубым рукавом мантии, оставив на тёмной ткани мокрый развод. Дрожь в руках не утихала, а лишь нарастала, превращаясь в мелкую, неконтролируемую вибрацию. Она сжала кулаки, пытаясь вернуть себе хоть каплю контроля, но ледяная маска офицера Грейнджер дала трещину, и сквозь неё прорывалось нечто неуклюжее, уязвимое и отчаянное.       — Что ты знаешь о поддержке Волдеморта за границей? — её голос прозвучал хрипло, сдавленно, выдавая внутреннюю борьбу. Это был уже не допрос, а почти мольба.       «Дай мне что-нибудь. Хоть что-нибудь, чтобы оправдать тебя перед ними. Перед собой».       Пэнси, всё ещё сидя на полу, с насмешкой, в которой читалась бездонная усталость, покачала головой.       — Только слухи. Я жила в мире магглов, училась пользоваться всей этой поебенью типа телефона или телевизора. Я всегда меняла внешность и документы. Никто меня не знал, и я никого не знала. Я слышала только слухи, когда подпольно скупала зелья и всё.       — Ты врешь! — выкрикнула Гермиона, и её голос сорвался на высокой, истеричной ноте. В нём была не ярость следователя, а отчаяние человека, который видит, как последняя соломинка ускользает из пальцев. Она сделала шаг вперёд, её тень накрыла Пэнси. — После всего, что было! После всего, что я видела! Дай мне хоть что-то!       Она снова вскинула палочку, её движение было резким, судорожным.       — Легилименс!       На этот раз сознание Грейнджер врезалось в разум Пэнси с новой силой, не цепляясь за намеренно подставленные образы, а пытаясь прорваться глубже, в самые потаённые, незащищённые уголки. И она наткнулась на воспоминание.       Тёмная, промозглая комната где-то в Германии. Пахнет плесенью, табачным дымом и перегаром. Дафна стоит у окна, занавешенного грязной тканью, её плечи напряжены.       — Я не могу больше, Пэнс, — голос Дафны дрожит, но звучит твёрдо. — Бегать. Прятаться. Я не могу.       — Что? — брюнетка подходит к ней, её лицо искажено недоверием. — Что ты несешь?       —Я пойду к ним. В Орден, я сдамся.       — Ты сошла с ума?! — голос Пэнси срывается на крик. — Они сломают тебя! Они вырвут из тебя всё, а потом прикончат, как собаку!       — А здесь что? Мы сдохнем, как собаки! В грязи, в страхе! Я выбираю смерть на своей земле, а не в сточной канаве!       Пэнси рывком хватает Дафну за плечи, трясёт её. В её глазах — животный, панический страх потерять последнего близкого человека.       — Дафна, нет! Ты не пойдёшь! Я не позволю! Мы справимся! Мы всегда справлялись!       Паркинсон кричит, плачет, её тело бьёт дрожь. Это не та Пэнси, что язвит и насмехается. Это загнанный, отчаявшийся человек, цепляющийся за единственную нить, связывающую его с жизнью.       Гермиона, потрясённая этой откровенной, неприкрытой болью, попыталась копнуть ещё глубже, увидеть больше этой ссоры, найти в этой слабости хоть какую-то зацепку и это стало её ошибкой.       Пэнси почувствовала это вторжение в самую сокровенную, незаживающую рану. Её разум, до этого игравший и манипулировавший, вдруг сжался в тугой, раскалённый узел ярости и стыда. Окклюменция сработала не как изящный щит, а как грубый, слепой взрыв.       Шатенку с силой вышвырнуло из её сознания, она отлетела назад, ударившись спиной о край стола, и едва удержалась на ногах. В ушах зазвенело, в висках застучала адская боль.       Пэнси поднялась на колени, вся её поза выражала первобытную ярость. Лицо было искажено гримасой, в которой смешались боль, ненависть и унижение. Она впервые смотрела на Гермиону не как на следователя или бывшую любовь, а как на врага, совершившего самое страшное надругательство.       — Не смей! — её голос прорвался хриплым, сорванным шёпотом, полным такой немой ярости, что по коже побежали мурашки. — Не смей, Грейнджер! Ты не увидишь мою слабость! Никогда!       Девушки находились друг напротив друга, тяжело дыша, — одна, опёршись о стол, с лицом, что стянуло от слёз и потрясения, другая — на коленях на холодном камне, вся напряжённая, как струна, готовая порваться. Атмосфера между ними стала густой и тяжёлой, насыщенной всей болью их разбитого прошлого и беспросветностью настоящего. В этот момент не было ни Ордена, ни Пожирателей. Были только две девушки и пропасть между ними, ставшая вдруг абсолютно непреодолимой.       Гермиона оттолкнулась от стола, вытирая тыльной стороной ладони оставшуюся влагу с лица. Её дыхание всё ещё было сбитым, но в глазах, помимо слёз, загорелся новый огонь — ярости от собственного бессилия.       — Ты не можешь не знать, — её голос дрожал, но теперь в нём слышалась сталь. Она шагнула вперёд, заставляя Пэнси инстинктивно отклониться. — Ты что-то не договариваешь, Пэнси. Всегда что-то недоговаривала. Мелочь. Деталь. Что-то, что кажется тебе незначительным!       — Сука, я тебе всё сказала! — Паркинсон выкрикнула это, и её голос сорвался на высокой ноте беспомощности. Она попыталась встать, но кандалы и усталость заставили её осесть обратно на колени. — Я нихуя не знаю! Я сбежала от этой войны, чтобы не видеть, как мои родные и близкие погибают!       Брюнетка подняла на Гермиону взгляд, полный такой горькой, исчерпывающей правды, что у той на мгновение перехватило дыхание.       — Ты же знаешь, Грейнджер, — прошипела Пэнси, — если у меня стоит выбор между большим или меньшим злом... я предпочитаю не выбирать вообще. Я просто ухожу, я не героиня, я таракан, я всегда выживу, только сейчас я проиграла.       — Не говори так, — голос Гермионы стал тише, но в нём заплескалась странная, болезненная злость. Не на Пэнси, а на ситуацию, на войну, на саму себя.       — А что мне говорить? — Паркинсоон горько усмехнулась, её взгляд стал отстранённым, будто она смотрела куда-то далеко, за стены этой комнаты. — Я жалею, что не сдохла от бухла в Мюнхене. Лучше так, гниющая в каком-нибудь переулке, чем находиться здесь. Чем видеть тебя такой.       Эти слова ударили Гермиону больнее любого заклинания. В них не было желания умереть, а было признание тотального поражения и это признание задело в ней какую-то потаённую, уставшую боль.       — Заткнись! — резко крикнула она, снова делая шаг вперёд, её тень полностью накрыла Пэнси. — Ты просто хочешь, чтобы мне было больно! Чтобы я чувствовала себя виноватой!       — Может, тебе просто хочется верить, что я могу что-то знать? — Паркинсон парировала, и в её голосе внезапно появились нотки почти что жалости, которые были в тысячу раз унизительнее насмешек. — Чтобы всё это, — она мотнула головой, указывая на комнату, на их позиции, — имело хоть какой-то смысл? Чтобы твоя работа, твои допросы, твоё... предательство?.. были не напрасны? Но прости, Гермиона. Я тебе здесь не помощница.       Брюнетка замолчала на мгновение, опустив голову, а потом добавила уже совсем тихо, с горьким сожалением, глядя куда-то в пол:       — Надо было съебать в Америку или Австралию. Подальше, чтобы вы, суки, не нашли меня.       Это последнее, брошенное через плечо признание в собственном бегстве, в собственном страхе, стало последней каплей. В Гермионе что-то надломилось, вся её холодная ярость, что она выстроила за эти три года, всё отчаяние и чувство вины слились в один ослепляющий, неконтролируемый импульс.       Грейнджер не думала о последствиях. Не думала о долге, она думала только о той боли, что разрывала её изнутри, и о той боли, что она видела в глазах Пэнси. И она хотела, чтобы Пэнси почувствовала её точно также, по-настоящему. Её рука с палочкой взметнулась сама собой.       — Круцио!       Это не было тем сокрушительным проклятием, что она обрушивала на врагов. Оно было тоньше, острее, словно раскалённая игла, вонзающаяся в нерв, но от этого не менее мучительным.       Пэнси не закричала, из её уст только раздались нечленораздельные звуки. Тело резко выгнулось в неестественную позу, судорожно дернулось, ударившись о ножку стула. Из её сжатых губ вырвался сдавленный, хриплый стон. Глаза, полные шока и невыразимой обиды, на секунду встретились с глазами Гермионы.       И в этот миг Грейнджер поняла, что перешла черту, которую сама же и провела. Она не просто пытала пленницу, она пытала ту, которую когда-то любила. И в её глазах она увидела не ненависть врага, а предательство самого близкого человека.       Красный отблеск проклятия погас, оставив после себя оглушительную, звенящую тишину, разорванную лишь прерывистыми, хриплыми вздохами Пэнси. Она лежала на боку, согнувшись калачиком, её тело ещё мелко и беспорядочно дёргалось в отсроченных спазмах. Пощёчина, которую она получила от реальности, была куда болезненнее самого заклинания.       И тут волна отступила. Сознание вернулось к Гермионе с ледяной, сокрушительной ясностью. Она увидела сцену перед собой как будто со стороны: она стоит с дымящейся палочкой в руке, а у её ног корчится в немом страдании девушка, которую она когда-то целовала в лунном свете.       И на неё обрушилось всё разом снова.       Фред. Его хитрый подмигивающий глаз, который сейчас, наверное, полон страха или боли. Его судьба — чёрная дыра, в которую проваливается её надежда.       Рон. Пустота под одеялом. Его попытка шутить, которая резала слух больнее любого крика. Искалеченное тело её друга, которого был ей, как брат.       Пэнси. Та самая Пэнси, что сейчас смотрела на неё с пола, и в её глазах не было ненависти, там была рана. Глубокая, кровоточащая рана, нанесённая именно ей, Гермионой.       Гермиона Грейнджер не просто выполняла долг, она мучила свою любимую и стала тем, против чего когда-то сражалась.       Палочка выскользнула из её ослабевших пальцев и с глухим стуком упала на каменный пол. Звук эхом отозвался в гробовой тишине.       — Прости... — выдохнула она, и её голос был беззвучным шёпотом, полным такого ужаса и отчаяния, что слова казались бесплотными. Она медленно, как в кошмаре, опустилась на колени перед Пэнси, не смея прикоснуться. — Прости, я не... я не хотела.       Паркинсон перевела дух, её тело наконец перестало биться в конвульсиях. Она с трудом подняла голову. На её губах дрожала всё та же кривая, жутковатая улыбка, но до глаз она так и не дошла. В них стояла непрожитая боль.       — Ничего, — прохрипела она, и её голос звучал разбито. — Всё равно... скоро всё закончится. Так или иначе. Война, допросы... эта ебучая жизнь. Всё имеет свойство заканчиваться, Грейнджер, даже боль. Особенно боль.       Паркинсон попыталась подняться на локоть, но рука дрогнула, и она снова рухнула на холодный камень.       — Просто... в следующий раз, когда захочешь поцеловать меня, может, выберешь другой способ? — она испустила короткий, безрадостный звук, похожий на кашель. Это была попытка шутки. Последний бастион её гордости, но в нём слышалась такая бездна усталости и смирения, что у Гермионы снова подступили слёзы.       Грейнджер сидела на коленях перед ней, не в силах пошевелиться, раздавленная грузом собственных поступков. Давление было физическим, будто вес катакомб обрушился ей на плечи. Фред, Рон, Пэнси. Их боль, их искалеченные судьбы — всё это было на ней, она была офицером, лидером, тем, кто должен был нести ответственность. И вместо этого шатенка ломала тех, кого должна была защищать.       Гермиона закрыла лицо руками, но образы не исчезали. Пустота под одеялом Рона. Насмешливый взгляд Фреда. И сейчас — поломанная, но не сломленная Пэнси на полу, шутящая о смерти.       И в этот момент Гермиона Грейнджер, героиня войны, офицер разведки, почувствовала себя окончательно и бесповоротно проигравшей.