Солдатами не рождаются, ими умирают

      Гермиона снова жила по расписанию, спустя пару недель после того, как её ранили, она вернулась к привычному ритму: отчёты, книги, допросы, редкие часы сна на жёсткой койке. Казалось, что именно порядок держал её на плаву, если остановиться хотя бы на минуту, если позволить себе слишком долго смотреть в тишину катакомб, начинали расползаться мысли, и вместе с ними возвращалась боль — в голове, в груди, во всём теле. Словно шрамы не только на коже, но и внутри.       Курила она меньше, после ранения табак больше не шёл так легко, горло резало, лёгкие будто протестовали. Иногда она тянулась за пачкой, но откладывала, выбирая привычный пергамент и чернила. Лучше уж допросный отчёт, чем кашель и табачная горечь.       Сегодня на столе лежала папка по Амикусу Кэрроу. Допрос вёл Люпин, он писал обстоятельно, сдержанно, не позволяя себе эмоций. Гермиона перелистывала страницы: показания, список проклятий, сухие схемы нападения. Та деревня — ещё одна точка на карте, которой больше нет. Пожирателям позволили разгромить её полностью. Никого из жителей так и не успели спасти. Человек Малфоя передал предупреждение, чтобы Орден не попал в ловушку, и это предупреждение, по сути, спасло шпионов Драко и солдат Ордена, но не тех, кто жил в домах, сожжённых до пепла.       На собрании, как рассказывали Драко и Гарри, — все ругались. Одни кричали, что нельзя больше полагаться на сведения Малфоя, другие настаивали, что это единственный канал, через который Орден вообще получает информацию о планах Пожирателей. Никто не пришёл к согласию, Гермионы там не было и , если честно, она благодарила за это обстоятельство. Она не хотела видеть перекошенные злостью лица, не хотела слышать, сколько жизней унесли те ублюдки.       Грейнджер чертила на полях аккуратные пометки, фиксировала детали, не позволяя себе застрять взглядом на цифрах погибших. Это было чем-то вроде защиты: если смотришь на имена и числа слишком долго, они начинают оживать, а у неё не осталось сил держать в голове чужие смерти.       Боль в груди не проходила, казалось, что сердце сжимает невидимая ладонь, оставляя в нём трещины. Иногда ночью оно колотилось так сильно, что Гермиона просыпалась в холодном поту и долго смотрела в потолок катакомб, пытаясь убедить себя, что это просто нервы. Она привыкла скрывать это. Ни Драко, ни Рон, даже Гарри — никто не должен был видеть, насколько она измотана.       На столе гасла свеча, в комнате пахло пылью, старым камнем и немного дымом, потому что даже одна затяжка за день въедалась в одежду. Она откинулась на спинку стула, потерла виски, мысли медленно возвращались туда, куда она не позволяла им идти. Имя, которое было запретом, всё равно всплывало сквозь усталость. Пэнси. Пока Грейнджер была без сознания и лежала в больничном крыле, Паркинсон постоянно приходила во снах. Она была, как заноза, что невозможно вытащить из бессознательного, травмированная психика Грейнджер всё ещё тянулась к этой девушке.       В пустоте катакомб её имя звучало особенно громко, будто его кто-то шептал рядом. Гермиона закрыла глаза, заставила себя сосредоточиться на строчках отчёта, чернила снова впитались в бумагу.       Она старалась жить по-прежнему, но внутри оставалась трещина, через которую всё время просачивались воспоминания. И никакая дисциплина не могла эту трещину закрыть.       Грейнджер потянулась за очередной папкой на полке, убирая прикосновением пыль под пальцами, обожжённый корешок зацепился за соседние бумаги. Она искала информацию по травам — редкое пособие, которое кто-то из старших оставил здесь, но вместо нужной книги на край стола скатилась маленькая коробка, глухо ударилась о дерево. Шкатулка.       Она даже не сразу поняла, что это, пальцы автоматически подняли лёгкий деревянный ящичек, обтянутый тёмной кожей. И тут же вспомнила — Гарри подарил её ещё до войны, сказал, что зачаровал специально для неё.       Грейнджер почти забыла о ней или сделала вид, что забыла. С тех пор как катакомбы стали её домом, всё, что связано с личным, лежало глубоко на дне, скрыто под отчётами и книгами. Теперь же шкатулка стояла прямо перед глазами, и не открыть её казалось невозможным. Гермиона провела пальцем по крышке, магия отозвалась лёгкой вибрацией, Гарри зачаровал её на прикосновение хозяйки.       Щелчок и крышка приоткрылась. Внутри стоял аромат, немного сладковатый, выветрившийся, но знакомый, и тонкие листки, перевязанные лентой: записки и письма, а сверху фотография. Она знала её наизусть, но каждый раз внутри что-то менялось, когда она видела это лицо.       Пэнси. Простыня соскользнула с одного плеча, грудь прикрыта лишь наполовину, будто специально — ни стыда, ни попытки спрятаться. Сигарета в пальцах, дым стелется вверх, изумрудные глаза прищурены и эта улыбка с насмешкой и дерзостью. Снимок был маггловским, Гермиона настояла на том, чтобы именно так, Пэнси тогда закатила глаза: «Ты же ведьма, Грейнджер, и тратишь время на эту дерьмовую хрень? Безнадёжная». Но несмотря на это Паркинсон позировала.       Гермиона провела кончиками пальцев по фотографии, будто кожа на бумаге могла отозваться теплом. Под снимком лежали записки, почерк Паркинсон был резким, наклонённым, неровным, сухие колкости вперемежку с тем, что разбивало сердце.       «Ты слишком много думаешь, Грейнджер. Но я тебя люблю за это. И ненавижу тоже».       «В следующий раз не приноси эти свои травяные палочки. Я достану нормальные».       «Знаешь, что самое страшное? Что я по тебе действительно скучаю. Вот дерьмо».       Гермиона читала строки снова и снова, и от этого становилось хуже. Казалось, что Пэнси сидит прямо здесь, в комнате, дымит своей сигаретой, косится в сторону и бросает эти слова, как тогда.       Шатенка откинулась в кресле, сжала виски пальцами. Чёртова шкатулка. Гарри, наверное, и предполагал, что так будет: что однажды она всё равно не выдержит и откроет её. Боль в груди вернулась, но не физическая, а эмоциональная, от которой не спрячешься ни отчётами, ни табаком. Война могла стереть всё, но не это, не её, Гермиона закрыла глаза и позволила себе провалиться в воспоминание.

***

      Тот вечер на Рождественских каникулах на пятом курсе. Большинство студентов уехали, коридоры Хогвартса пустели, и в спальне было особенно тихо. В спальне Гриффиндора было холодновато, от окна тянуло сквозняком, но Гермионе это даже нравилось, казалось, что свежий воздух вытесняет остатки хаоса последних месяцев.       На столе всё ещё лежали её книги, раскрытые конспекты, но внимание уже не возвращалось к текстам. Она сидела в халате на краю кровати, волосы спутаны, щеки розовые от недавнего жара, пальцы до сих пор помнили прикосновения Паркинсон и тепло её тела.       Пэнси откинулась на подушки, закутавшись в сбившуюся простыню, которая держалась на одном плече и вот-вот готова была соскользнуть. Сигарета горела в пальцах, дым вился к потолку. Она выглядела так, будто всё это было абсолютно обыденно — трахнуться с Гермионой Грейнджер среди зимних каникул, выкурить сигарету и ещё ухмыляться.       — Ну что, довольна, самая умная ведьма своего возраста? — Пэнси щурилась, выпуская дым.       — Ты за пять минут кончила, Паркинсон. Конечно, довольна, — ответила Гермиона с ледяной невозмутимостью, подтянув халат плотнее на груди.       — Блять, Грейнджер, да ты, оказывается, злее, чем я думала, — Пэнси фыркнула, хрипло засмеялась.       — Тебе стоит чаще думать, — парировала Гермиона. В её голосе не было ни капли смущения, только уверенная, едкая усмешка.       — Ха, – Пэнси вжалась затылком в подушки, отпустив дым вверх. — С твоими зубрильными лекциями я бы повесилась ещё в сентябре. Но, знаешь, у тебя есть талант... работать языком не только в разговоре.       — А у тебя талант, изображать из себя роковую женщину, сидя полуголой и с дешёвой сигаретой, — Гермиона не удержалась, улыбнулась краем губ.       — Дешёвой? — Пэнси возмутительно изогнула бровь. — Это французские, вообще-то.       — Пахнут так, будто их крутили на обычной промзоне.       Девушки засмеялись, смех прозвучал так непривычно громко в пустой комнате. Гермиона потянулась к ящику стола, достала из него маггловскую камеру, которую Пэнси всегда высмеивала.       — Серьёзно? — Паркинсон уставилась на неё, выпустив дым в сторону. — Ты ведьма, и ты достаёшь эту хрень после того, как я только что… – она махнула рукой на простыню и свои разъезжающиеся колени, — кончила.       — Именно поэтому, — Гермиона прицелилась, словно это было заклинание. — Нужно поймать момент.       Щёлк, вспышка фотоаппарата коротко осветила комнату.       — Бля, Грейнджер, — Пэнси закатила глаза, но уголки губ всё равно дрогнули. — Ты безнадёжна.       — А ты всё равно улыбаешься, —спокойно заметила Гермиона, убирая камеру.       На снимке получилась именно та дерзкая полуулыбка, которую Гермиона потом будет хранить в шкатулке. Простыня сползает, грудь наполовину обнажена, сигарета горит в пальцах. Глаза зелёного цвета прищурены, губы изогнуты в насмешке, но в этом есть и странная нежность.       Паркинсон затушила сигарету в чашке с недопитым чаем, наклонилась вперёд и потянула Гермиону к себе за халат.       — И всё равно, — прошептала она уже у самого уха, — ты сводишь меня с ума.       Гермиона прижалась к её губам, и колкость уступила место нежности, вкус дыма смешался с её дыханием, и в этом не было ничего правильного или логичного. Только они вдвоём, чужие, запретные, слишком настоящие в этот момент.       — Я всё равно тебя люблю, —сказала Пэнси вдруг, будто между делом. — Даже если ты чокнутая со своими книжками и маггловскими игрушками.       — Я тебя тоже, — Гермиона усмехнулась, но во взгляде карих глаз была та самая теплота, которую девушка напротив очень хорошо знала.       Поцелуй был медленным, каким бывают поцелуи после усталости и тепла, но Пэнси никогда не умела оставаться спокойной. Она прижалась ближе, простыня соскользнула вниз, оставив плечи и грудь открытыми, а ладонь она запустила под халат Гермионы, нашла грудь, приподняла и грубо сжала. Шатенка тихо выдохнула ей в губы, Пэнси ухмыльнулась, большим пальцем обвела сосок, а потом резко его сжала.       — Готова ко второму раунду, Грейнджер?       Гермиона дёрнула бровью, будто собиралась парировать так же, как в споре на семинаре, но только прижалась ближе, цапнула её за губу и прошептала с хрипотцой:       — Напомни мне, как именно ты пользуешься своим языком.       — Ах, ты сучка, — брюнетка толкнула Гермиону на спину, халат распахнулся, сползая на плечи. Пэнси накрыла её губы поцелуем жадно, грубо, врываясь внутрь, её рука скользнула ниже, к животу, пальцы дрожали от нетерпения.       Гермиона выгнулась навстречу, сжимая пальцами тёмные волосы Пэнси, вкус дыма всё ещё стоял на губах, но от этого было только жарче. Пэнси провела ладонью по животу Гермионы, ниже, к линии халата, и усмехнулась, когда та прикусила губу. Она медленно раздвинула полы халата, Гермиона дёрнулась, но не остановила. Пэнси скользнула вниз, оставляя поцелуи по шее, ключицам, животу.       — Паркинсон... — выдохнула Гермиона, когда её грудь снова оказалась во рту у брюнетки, сосок между зубами, язык скользил по нему настойчиво.       — Что? – ухмыльнулась та, отрываясь на секунду. — Я только начинаю.       Она двинулась ниже, не спеша, нарочно мучая, остановилась на животе, уткнулась носом, оставила мокрый поцелуй чуть ниже пупка. Гермиона стиснула простыню пальцами, дыхание стало рваным и тогда Пэнси раздвинула её ноги ладонями и посмотрела снизу вверх.       — Мерлин, Грейнджер, ты вся мокрая.       — Заткнись, — прохрипела Гермиона, но это прозвучало жалобно.       — Ага, конечно, — ухмыльнулась Пэнси, и в следующий миг её язык коснулся клитора.       Грейнджер резко выгнулась, тихий стон сорвался прежде, чем она успела прикусить губу.       — Вот так, — промурлыкала Пэнси, обхватывая её бёдра руками, удерживая, чтобы та не свела их.— Давай, моя сладкая, раздвинься шире.       Брюнетка водила языком по клитору кругами, иногда резко нажимала кончиком, иногда проводила плоской поверхностью от входа вверх. Ритм был то медленный, дразнящий, то быстрый, сбивающий дыхание.       — Бля, — вырвалось у Гермионы, когда Пэнси задержалась, щёлкнув языком посильнее.       — Тише, — с усмешкой бросила Паркинсон, оторвавшись на миг. — А то сбежится пол-Хогвартса смотреть, как твоя умная задница кончает мне на язык.       И снова прижалась губами, будто всерьёз собиралась довести её одним этим движением. Гермиона выгнулась, вцепилась в простыню, другой рукой ухватила волосы Пэнси. Тело дрожало, дыхание было сбивчивым, она не привыкла к такой потере контроля.       — Ты же хотела, чтобы я напомнила, — прохрипела Пэнси, когда вынырнула на секунду, блестя мокрыми губами. — Ну вот, смотри, мой язык неплохо работает.       — Заткнись и... продолжай, — выдохнула Гермиона, уже не пытаясь спорить.       Паркинсон усмехнулась, снова склонилась, и язык заскользил быстрее, глубже, точнее, пока Гермиона не начала задыхаться от собственных стонов. Язык Пэнси скользил по ней уверенно, ритм сбивал дыхание, но Гермиона ещё держалась. Пальцы сжимали простыню, тело выгибалось, а губы раз за разом прикусывали стон.       — Ты... — сорвалось у неё хрипло. — Ты издеваешься.       Паркинсон оторвалась на секунду, провела кончиком языка вдоль входа и ухмыльнулась, блестя влажными губами:       — А что, похоже?       Гермиона зажмурилась, приподнялась на локтях, щёки горели, волосы падали на лицо.       — Хватит дразнить, Паркинсон... Войди в меня.       Эти слова повисли в тишине спальни, и Пэнси на миг замерла. В её глазах мелькнуло торжество, то самое, что всегда выводило Гермиону из себя.       — Ах, вот как? — хрипло усмехнулась она. — Умница Грейнджер сама просит, чтобы я её трахнула?       — Хватит трепаться, трахни уже, — выдохнула Гермиона, голос дрожал от желания.       Паркинсон усмехнулась, провела ещё раз языком по клитору, и тут же вставила палец внутрь. Гермиона резко выгнулась, стон сорвался громче, чем она хотела. Пэнси накрыла её рот ладонью.       — Тише, моя девочка, — прошипела она, наклонившись к уху. — Или хочешь, чтобы все узнали, какая ты громкая, когда тебя трахают?       Паркинсон добавила второй палец, медленно двигаясь, она вновь спустилась вниз, чтобы стимулировать клитор языком. Гермиона дёрнулась, вцепилась в короткие волосы Паркинсон и прохрипела сквозь её ладонь:       — Быстрее...       — Скажи нормально, —ухмыльнулась Пэнси, убрав ладонь. — Что ты хочешь?       Грейнджер открыла глаза, встретилась с её насмешливым взглядом и, собрав остатки дыхания, выдохнула:       — Хочу, чтобы ты трахнула меня сильнее.       — Хорошая девочка, – мурлыкнула Пэнси, и пальцы её вошли глубже, резче, язык снова скользнул по клитору.       Тело Гермионы предательски задрожало, бедра сами раздвинулись шире, впуская её всё глубже. Каждый толчок отзывался стоном, каждый рывок языка сбивал дыхание, и уже не оставалось никакой защиты, только это чувство — близость и накатывающая волна, от которой хотелось кричать.       Пальцы Пэнси двигались всё настойчивее, язык скользил по клитору быстро, почти без передышек. Гермиона уже не могла держаться — каждый толчок отдавался в животе жаром, каждый круг по языку пробивал дрожью, она задыхалась, хватала воздух рваными глотками, ногти впивались в плечи Паркинсон.       — Бля, Пэнси, я… – голос сорвался, остальное потонуло в стоне.       — Давай, моя хорошая, —пробормотала Пэнси, не отрываясь.       Гермиона выгнулась, тело пронзила волна. Она зажала рот, но стон всё равно сорвался, низкий, отчаянный, пальцы Пэнси не остановились, наоборот, пошли быстрее, резче, а язык снова упёрся в набухший клитор.       — Чёрт, не... не останавливайся, — выдохнула Гермиона, сжимая её голову.       Оргазм накрыл снова, раньше, чем она успела отдышаться. Вторая волна шла поверх первой, мышцы сводило, дыхание сбивалось, тело дергалось в руках Пэнси, она захлебнулась криком, но не могла остановить ни себя, ни её.       — Смотри на меня, — хрипло приказала Пэнси, подняв глаза снизу, пальцы всё так же двигаясь внутри. — Хочу видеть твоё лицо.       Грейнджер открыла карие глаза сквозь смазанный туман удовольствия и в этот момент её накрыло в третий раз. Бёдра сами вжались в руку Пэнси, тело выгнулось дугой, волосы рассыпались по подушке. Это уже было нечто за гранью привычного, она никогда раньше не кончала так подряд.       — Мерлин... — только и выдохнула она, сваливаясь обратно в подушки.       Паркинсон медленно вынула пальцы, поднялась, усевшись на её бёдра. Смотрела сверху вниз с торжеством и какой-то странной мягкостью в глазах, губы блестели, будучи во влаге шатенки, дыхание тоже было тяжёлым.       — Вот так, — ухмыльнулась она. — Теперь ты знаешь, на что способен мой язык.       Гермиона задыхалась, щеки пылали, грудь вздымалась резко. Она всё ещё чувствовала, как внутри отзывается каждая клетка.       — Сука… — выдохнула она, но в голосе не было злости, только дрожащая нежность. — Ты убьёшь меня таким темпом.       Пэнси наклонилась, провела языком по её шее, облизнула солоноватый пот.              — Нет, Грейнджер, — прошептала она прямо на ухо. — Я тебя не убью, ты просто станешь зависимой, — она снова впилась в её губы, пока Гермиона всё ещё дрожала, не успев отойти от накрывших волн.       Губы Пэнси были горячими, влажными. Гермиона чувствовала солоноватый свой вкус на её языке, и от этого только сильнее кружилась голова, она вцепилась в её короткие волосы, притянула ближе, жадно отвечая на поцелуй.       Паркинсон усмехнулась сквозь их сцепленные губы, слегка прикусила нижнюю губу Гермионы.       — Чувствуешь? — хрипло прошептала она. — Это всё ты.       Гермиона не ответила сразу, только глубже втянула её в поцелуй, будто пыталась стереть её самодовольную ухмылку. Рука скользнула вниз, по простыне, обогнула талию Пэнси, остановилась на плоском животе, она погладила его медленно, будто проверяя, сколько ещё в ней самой осталось сил. Пэнси втянула воздух сквозь зубы. Брюнетка легла рядом с Грейнджер, ближе прижавшись к ней.       — Осторожнее, Грейнджер, — прошептала она. — Ты играешь с огнём.       — Я давно с ним играю, —парировала Гермиона, скользнув ладонью ниже, к её бедру.       Пальцы нащупали гладкую кожу, мягкий изгиб, Гермиона слегка сжала бедро, а потом повела рукой вверх, ближе к внутренней стороне. Она смотрела прямо в зелёные глаза напротив, и на этот раз в её взгляде было меньше привычной строгости, больше уверенной, хищной решимости. Пэнси дёрнулась, тихо выругалась:       — Бля, вот этого я и ждала.       Гермиона ухмыльнулась, раздвигая её бёдра шире, и снова потянулась к губам. Поцелуй вышел жадным, в нём не осталось ни капли скованности. Теперь она сама задавала ритм, и это явно заводило Паркинсон не меньше.       Пэнси застонала в её рот, когда пальцы Гермионы скользнули выше и задержались на вульве, едва касаясь, но ещё не входя.       — Дальше, — прохрипела она, прижимаясь сильнее. — Ну же, моя золотая.       — Терпение, Паркинсон. Ты ведь сама говорила, что второй раунд только начинается, — Гермиона чуть прикусила её губу, ухмыльнулась.       Грейнджер толкнула её назад, заставив лечь на подушки. Простыня сползла окончательно, открывая тело Пэнси, бледное, хрупкое и такое красивое одновременно.       — Твоя очередь, — прошептала Гермиона, скользнув пальцами по внутренней стороне бедра.       Пэнси ухмыльнулась, но голос у неё дрогнул:       — Думаешь, справишься?       — Я отлично учусь, — ответила Гермиона, и это прозвучало издевательски.       Она наклонилась, прижалась губами к груди Пэнси, обвела тёмный сосок языком и сжала зубами ровно настолько, чтобы та вскинула голову и выругалась. Ладонь скользнула ниже к влажности между бёдер, Пэнси застонала, выгнулась.       — Сука, не тяни, — выдохнула она.       Но Гермиона только усмехнулась и медленно ввела один палец, одновременно спустившись губами ниже, она целовала её живот, талию, и уже через секунду оказалась между бёдер. Язык коснулся клитора осторожно, дразняще, Пэнси всхлипнула, вцепилась в подушки.       — Да, вот так… — вырвалось у неё, а брови брюнетки изогнулись. — Чёрт, Грейнджер, не вздумай останавливаться.       Гермиона послушалась, но по-своему, она вывела ритм: палец внутри двигался глубже, а язык работал по клитору быстрыми, точными движениями. Пэнси вскрикнула, оперлась на локти, волосы падали ей на лицо.       — Чёрт возьми, я сейчас! — сорвалось у неё.       Гермиона добавила второй палец и сильнее прижалась губами к её клитору. Это было слишком для Паркинсон: тело дёрнулось, бедра сами пошли навстречу. Она кончила быстро, резко, сдавленно выкрикнув её имя.       Грейнджер не отстранилась, продолжая ласкать, пока судороги не прошли, только потом поднялась, вытирая влажные губы тыльной стороной ладони.       Пэнси упала обратно на подушки, тяжело дыша, щеки пылали. Она устало улыбнулась, но торжественно произнесла:       — Ну и где твои книжные заметки, Грейнджер? Запиши туда: «Паркинсон кончает от моего языка быстрее, чем спорит на семинаре».       Гермиона легла рядом, накрыла её простынёй и усмехнулась:       — А ты всё равно быстро сдаёшься.       Пэнси повернулась, ткнулась носом в её шею, обняла за талию.       — Заткнись, — прошептала она, всё ещё дрожа. — И целуй меня.       Грейнджер медленно поцеловала её. Девушки лежали, уставшие и обессиленные, простыня спуталась, книги на столе оставались забытыми. В комнате пахло дымом и потом, и всё это смешивалось с холодом зимы за окном.       Гермиона чувствовала, как сердце всё ещё колотится, как дыхание постепенно становится ровнее. Пэнси устроилась рядом, положив голову ей на плечо, обняла за талию, будто хотела вцепиться и не отпускать.       — Знаешь, — сказала она хрипло, глядя в потолок. — Это пиздец, Грейнджер. Ты сводишь меня с ума.       — Не думаю, что это новость, —Гермиона чуть улыбнулась, пальцами перебирая её короткие волосы.       — Нет, — Пэнси повернулась к ней лицом, в упор посмотрела. — Я серьёзно. Я, блять, люблю тебя.       Слова прозвучали просто, без пафоса, так же дерзко, как все её шутки, но в них не было фальши.       Гермиона на секунду задержала дыхание. Она смотрела на неё молча, и в этот момент даже привычная язвительность растворилась. Потом она мягко прижалась лбом к её виску.       — Я тебя тоже.       — Вот дерьмо… Я, похоже, попала, — Пэнси усмехнулась, выдохнула ей в шею.       Гермиона прижала её ближе, ощутила её тепло. За окном тихо хрустел лёд, в комнате было только их дыхание и слабый запах затушенной сигареты и в этот миг, среди зимней пустоты, им казалось, что войны нет, что завтра не наступит. Было только это: две девушки под одной простынёй, дерзкие слова и слишком честное «люблю».

***

      Гермиона захлопнула шкатулку слишком резко, будто отрезая воздух. В груди всё равно нечто болезненно сжалось, она сидела, глядя на гору отчётов, но не видела ни чернил, ни страниц.       Она помнила, как в самом начале их отношений всё казалось странным и нелепым. Как сама себе не верила: слизеринка, Паркинсон, бывшая злобная насмешница и задира. Но странность со временем сменилась на ощущение чего-то естественного, как будто это и должно было случиться.       Грейнджер помнила, как однажды спросила Пэнси прямо о буллинге и оскорблениях, о том, почему та вела себя именно так. И Пэнси ответила честно, без шутки или стёба: «Когда тебе с детства внушают о превосходстве крови и происхождения, начинаешь верить, что ты особенный. Но взрослея, понимаешь, что всё это — ебаная хуйня, и кровь ничего не значит. Что многие чистокровные семьи — всего лишь плоды инцеста и лжи.» Гермиону тогда поразило, что этот взгляд принадлежал чистокровной слизеринке и то, как она пришла к таким выводам.       Она помнила, как Пэнси сказала, что дразнила её в школе только потому, что хотела внимания. Хотела, чтобы Гермиона смотрела на неё, пусть даже со злостью.       Шатенка помнила, как они прятались в пустых классах, чтобы спорить и целоваться, как в начале отношений говорили слишком много: о книгах, о войне, о семьях, о вещах, которые было страшно произносить вслух. И как споры нередко заканчивались смехом, прикосновениями или поцелуями, а когда им случалось спать вместе, Паркинсон крепко обнимала шатенку со спины и вдыхала аромат кудрявых волос. Пэнси часто делала комплименты волосам Гермионы, как и в целом, её внешности.       Она помнила, что Пэнси как-то призналась: у неё фетиш на интеллект, и потому Гермиона всегда была для неё идеальной.       Все эти куски, разговоры, взгляды — они собирались в цельную картину, где Гермиона уже не могла отрицать: у неё были чувства. Настоящие, тёплые, искренние, те, которых сейчас, в катакомбах, не должно было существовать.       Грейнджер было проще не вспоминать, так она жила все эти три года. Прятала память о Пэнси глубоко, держала её за семью печатями. Занималась отчётами, допросами, книгами, позволяла себе существовать по расписанию, чтобы ни одно имя, ни одна улыбка не прорвались наружу.       Но сегодня защита дала трещину и память ударила с новой силой, вытащила наружу всё сразу: сигарету в пальцах Пэнси, простыню на её плечах, её дерзкие слова, смешок в полутьме, признание в любви, сказанное как шутка. Вспомнилось всё и стало хуже, чем когда-либо.       Она сжала ладонями лицо, пытаясь выровнять дыхание, но вместо этого почувствовала, как к глазам подступает влага. Слёзы катились по щекам, оставляя солёные следы, она пыталась остановить, но не смогла. Это было впервые за долгое время, когда она позволила себе плакать и от этого внутри стало только больнее, будто её предали собственные нервы, собственное тело.       Гермиона плакала тихо, беззвучно, но каждая капля была как признание: она живая, и память о Пэнси — самое настоящее, что есть в её жизни и никакая война, никакая работа в катакомбах не смогли это убить.       На столе по-прежнему лежали отчёты по Кэрроу. Чернила впитывались в бумагу, а Гермиона сидела, закрыв лицо, и впервые за года позволила себе сорваться, она пыталась унять дыхание, но горло сдавило так, что воздух резал изнутри. Слёзы жгли глаза, текли по щекам, собирались на губах солоноватым вкусом, Гермиона всхлипывала, уткнувшись ладонями в лицо, и каждый звук отдавался в гулких каменных стенах катакомб так, будто кто-то подслушивает её слабость. Она ненавидела себя за это: ненавидела за то, что позволила воспоминаниям прорвать плотину, которую строила годами, за то, что снова услышала в голове её голос, за то, что чувствовала до сих пор запах дыма в волосах Пэнси, её дыхание на шее, ту дерзкую улыбку.       В груди было ощущение, будто что-то выдирает изнутри. Боль в шраме от недавнего ранения отдавалась тупо, но настоящая боль жгла глубже — оттого, что Пэнси больше нет рядом. Три года она училась не думать об этом имени, три года выстраивала вокруг себя холодный панцирь и вот память решила добить её.       Гермиона вспомнила, как Пэнси говорила, что любит её, как они спорили, как смеялись, как прятались в пустых классах, как смотрели друг на друга так, будто весь мир рушился, но им было всё равно. И стало невыносимо оттого, что это прошлое, которое уже не вернуть. Губы дрожали, плечи тряслись, она закрыла глаза и позволила себе впервые за долгое время плакать по-настоящему, так, что дыхание сбивалось, а сердце гулко било в висках.       Каждая слеза была криком: за то, что война украла у неё годы, за то, что Пэнси осталась лишь в воспоминаниях и фотографии в шкатулке, за то, что чувства, которые должны были исчезнуть, только крепче вросли в неё. И всё же, вместе с болью, в этом было и облегчение, словно впервые за долгое время она позволила себе быть обычной девушкой, а не только офицером Ордена Феникса. Грейнджер уткнулась лицом в ладони и долго сидела так, пока слёзы не начали стихать.       Гермиона оставалась в том же положении, пока слёзы сами собой не иссякли, оставив после себя тяжёлую, вязкую усталость. Веки горели, в горле стоял ком, она втянула носом воздух, провела ладонью по лицу, стерев влажные следы, и долго смотрела на свои пальцы, будто ненавидела их за слабость.       Шкатулка всё ещё стояла на столе, приоткрытая. С фотографии Пэнси смотрела всё та же дерзкая полуулыбка, Гермиона протянула руку, но уже иначе: осторожно и холодно. Закрыла крышку, провела пальцами по тёмной коже, словно ставила последнюю печать, спрятала её в ящик стола, под груду сухих отчётов.       Она глубоко вдохнула, поправила волосы, поднялась, надо было вернуться в привычный ритм — холодный, собранный, непоколебимый и именно в этот момент в дверь постучали.       — Грейнджер, — позвал голос через камень, гулкий, но узнаваемый. — Тебя ждут в зале. Срочное собрание.       Гермиона закрыла глаза на секунду, будто собирая остатки воли в кулак, потом кивнула сама себе, выпрямилась и пошла к выходу.       Война не знала пауз. Даже если внутри ещё дрожало от слёз и воспоминаний, снаружи никто не должен был увидеть ничего, кроме холодной, непоколебимой Грейнджер.