Солдатами не рождаются, ими умирают

      Гарри сидел в своей комнате, хотя это было слишком громкое слово для сырого угла катакомб, где втиснули койку, стол и пару полок. Никаких окон, никакого неба, только камень, гул воды внизу и треск редких факелов в коридоре. Он чувствовал себя пленником, которого спрятали от мира.       Поттер сжал в руках старый «Пророк» и снова прочитал заметку о разгромленной деревне. Пожиратели устроили резню. Орден знал, Орден не вмешался. Драко сообщил о ловушке, и совет решил не рисковать. Гарри ненавидел эти слова: «стратегия», «целесообразность». Для него это означало только трупы и ещё больше крови на совести. В дверь постучали, Гарри отозвался хрипло:       — Что?       Дверь приоткрылась, и в проёме появился Люпин. Уставший, постаревший, его лицо было изрезано морщинами, волосы поседели, но голос оставался мягким.       — Гарри, — сказал он и вошёл, прикрыв за собой. — У нас есть разговор.       — Опять? Что ещё я сделал не так? Не так смотрел? Не так дышал? — Гарри бросил газету на стол.       Люпин не стал садиться, только опёрся о косяк.       — Ты нужен нам.       — Я это уже слышал, — отрезал Гарри. — «Ты символ, Гарри. Ты надежда». А по факту? Сижу тут, пока другие идут умирать.       — Именно поэтому, — перебил его Ремус спокойно. — Если ты погибнешь, погибнет всё. Люди должны знать, что ты жив, что ты с ними. Что у войны есть лицо, кроме их собственных потерь.       — Лицо, но не человек, да? — Гарри сжал кулаки.       — Завтра сюда придёт корреспондент, — Люпин посмотрел прямо на него.       — Что? — брюнет отшатнулся, будто его ударили. — Ты серьёзно? Сюда?       — Да. Её проведут тайно, никто лишний не узнает.       — Кто? — Гарри скривился.       — Рита Скитер.       Воздух будто стал гуще, Поттер вскинулся, едва не опрокинув стул.       — Вы издеваетесь? Эта сука писала обо мне всякое дерьмо, какое только могла! Она перевирала каждое слово! И теперь вы хотите привести её сюда?       — Это приказ Кингсли, — сказал мужчина твёрдо. — Ты дашь интервью.       — Нет! — резко выкрикнул Гарри. — Я не буду её марионеткой!       Люпин вздохнул, и впервые за разговор в его взгляде мелькнула усталость, смешанная с жалостью.       — Гарри, это война. Здесь у нас нет роскоши выбирать, нравится нам это или нет. Скитер отвратительна, но она умеет одно — делать так, чтобы люди читали. Твои слова выйдут завтра в «Пророке» и дойдут до самых глухих деревень. Люди снова поверят.       — Поверят во что? В то, чего я не говорил? В то, чего не делал? — Поттер сел обратно, но руки дрожали.       — В то, что у них есть шанс, — тихо ответил Люпин. — А это важнее всего.       Повисла тяжёлая пауза, факел в коридоре треснул, и запах гари пробрался в комнату. Гарри сжал кулаки до боли, стиснул зубы, но ничего не ответил. Люпин выпрямился и направился к двери, уже выходя, он бросил:       — Завтра утром. Подготовься.       Дверь захлопнулась, оставив Гарри в гулкой тишине. Он уставился в стену, ощущая, как внутри всё кипит. Казалось, его снова заковали в цепи, только теперь это были не враги, а собственные союзники.       Поттер метался по комнате, как зверь в клетке, узкие стены казались ещё ближе, потолок давил. Он прошёлся от койки к двери и обратно уже в десятый раз, не находя, куда деть руки. Схватил газету со стола, смял её и бросил в угол, потом поднял, расправил и снова скомкал.       Злость кипела, распирала грудь, но и выхода у неё не было. Всё, что ему оставалось, — ходить кругами по своей норе и слушать, как капает вода где-то в глубине катакомб.       Люпин. Человек, который когда-то показал ему, как вызывать Патронуса. Который был связью с отцом и матерью, с крестным, с теми, кого Гарри потерял. Люпин, у которого в глазах всегда была усталость, но и спокойствие, тогда он казался опорой, а сейчас тюремщиком.       Гарри сжал кулаки, он помнил, как подростком смотрел на Ремуса снизу вверх, верил каждому слову. А теперь каждое его слово звучало как приговор: «Ты символ. Ты обязан». Не человек, а знамя; не друг, а средство.       Больно было даже думать, что это говорит именно он, тот, кто лучше всех должен понимать цену потерь. Люпин потерял Джеймса, Сириуса, сам всю жизнь был изгнанником. И всё равно теперь он говорит Гарри: «Сиди в катакомбах, улыбайся в газетах, жертвуй собой ради образа».       Гарри остановился у стола, упёрся руками в дерево. Лоб вспотел, дыхание было тяжёлым, ему хотелось закричать, расколотить этот грёбаный стол, снести стену, пробить себе путь наверх — к воздуху, к свету, к бою.       Но вместо этого он стоял здесь, в подземелье, как дурацкий талисман, который достают из сундука только тогда, когда нужно показать всем: «Смотрите, наш герой жив. У нас всё под контролем». Он тихо выругался, опустил голову.       И впервые за долгое время ощутил, что ненавидит не только врагов, но и сам Орден, который делает с ним то же самое, что делал когда-то Дамблдор — держит в стороне, скрывает правду, решает за него.

***

      Поттер проснулся рано. Катакомбы в это время были тише обычного, только редкое капанье воды в темноте и хриплое дыхание кого-то за стенкой. Гарри лежал, уставившись в потолок, и чувствовал, как пустота давит на грудь сильнее, чем собственное тело.       Ночью он почти не спал, всякий раз, закрывая глаза, видел Люпина — того Люпина, что учил его Патронусу. «Сконцентрируйся на самом счастливом воспоминании». Тогда это помогало. А сейчас? Что выбрать? Город сожжён, некоторые друзья мертвы, Гермиона сидит в катакомбах с каменным лицом. Хогвартса больше нет. Какой, к чёрту, Патронус?       Он сел, протёр лицо ладонями и долго сидел на краю койки. Сил подниматься не было. Потом заставил себя натянуть чистую рубашку — хотя что значит «чистую» в катакомбах? Потёртая, пахнущая гарью ткань, выглаженная как попало. Волосы не слушались, он даже не пытался их уложить. Он умылся, почистил зубы. Взгляд в треснувшее зеркало только подтвердил — он не герой, не «выживший мальчик», а загнанный солдат с кругами под глазами.       Парень налил в жестяную кружку воды, отпил, она была тёплой, с металлическим привкусом. Заставил себя сделать несколько глотков, будто готовился к какому-то важному ритуалу.       «Интервью», — вспомнил он, и в груди всё снова сжалось. Смешно: идти разговаривать с Ритой Скитер казалось тяжелее, чем сражаться лицом к лицу с Пожирателями.       Он встал, застегнул мантию и посмотрел на себя в зеркало ещё раз. Отражение уставилось обратно — злое, измученное.       — Символ, — пробормотал Гарри себе под нос. — Чёртов, блять, символ.       Он сжал кулаки и вышел в коридор, туда, где его уже ждали. Гарри уже ненавидел это утро. Коридоры катакомб были заполнены привычным холодом и запахом плесени, факелы чадили, капли воды срывались с трещин. Он шёл за Люпином по длинному проходу, и шаги отдавались гулким эхом.       — Она уже здесь, — сказал Люпин. В голосе чувствовалась сдержанная усталость, будто он тоже не хотел этого.       И действительно, у входа в один из залов стояла Рита Скитер. Взгляд Гарри сразу зацепился за неё — слишком яркая, чужая для этого подземелья. На ней была мантия цвета изумруда, переливавшаяся в свете факелов, массивные украшения блестели так, будто их только что отполировали. От неё пахло духами, тяжёлыми и сладкими, которые перебивали гарь и запах человеческих тел. Скиттер, Поттер и Люпин вошли в зал. Она улыбнулась, обнажив блестящие зубы.       — Ну вот он, наш золотой мальчик, — протянула Рита, доставая блокнот и перо. — Герой войны, спаситель Британии. Какая честь!       — Давайте без этого, — глухо сказал Гарри, сев на стул.       — Конечно, конечно, — кивнула она, но глаза её скользнули по нему так, словно он был трофеем, усаживаясь напротив него. — Я здесь, чтобы дать людям правду. Они хотят знать, чем живёт Гарри Поттер. Как он готовит себя к последней битве и что он чувствует, — Скитер сделала театральную паузу, перо зависло над блокнотом. — Скажите, Гарри, — голос её зазвенел громче, чем нужно, будто она уже репетировала фразы для печати, — каково это, прятаться в катакомбах, пока ваши друзья гибнут в Польше?       Слова ударили в грудь, Гарри почувствовал, как в голове загудело, но он стиснул зубы.       — Я здесь не по своей воле, — сказал он резко. — Совет решил, что так лучше.       — Ах, Совет! — Рита вытянула губы, будто слово было кислым. — Значит, вы жертва обстоятельств? Вас держат взаперти, хотя вы хотите быть там, в бою? Так и напишем: «Гарри Поттер рвётся к победе, но его удерживают союзники».       — Я этого не говорил, — процедил Гарри.       — Но это же правда, не так ли? — блондинка чуть наклонилась вперёд, улыбка её стала острее. — Вы недовольны их решениями. Возможно, вы даже не доверяете своим товарищам? Гермионе Грейнджер, например.       Гарри резко шагнул к ней, но Люпин встал рядом, положив руку ему на плечо.       — Рита, — холодно сказал он. — Придерживайтесь фактов.       — Конечно-конечно, — пропела она, но в глазах плясал огонь. Перо быстро чертило строчки. — Итак, Гарри, если не Гермиона, то кому вы доверяете в этой войне? У вас есть лидер? Или лидер — это вы?       Гарри смотрел на неё с ненавистью. Он хотел выбить перо из её рук, разорвать блокнот, выкинуть её из катакомб. Но слова всё равно вырвались:       — Я не лидер. Я просто хочу, чтобы это всё закончилось. Чтобы люди перестали умирать.       — Прекрасно, — с удовлетворением кивнула она. — «Гарри Поттер: Я доведу войну до конца». Это именно то, что нужно людям услышать.       Гарри закрыл глаза, чувствуя, как его сердце колотится в ярости. Он понимал: всё, что он скажет, будет перекручено, а он всё равно обязан говорить.       — Скажите, Гарри, — Рита медленно повернула перо в пальцах, — вам не стыдно? Люди умирают, а вы сидите в катакомбах. Многие шепчутся, что вы прячетесь. Что вы боитесь. Каково быть «героем», которого охраняют лучше, чем любого министра?       Гарри почувствовал, как к горлу подступает тошнота. Брюнет сжал губы, постукивая пальцами по колену.       — Я не прячусь, — процедил он. — Это не мой выбор.       — Но вы же соглашаетесь? — перебила она, улыбаясь. — Иначе вас здесь не было бы. Значит, согласны. Согласны, что лучше быть символом, чем воином.       — Заткнись, сука, — сорвалось у него.       Люпин напрягся, но ничего не сказал. Рита, словно смакуя каждую секунду, наклонилась ближе.       — Расскажите, Гарри, каково это — знать, что на ваших руках кровь? Дин Томас, Колин Криви, Седрик Диггори, Перси Уизли… список бесконечен. Все они умерли, потому что были рядом с вами. Потому что верили вам. Не боитесь, что и нынешние ваши друзья скоро пополнят этот список?       Поттер вскочил, стул с грохотом ударился о каменный пол.       — Хватит! — голос сорвался на крик. — Они знали, на что идут! Я никогда не просил никого умирать за меня!       Рита довольно приподняла брови, перо стрекотало быстрее.       — Прекрасно, прекрасно… «Я никогда не просил никого умирать за меня». Какая драма, какая сила! Люди полюбят это.       Гарри шагнул вперёд, но Ремус встал между ними.       — Довольно, — сказал он твёрдо. — Интервью окончено.       — О, но я уже получила всё, что нужно, — протянула Рита сладким голосом, пряча блокнот в сумку. — Газета выйдет завтра и Британия снова увидит своего героя.       Она щёлкнула пальцами, поправляя причёску, и, даже не взглянув на Гарри, направилась к выходу. Её каблуки стучали по камню слишком звонко для этого места, словно издевались над тишиной катакомб.       Когда дверь за ней закрылась, Гарри сжал кулаки до боли и выдохнул сквозь зубы:       — Я её убью. Клянусь, я её убью.       — Она отвратительна. Но она делает то, что мы не можем, — Ремус устало посмотрел на парня.       Гарри обернулся к нему, глаза горели от ярости:       — Она не напишет ни капли правды. Нихуя!       Люпин не ответил. Он только коснулся его плеча и тихо сказал:       — Завтра поймёшь, что это работает, — мужчина ушёл, оставив Гарри в гулкой пустоте.       Он опустился обратно на стул, тяжело дыша. Казалось, катакомбы сдавливают стены ещё сильнее. Он ударил кулаком по столу, отчего чернила расплескались, капли упали на старые отчёты.       — Чёрт, — прохрипел он и закрыл лицо руками.

***

      Газету бросили на его стол вместе с утренним пайком, жестяной кружкой тёплой воды и куском чёрствого хлеба. Гарри даже не притронулся к еде: взгляд сразу вцепился в первую полосу.       «МАЛЬЧИК-КОТОРЫЙ-ВЫЖИЛ КЛЯНЕТСЯ: Я ДОВЕДУ ВОЙНУ ДО КОНЦА»       Под заголовком красовалась его фотография — чёрно-белая, где лицо выглядело мрачным и упрямым. Рита, конечно, знала, какой кадр выбрать. В её руках даже его злость превращалась в красивую картинку. Гарри распахнул газету и первые строки резанули взгляд зелёных глаз:       «Я никогда не просил никого умирать за меня, но я поведу их до конца».       «Люди должны знать, что у них есть шанс».       «Я готов к битве, даже если придётся пожертвовать собой».       — Я этого не говорил, — выдохнул он в пустоту. — Я этого, блять, не говорил!       Поттер перевернул страницу. Там было ещё хуже: Рита вставила фразы о том, что Гарри якобы сомневается в Совете, что Гермиона для него «как сестра», что Орден «полностью един» и «не допустит новых жертв». Всё это звучало так гладко, будто их война была героическим маршем, а не цепью грязных сделок и сожжённых деревень.       Гарри вскочил, скомкал газету и швырнул её в стену. Бумага отскочила и упала на пол, распластавшись заголовком наружу. Он прошёлся по комнате, потом снова поднял её, разорвал на куски и бросил обратно. Но легче не стало, в груди только сильнее сжималось. Они сделали из меня знамя.       Он вспомнил слова Люпина: «Завтра поймёшь, что это работает». Работает? Да, наверно. Люди в деревнях будут читать, верить, что их «герой» готов умереть за них. Они снова пойдут в бой, а он? Он сидел здесь, в катакомбах, заложник своей фотографии на обложке. Гарри врезал кулаком по столу, чернила расплескались.       — Чёрт возьми… — прошипел он. — Я не герой, я, вашу мать, человек.       И тут же понял, что ему нужно видеть Гермиону. Если кто и мог понять, каково это, быть маской, а не собой, то только она.       Он вышел из своей комнаты, хлопнув дверью так, что каменные стены отозвались гулом. В коридоре пахло гарью и плесенью, где-то капала вода, отовсюду доносился шелест шагов и гул голосов. Орден жил своей жизнью, слишком громкой для подземелья.       Гарри шёл быстро, почти не глядя по сторонам. Люди оборачивались, кто-то шептал: «Поттер», кто-то пытался заговорить. Он не отвечал, сжимал скомканные клочки газеты в руке так крепко, что пальцы побелели.       Коридоры вывели его к двери в кабинет Гермионы. За ней было слышно скрип пера и шелест страниц, характерный ритм, который он знал ещё со школы. Она снова рылась в бумагах, снова закопалась в данные, чтобы не думать о том, что происходит вокруг.       Гарри остановился у двери всего на секунду. Тяжело вдохнул, как перед дракой, потом распахнул дверь без стука.       Гермиона сидела за столом, вокруг — груды пергаментов, стопки старых папок, архивные записи. Лицо сосредоточенное, губы сжаты в тонкую линию. Она поднимала глаза только чтобы проверить ссылки и цифры, потом снова писала.       Её холодная маска была привычной: офицер Ордена, железная и собранная.       Гарри влетел внутрь, бросил остатки газеты на стол. Листы распались, обложка с заголовком «мальчик-который-выжил клянётся» развернулась прямо перед ней.       — Вот, смотри, — сказал он глухо, но в голосе дрожала ярость. — Это пиздец. Они сделали из меня куклу.       Гермиона подняла взгляд. На миг он показался стеклянным, как всегда, но в глубине что-то дрогнуло.       — Я этого не говорил, Гермиона! Я, сука, ни слова из этого не говорил!       Она медленно положила перо, скрестила руки и посмотрела на него сверху вниз, будто он был школьником, который не сделал домашку.       — Добро пожаловать в войну, Поттер, — холодно сказала она. — Здесь все мы куклы.       — Да пошло оно нахуй, — рявкнул он, подойдя ближе. — Ты не понимаешь! Они взяли мои слова и превратили их в пропаганду. Теперь каждый маг в Британии думает, что я готов умереть за них.       — Разве не так? — отрезала Гермиона.       — Ты серьёзно, блять? — Поттер замер, уставился на неё.       — А что? — её голос звучат отстранённо. — Мы все тут живём так, будто умрём завтра. Ты не исключение.       — Я не хочу быть их ебучим символом! — выкрикнул он. — Я хочу воевать, быть там, рядом с вами, а не улыбаться на страницах газеты!       — А я хочу, чтобы войны не была и жить обычную жизнь. Снова быть в Хогвартсте и… — сорвалось у неё внезапно, слишком резко. Маска треснула, и в глазах мелькнула боль. — Но мы не получаем то, что хотим.       Повисла тяжёлая тишина. Гарри впервые увидел, как она дрожит. Её железная маска съезжала, и за ней — измученная, настоящая Гермиона.       — Ты думаешь, я железная? — продолжила она тише, но срывающимся голосом. — Я тоже хочу смеяться, жить, вспоминать. Но если я позволю себе это каждый день, я сломаюсь, тогда сломается всё.       Гарри вжал кулаки в стол. Его дыхание сбилось, злость кипела, но вместе с ней было понимание.       — Чёрт… — прошептал он, глядя ей в глаза. — Ты права.       Грейнджер отвернулась, быстро вытерла глаза тыльной стороной ладони.       — Забудь, что я это сказала, — сухо бросила она и снова потянулась к перу.       Но в комнате уже висело что-то новое. И Гарри понял: впервые за долгое время Гермиона показала, что она живая.       Друзья замолчали, Гарри уже хотел уйти, но Гермиона вдруг откинулась на спинку стула, порылась в нижнем ящике стола и достала бутылку янтарного цвета.       — Флёр притащила, когда мы собирались в Польшу, — сказала она. — Я так и не открыла.       Шатенка поставила бутылку на стол, достала два грубых стакана, какие здесь использовали для воды.       — Садись. Раз уж мы оба ненавидим этот ёбаный день, давай сделаем вид, что его не было.       Гарри молча опустился на стул напротив. Гермиона разлила. Они выпили молча, одним глотком. Горло обожгло, дыхание стало тяжелее. Она закурила, зажав сигарету в тонких пальцах. Дым поднялся к низкому потолку.       — Я курю меньше, — заметила она сухо, словно оправдывалась. — После ранения легкие сволочи, протестуют.       — У меня тоже всё внутри протестует, — буркнул он. Гарри взял стакан снова.       — Привыкай. Это будет ещё долго, — Гермиона усмехнулась краем губ, стряхнула пепел в пепельницу.       Второй глоток дался легче. Гарри вдруг понял, что им не нужно говорить. Они просто сидели вдвоём, пили, делили сигаретный дым и молчали. И этого было достаточно: в катакомбах, где каждый день смерть, это молчание было честнее любых слов.       Гермиона протянула ему сигарету:       — Попробуй.       — Я же не курю.       — А ты и не герой, помнишь?       Он усмехнулся и всё же взял. Затянувшись, он откашлялся и вернул подруге сигарету. Гарри посмотрел на неё, вертя пустой стакан в руках, потом вдруг сказал глухо:       — Когда вы выходите наружу… я каждый раз боюсь, что вы не вернётесь вовсе.       Гермиона посмотрела на него через сигаретный дым. Долго молчала, потом протянула руку и коснулась его ладони. Тепло её пальцев было неожиданным.       — Мы тоже боимся, Гарри. Но кто-то должен выходить.       — Ты и Драко, и Рон… все. А я тут, как идиот. Просто жду. Это жрёт меня изнутри, — он крепче сжал ладонь шатенки.       Гермиона сдвинулась ближе, положила сигарету в пепельницу и коснулась его плеча.       — Ты не идиот. Ты держишь этот чёртов Орден. Ты не понимаешь, но люди живут только потому, что верят, что ты есть.       — А ты? — он вскинул глаза. — Ты веришь?       Она задержала взгляд. Улыбнулась уголком губ, устало, но искренне.       — Я верю в то, что мы сдохнем быстрее, если ты полезешь в самую жопу первым.       Друзья тихо рассмеялись. Грейнджер встала, Поттер тоже. Гермиона положила ладонь ему на затылок и сжала, как делают друзья на поле боя. Гарри ответил тем же, коротко обнял её за плечи, уткнувшись лбом в её висок.       В катакомбах снова стояла тишина, кроме их дыхания и впервые за долгое время оба почувствовали: они не одни.